Его пленница. На грани ненависти (СИ)

Глава 11. Вадим

Дождь моросил всю дорогу, тонкими, почти прозрачными линиями скатываясь по стеклу. Лобовое стекло ритмично подрагивало от взмахов дворников, а в салоне стояла глухая тишина. Не та, что спокойная. Тишина, в которой каждое дыхание — как звук, в которой даже мысль слышна слишком громко.

Я держу руль, смотрю вперёд. Ева сидит, уткнувшись взглядом в боковое окно, и я почти уверен — она не видит ни серых домов, ни людей под зонтами. Пальцы у неё скрещены на коленях, ноготь постукивает по ткани брюк, ритм сбивается, как пульс.

Я не пытался заговорить первым. Иногда молчание — лучший способ заставить человека выдать больше, чем он хотел бы. Но с ней этот номер часто не проходит. Она умеет молчать назло. И сегодня явно из таких дней.

В зеркале заднего вида отражаются только её волосы и профиль — спокойный на первый взгляд, но я слишком хорошо научился замечать, когда она играет в ледяную безразличность. Челюсть чуть напряжена. Губы сжаты. Плечи не опущены.

До клиники Астахова остаётся меньше десяти минут, когда она наконец шевелится. Медленно, будто решалась на это весь путь. Поворачивает голову, изучает меня так, словно ищет трещины под поверхностью. И потом спрашивает:

— Вадим… ты когда-нибудь думал… кем-то другим быть? Ну, не охранником.

Я бросил на неё короткий взгляд, вернул глаза на дорогу.

— А кто тебе сказал, что я только охранник?

— Ну, а кем ещё? — приподняла бровь, чуть разворачиваясь ко мне. — Бариста в кофейне? Учитель йоги?

Я усмехнулся.

— Представь себе, я мог бы быть кем угодно. Но в этой жизни я выбрал то, что умею лучше всего.

— И что это? — прищурилась она.

— Следить, защищать… иногда ломать челюсти. — Я пожал плечами. — А ты? Чем бы хотела заниматься, если бы могла выбирать?

Она отвернулась к окну, но уголок губ дрогнул.

— Не знаю… Может, художницей. Или… фотографом. Путешествовать, ловить моменты, а не сидеть в четырёх стенах.

— М-м, — протянул я, — то есть, бегать по миру с камерой, пока я за тобой таскаюсь и проверяю, чтобы тебя где-нибудь не продали в рабство.

Она фыркнула, едва не подавив смешок.

— Представила тебя с фотоаппаратом. В шортах. И панамке.

Я приподнял бровь, позволяя себе кривую усмешку.

— Панамка тебе пойдёт, Лазарева. Особенно, если я буду держать тебя за шкирку, чтобы ты в очередную историю не вляпалась.

Она хихикнула, пытаясь скрыть это ладонью, но я всё равно заметил.

Она всё ещё посмеивалась себе под нос, глядя в окно. Пальцы барабанили по колену в такт музыке, которой не было, и в этот момент она выглядела моложе — не той дерзкой, колючей Лазаревой, а почти… обычной.

Но километры таяли, и впереди уже виднелась серая громада здания, стекло и бетон, будто нарочно холодные.

— Мы приехали? — спросила она, голос уже стал ровнее.

— Почти, — ответил я, сворачивая к боковой парковке.

Она выпрямилась, разглядывая фасад, и я заметил, как в её взгляде мелькнула тень.

— Ненавижу больницы. И всё, что на них похоже.

— Это не больница, — сказал я, заглушая двигатель. — Здесь не режут и не зашивают.

— А что делают? — её глаза снова нашли мои.

— Лезут в голову, — ответил я без тени улыбки. — И вытаскивают наружу то, что ты обычно прячешь.

Она замерла, а потом фыркнула, но уже без прежней легкости.

— Тогда пусть готовятся. Моё «наружу» им в кошмарах приснится.

— Лазарева… — я чуть наклонился ближе, держась её взгляда. — Ты только не забудь, что здесь я всё равно рядом.

Её губы дёрнулись — не в улыбке, скорее в признании факта. Она коротко кивнула, будто это давало ей чуть больше воздуха.

Мы вышли из машины. Холодный ветер срезал остатки её смеха, оставив только тишину и ожидание.

Мы входим, и меня встречает запах антисептика и чего-то мятного, слишком чистого, чтобы быть настоящим.

За стойкой сидит женщина лет тридцати, в белоснежном халате, с аккуратным пучком и бирюзовыми ногтями, которые чересчур контрастируют с её холодной улыбкой.

— Вы к кому? — её голос ровный, почти механический, как у тех, кто привык говорить одно и то же по сто раз в день.

— К доктору Астахову, — отвечаю я, не сбавляя шага.

Она опускает взгляд в монитор, пальцы быстро пробегают по клавиатуре.

— А, да. Вам не нужно ничего заполнять, — бросает она без лишней теплоты. — Всё уже сделано за вас.

Потом поднимает глаза и смотрит прямо на Еву.

— Прошу, пройдёмте.

— А он? — Ева кивает на меня, и в её тоне явный намёк: я без него никуда.

— Он остаётся здесь, — спокойно отрезает медсестра. — Доктор принимает только один на один.

Я чувствую, как её плечо чуть напрягается, но руку она не двигает. Секунду она просто стоит, будто проверяет, что я скажу.

— Иди, — произношу я низко, так, чтобы слышала только она. — Я подожду.

Она бросает на меня быстрый взгляд — колючий, недовольный, но всё же отрывается и идёт за медсестрой. Её каблуки отбивают чёткий ритм по плитке коридора, пока звук не растворяется за дверью.

Я сажусь в одно из жёстких кресел у стены.

Часы на стене — белый циферблат, чёрные стрелки. Они тикают громко, слишком громко для тихого холла.

Проходит полчаса. Я успеваю проверить телефон, пролистать пару рабочих писем, вернуться к часам.

Пусто.

Час. Медсестра в третий раз проходит мимо, мельком бросив на меня взгляд, будто проверяет, всё ли со мной в порядке.

Всё — кроме того, что внутри уже начинает закипать.

Час тридцать. И в этот момент дверь кабинета наконец открывается.

Ева выходит — нет, не просто выходит. Выбегает.

Щёки покрасневшие, глаза блестят, тушь чуть размазана. Она пытается идти быстро, но плечи опущены, будто на них навалили груз, который она не в силах нести.

Я поднимаюсь на ноги сразу.

— Ева, — подхожу ближе, перехватываю её за руку. — Что случилось?

Она мотает головой, вырываясь, но не отвечает. Губы дрожат так, что ясно: если она скажет хоть слово, слёзы прорвутся сильнее.

— Эй, — я пытаюсь заглянуть ей в глаза, но она отворачивается. — Он что-то сказал тебе? Он тебя тронул?

— Нет, — выдыхает она хрипло, и это «нет» звучит так, что верить ему не хочется. — Просто… отвези меня отсюда.

Я медленно, очень медленно отпускаю её руку.

— Подожди здесь.

— Вадим, не… — начинает она, но я уже разворачиваюсь и иду к двери кабинета.

Дверь кабинета распахивается под моим плечом.

Доктор Астахов даже не успевает подняться. Сидит за столом в своём идеально выглаженном костюме, с этой мерзкой, ничего не выражающей миной.

— Вы… — начинает он, но я перехватываю.

— Я тот, кто не позволит вам вытирать об неё ноги, — бросаю, заходя так близко, что между нами остаётся меньше метра.

— Вы сейчас переходите границы… — его голос холодный, как будто он всё ещё считает себя хозяином положения.

— Границы, доктор, вы перешли, когда довели её до слёз, — я наклоняюсь чуть вперёд, опираясь ладонями на стол. — И знаете, кем вы мне сейчас кажетесь? Жалким, самодовольным уродом, который прячется за дипломами и умными словами, чтобы ковыряться в чужих ранах.

Он дёргается, но ничего не отвечает.

— Запомните, — мой голос падает до почти шёпота. — Ещё раз увижу, что она выходит отсюда в таком состоянии — и я приду сюда не разговаривать.

Я разворачиваюсь, толкаю дверь так, что она гулко бьётся о стену, и выхожу в коридор.

Ева стоит, всё так же прижав руки к груди. Глаза покраснели, но теперь в них появляется что-то ещё — смесь удивления и… опасного интереса.

— Ты ненормальный, — выдыхает она.

— Возможно, — отвечаю, беря её за локоть. — Но я хотя бы не урод.

Мы выходим на улицу. Воздух холодный, свежий, и это хоть немного остужает то, что всё ещё кипит внутри.

Я открываю перед ней дверцу машины. Она садится молча, скрестив руки на груди, и смотрит в окно, будто там есть что-то интереснее, чем я.

Я обхожу капот, сажусь за руль и запускаю двигатель.

— Куда мы едем? — спрашивает она, всё ещё не глядя на меня.

— Я тебя отвезу в одно место, — говорю спокойно, переключая передачу.

— Домой? — в голосе слышна усталость, смешанная с колючей надеждой.

— Нет, — угол моих губ чуть дёргается. — Там лучшее мороженое в Москве.

Она медленно поворачивает голову, смотрит на меня так, будто я только что предложил ограбить банк.

— Ты серьёзно? После… этого?

— Серьёзно, — подтверждаю. — Потому что если я сейчас отвезу тебя домой, ты закроешься в своей комнате, и я ещё неделю буду слышать, как ты швыряешься в стены своим настроением.

Ева прикусывает губу, явно сдерживая улыбку, и качает головой.

— Ты странный, Вадим.

— А ты только что это заметила? — отвечаю сухо, но краем глаза ловлю, как она едва заметно хихикнула.

Кафе маленькое, с витринами, за которыми выстроились десятки аккуратных горок мороженого всех цветов. Ваниль, фисташка, тёмный шоколад, ягоды, карамель… запах сладости окутывает сразу, как только мы заходим.

Я выбираю столик в углу — так, чтобы никто не мог подслушать или отвлечь.

Ева садится напротив, сбрасывает пальто на спинку стула, и тёмные волосы чуть рассыпаются по плечам.

— Ну, что будешь? — спрашиваю, просматривая меню.

— Всё, — отвечает она, не поднимая глаз.

— Всё? — я поднимаю бровь. — Думаешь, я готов тратить на тебя целое состояние из-за одного визита в клинику?

— Думаю, ты обязан, — она наконец смотрит на меня, и в этом взгляде уже не столько грусть, сколько вызов. — За моральный ущерб.

— За моральный ущерб тебе полагается шоколадное, — сухо отрезаю, но официанту всё-таки заказываю ей три вида — ваниль, карамель и фисташку. Себе — чёрный кофе.

Когда приносят заказ, она тянется за ложкой так, будто впервые в жизни ест сладкое. Маленький кусочек исчезает, и её губы чуть приоткрываются, чтобы поймать вкус.

Я отвожу взгляд, но внутри всё равно вспыхивает что-то ненужное.

— Ты всегда ешь так, будто хочешь свести кого-то с ума? — спрашиваю, не удержавшись.

— А тебя это сводит? — она делает вид, что это обычный вопрос, но я вижу, как у неё в глазах мелькает дерзкая искорка.

— Меня это раздражает, — говорю ровно. — Но, возможно, именно поэтому я всё ещё здесь.

Она смеётся. Честно, легко. И этот смех делает её красивее, чем всё мороженое в этом чёртовом кафе.

— Осторожнее, Лазарева, — предупреждаю я, откидываясь на спинку стула. — Я могу привыкнуть к тому, что ты не только колешься, но и смеёшься.

Она ковыряет мороженое, делает ещё один маленький, чертовски медленный глоток, и я ловлю себя на том, что снова смотрю. Не просто смотрю — рассматриваю.

Чёрт.

В ней есть это… умение быть кем угодно.

Сегодня — колючая, язвительная, готовая разорвать зубами.

А сейчас — просто девушка, которая сидит напротив меня с размазанным шоколадом на губах и смеётся, будто у нас нет за спиной ни вечеров, ни крови, ни опасностей.

И именно это меня бесит.

Потому что я вижу, что за её щитом есть нормальная, живая Ева.

Та, к которой можно было бы привыкнуть.

Та, которую я бы, возможно, даже смог пустить ближе.

И именно поэтому я хочу держаться от неё подальше.

Но, чёрт возьми, я уже почти не держусь.

В голове всё ещё горит воспоминание о том поцелуе на вечере.

Горячем, злой, рваном — таком, который до сих пор чувствуется на губах.

Я знаю, что должен был забыть его. Отрезать, как ржавый нож.

Но вместо этого каждое её движение заставляет меня представлять, как я перетаскиваю её через этот чёртов стол, задираю платье и делаю с ней всё то, что давно вертится в голове.

Сексуальная. Маленькая. Сука.

Она понятия не имеет, насколько близко я к тому, чтобы перестать играть в приличного.