Его пленница. На грани ненависти (СИ)

Глава 10. Ева

Четверг.

Утро.

Мы сидим за столом. Я, отец, Вадим — как всегда чёртов монумент молчания — и Тамара Васильевна с её вечным мягким взглядом, будто она одна тут ещё верит, что у нас семья, а не поле боя.

Отец отложил вилку, положил салфетку на стол и посмотрел прямо на меня. Его глаза — сталь.

— Я принял одно важное решение, — начал он. Голос низкий, спокойный, но в этой спокойности всегда прячется приговор. — В город возвращается Фёдор Астахов.

Я нахмурилась. Имя ударило, как холодный душ.

— Мам… ин психотерапевт? — слова вышли сдавленно.

— Да, — кивнул он. — Я решил, что ты будешь к нему ходить.

Я застыла.

— Что? — смех сорвался нервный, истеричный. — Но пап, зачем он мне нужен?

— Ева, — его голос стал ещё твёрже. — Он много помог матери. И поможет тебе. Ты не справляешься со своей злостью, со своей яростью. Тебе нужно учиться держать её в руках.

— В руках? — я резко оттолкнула тарелку, приборы зазвенели. — Ты серьёзно?! Мне нужно учиться держать себя в руках, потому что… потому что ты решил?!

— Я потерял жену, — его голос хлестнул, как удар. — И я не хочу потерять ещё и дочь.

— А я потеряла мать! — крик вырвался из меня, сорвался, с хрипом. Слёзы жгли глаза, но я не моргала. — И своим этим чёртовым решением ты мне не помогаешь, папа. Ты просто в очередной раз решаешь за меня, будто я вещь.

Он сжал челюсть, отвёл взгляд, будто это был конец разговора.

— Сегодня в три часа Вадим отвезёт тебя в клинику.

Слова упали, как приговор. Всё. Точка.

Я резко отодвинула стул. Ноги дрожали, но я поднялась.

— Спасибо за завтрак, — процедила сквозь зубы и вышла.

Поднималась по лестнице, а горло сжимало так, что дышать было больно. Я не видела ни Вадима, ни его взгляда — ничего. Только шаги, которые вели меня в комнату, где я держала весь хлам, который отцу всегда мешал.

Дверь хлопнула. Я кинулась к старой коробке в углу. Та самая, с мамиными вещами, которые я спрятала ещё тогда, когда он велел «убрать это дерьмо с глаз».

Пальцы дрожали, когда я сняла крышку. Запах. Её запах. Такой далёкий, выцветший, но настоящий.

Я достала альбом. Кожу обожгло. Черно-белые фотографии, выцветшие снимки, мама, смеющаяся, мама, которая держит меня на руках. Та мама, которая всегда была светом.

— Зачем ты меня оставила? — шёпот сорвался в пустоту, и он звучал так жалобно, что самой стало страшно.

Слёзы покатились сами, обжигали кожу. Я прижала альбом к груди, согнулась, и из горла вырвался всхлип.

— Без тебя… жизни нет, мам. Ты была как лучик… как солнце. Мне тебя так не хватает… — я задыхалась, слова утопали в рыданиях. — Они все вокруг пытаются меня ломать, делать из меня что-то другое. А я просто хочу тебя. Только тебя.

Комната была тихой. Только мои рыдания, только удары сердца, только этот альбом, который вдруг стал тяжелее всего мира.

И в тот момент мне казалось, что я снова маленькая девочка, потерявшая всё.

Я вцепилась в альбом так сильно, будто если отпущу — потеряю её окончательно.

Слёзы лились, капали на старые фото, размывая чернила. Я пыталась стереть их ладонью, но от этого только становилось хуже.

Мысли резали голову, одна за другой.

Какая была бы моя жизнь, если бы мама была жива?

Я видела, как мы сидим на кухне, как она смеётся, как говорит, что у меня красивые волосы, как поправляет мне воротник перед выходом. Я слышала её голос — тёплый, мягкий. Видела, как она спорит с отцом, но делает это с любовью, а не с холодом. Она бы не позволила ему запереть меня в золотую клетку. Она бы не допустила, чтобы я росла одна, с этой пустотой внутри.

— Если бы ты была здесь… — я выдохнула в тишину, и голос сорвался. — Я не была бы такой. Я не орала бы на всех. Не посылала бы отца к чёрту. Не дралась бы за каждую мелочь, как дикая. Я была бы нормальной, мам. Я… я была бы другой.

Грудь сжало, дыхание рвалось на части. Слёзы душили, я почти захлёбывалась.

— Но тебя нет. — Я ударила кулаком по альбому, закрыла глаза и всхлипнула так, что горло обожгло. — И поэтому я такая. Грубая.

Злая. Невозможная. Потому что внутри всё сломалось. Потому что тебя со мной нет.

Я рыдала. Настоящим, беззащитным, детским плачем, который я прятала все эти годы. Вся моя «стерва», вся броня, все оскорбления, которыми я отталкивала мир, сейчас обрушились и превратились в пыль.

Я всхлипывала, пока пальцы шарили по коробке, вытаскивали мамины вещи одну за другой. Платок с её духами, тетрадь с аккуратным почерком, бижутерию, которую она носила дома, когда не было гостей.

И вдруг наткнулась на фото. Её любимое. Она всегда держала его в рамке у кровати — на нём мы вдвоём, я ещё маленькая, с косичками, сижу у неё на коленях, а она смеётся так, что даже глаза щурятся.

Я провела пальцами по её лицу.

— Мам… — выдохнула я, и слёзы снова хлынули.

Фото дрогнуло в руках, я случайно перевернула его.

И замерла.

На обороте был её почерк.

Ровный, красивый, такой знакомый, что у меня сердце остановилось.

"Загляни под половицы. Те, которые лежат криво."

Я уставилась на эти слова. Долго. Сначала не понимая. Потом — дыхание перехватило, в голове словно щёлкнуло.

Я не верила глазам.

Сколько раз я держала эту фотографию? Сколько ночей смотрела на неё, засыпая? Сотни. Тысячи. И ни разу не заметила надписи.

— Как… — прошептала я, пальцы дрожали, словно фото стало горячим. — Как я могла этого не видеть?

Почерк мамы. Такой живой, будто она написала это вчера.

«Загляни под половицы. Те, которые лежат криво.»

Для кого это? Для меня? Для папы? Для кого-то ещё?

Но тогда… почему я нашла это сейчас? Почему не раньше?

Я прижала фото к груди, сердце билось так громко, что звенело в ушах.

Она что-то оставила. Что-то важное. Настолько важное, что спрятала в доме.

И теперь это было на мне. Найти.

Понять.

— Мам… что ты сделала? — мои слова утонули в тишине комнаты.

Я всё ещё сидела на полу, прижимая к себе фотографию, будто она могла ожить и вернуть мне маму.

Горло болело от слёз, руки дрожали, но я не могла оторвать взгляда от этих букв.

Щелчок.

Дверь распахнулась.

— Ева, — низкий голос прорезал комнату.

Я вздрогнула, резко прижала фото к себе сильнее, будто он мог его забрать.

На пороге — Вадим.

Высокий, мрачный, словно этот дом ему принадлежал больше, чем нам.

Он скользнул взглядом по мне, по коробке, по фотографиям, но ничего не сказал. Только нахмурился.

— Ты сидишь здесь уже полдня, — сказал он хрипло. — Время ехать в клинику.

Клиника.

Слово ударило по голове, будто плетью.

Я медленно поднялась, вытерла ладонью мокрые щеки, спрятала фото в коробку.

— Потрясающе, — выдохнула я с усмешкой. — Сначала ты меня будишь ведром воды, потом папа отправляет к психотерапевту. Лучший день в моей жизни.

— Двигайся, Лазарева, — не отреагировал он.

Я шагнула к двери. Сердце всё ещё колотилось от маминых слов, от тайны, от фото.

Но я пошла за ним.

Потому что выбора у меня, как всегда, не было.