Глава 16

Келл приходил к ней и на следующую ночь, и каждую ночь недели. Они отдавались своему чувству с той же страстью, но каждый раз Рейвен настаивала, чтобы он уходил к себе в спальню.

Странно, но она не хотела окончательно расстаться со своим придуманным возлюбленным, который и так стал гораздо реже посещать ее в сновидениях. А когда появлялся, был уже не таким близким и явным, но как бы за туманной завесой.

Это отдаление стало особенно заметным после того, как они с Келлом посетили один из шикарнейших в Лондоне домов греха — попросту говоря, бордель.

Разумеется, предложение Келла поначалу удивило ее и даже оскорбило. Однако он сумел привести довольно убедительные доводы в защиту своего предложения, с которыми нельзя было не согласиться. Кроме того, ей было просто любопытно.

— …Я думаю, — как-то заговорил он, когда они лежали в постели, только-только придя в себя после пылких объятий, — я думаю, что для тебя настала пора познакомиться с воплощением твоих фантазий другими людьми. И не во сне, а наяву.

— Что вы имеете в виду? — спросила она, еще не в силах отстраниться от его горячего тела, уже такого знакомого и желанного.

Он с готовностью объяснил.

— В центре Лондона существует знаменитый салон мадам Фуше, в котором желающие могут испытать исключительные плотские удовольствия, порою превосходящие все их фантазии. Изведать сами или понаблюдать за другими. Тебе после общения с твоим пиратом должны быть интересны фантазии других людей.

Рейвен приподняла голову с его плеча.

— Если вы хотите задеть меня, Келл… — начала она, но не стала заканчивать фразу, а продолжила: — Мои фантазии касаются одной меня, и я жалею, что поделилась с вами тем сокровенным, что случайно помогло мне хоть как-то скрасить тоску и одиночество на забытых Богом островах.

— И в мыслях не имел обидеть тебя, дорогая, — со всей серьезностью отвечал Келл. — Напротив, всего лишь хотел подогреть ваше любопытство, ваш интерес к различным сторонам жизни. Что ж, если это настолько тебя задевает…

Она не стала ожидать, пока он договорит, и сказала:

— Помимо любопытства и интереса, свойственных, наверное, почти каждому, приходится думать о людском мнении. Моя репутация и так уже основательно подпорчена, а если узнают, что я посещаю публичные дома… Представляю, что может начаться.

— Ты уже не девица, дорогая, — сказал он с улыбкой, — а почтенная матрона и можешь себе позволить совместно с мужем кое-какие развлечения. Вся ответственность падет на меня, а я не боюсь…

В ту ночь Рейвен не дала согласия, однако любопытство взяло верх, и дня через два она уже стояла рядом с Келлом на пороге дома наслаждений, возглавляемого мадам Фуше.

Они были с почтением встречены мажордомом и препровождены в холл, где их приветствовала сама хозяйка, ничуть не удивившаяся присутствием Рейвен.

— Все как вы просили, месье Лассетер, — сказала она. — Мой дом в вашем полном распоряжении. Звоните, если что-то понадобится.

— Благодарю вас, мадам. — Келл поклонился, как на великосветском приеме. — Вы любезны, как всегда.

— К вашим услугам.

И хозяйка выплыла за дверь, оставив их в одиночестве.

Однако в холле они не задержались: через другой выход Келл вывел Рейвен в длинный коридор, где было, судя по количеству дверей, множество комнат.

— На этом этаже, — говорил он, пока они шли по коридору, — помещения, где проводят время в основном в компаниях. Бывает, там разыгрываются целые сцены — с танцами, пением. Клиенты и девушки наряжаются в разные одежды. Часто здесь изображают турецкий гарем. А потом…

— Что потом?

— Потом те, кто хотят, уединяются — там же или на втором этаже. Второй этаж предназначен для пар.

— Похоже, сегодня весь дом затих. Он пустой? Почему?

— Потому что я арендовал его на всю ночь.

— Весь дом? Вы с ума сошли!

— Очень может быть. Но я хотел, чтобы мы были с вами одни, дорогая. Чтобы, во-первых, не пострадала ваша репутация, о которой вы так печетесь, а во-вторых…

— Но это стоит таких денег! Зачем вы…

— А во-вторых, я хотел таким образом отпраздновать то, что мой клуб снова начал приносить доход, дела пошли на поправку. И я знаю, кого в первую очередь нужно благодарить за это… — Он остановился возле одной из дверей. — Я говорил о гареме. Взгляните вот сюда.

В двери было небольшое застекленное отверстие, сквозь которое можно было частично увидеть внутреннее убранство комнаты. Там были диваны с множеством шелковых подушек, ковры, цветастые драпировки в восточном стиле. Оттуда шел едва уловимый аромат экзотических курений.

Келл пошел дальше и наконец приблизился к двери, куда, видимо, собирался войти. Однако смотровое окошко в ней было завешено изнутри, и Рейвен даже предположить не могла, какая декорация ждет их там.

Они оказались ни больше ни меньше как на палубе корабля, освещенной факелами, развешанными по стенам, на палубе, посреди которой высилась деревянная мачта с парусом, а по краям были поручни из настоящих канатов.

— Этот пиратский корабль тоже пользуется здесь немалым успехом, — сказал Келл. — Гости одеваются как пираты и захватывают в плен пассажирок судна.

— Представляю, что происходит дальше, — заметила Рейвен.

— Ты даже представить не можешь, как разыгрывается их фантазия! — радостно подхватил Келл. Он был сегодня очень оживлен, что нравилось Рейвен. — Некоторые дамы, любительницы сильных ощущений, — добавил он, — даже платят за то, чтобы оказаться в числе пленниц и подвергнуться насилию… Впрочем, дорогая, зачем я вам все это рассказываю? Ведь вы должны знать об этом и по собственным встречам с пиратом.

— Мои сны не имеют ничего общего с насилием, сэр! Но как я могу предположить, вы намерены назначить меня на роль пленницы, не правда ли?

Он ухмыльнулся.

— А я сыграю роль вашего любовника-пирата. И вы сможете сравнить…

Судя по выражению лица, ей не очень нравилась эта затея.

— Мои фантазии не должны никого касаться, — сказала она. — Я уже говорила вам об этом.

— Сегодня вашей фантазией буду я! — решительно воскликнул он. — И только я. Больше никто!.. Прошу сюда!

Он провел ее дальше по палубе, в конце которой оказалась Небольшая дверь, ведущая в каморку, судя по всему — капитанскую каюту.

Сняв с крючка на стене висевшую там одежду, Келл предложил ее Рейвен.

— Твой наряд, дорогая.

— Но это же все равно что не надевать ничего! — возразила она, разглядев тонкое, как паутина, одеяние.

— Как раз то, что нужно для пленницы пирата, — объяснил Келл, взяв со столика полумаску и несколько шарфов из легкой ткани.

— А это зачем? — спросила Рейвен, находя все происходящее довольно забавным и оригинальным, но несколько тревожным.

— Полумаска, чтобы тебя никто не узнал, даже я, — охотно объяснил Келл. — А шарфы — чтобы связать тебя, как принято у пиратов. Твой возлюбленный не прибегал к этому способу?

Рейвен покачала головой. Она хотела было сказать, что подобным образом с ней поступал только лишь брат Келла, но решила не портить настроения ни себе, ни Келлу этим воспоминанием.

— Что ж, — сказал он, — тогда советую дать простор твоему воображению. — Увидев нерешительность на ее лице, он спросил: — Уж не боишься ли ты, что я сделаю тебе больно?

Она снова отрицательно затрясла головой, и он успокоился.

— Тогда на абордаж! — воскликнул он. — Но перед этим разденемся… То есть оденемся соответствующим образом.

Раздетой оказалась только Рейвен в своем прозрачном облачении, костюм Келла был — или напоминал — настоящий пиратский. Правда, своего пирата в такой одежде Рейвен никогда не видела.

Пока Келл переодевался за высокой ширмой, Рейвен сидела в капитанском кресле, ощущая легкую дрожь, но не из-за холода — в комнате было тепло, — а в ожидании новых ощущений.

Но вот Келл вышел из-за ширмы — в ослепительно белой рубашке, обтягивающих черных бриджах, высоких сапогах, с кинжалом, заткнутым за пояс. На лице полумаска. Настоящий пират, стройный, смуглый, красивый и к тому же пожирающий глазами тело полуобнаженной пленницы.

— Встаньте! — негромко приказал он. — Хочу как следует разглядеть драгоценность, доставленную мне моими людьми.

Она медленно поднялась с кресла, подчиняясь правилам навязанной игры и опустив глаза под его пронизывающим многообещающим взором.

— Неплохо, — заключил он свой осмотр и, взяв за локоть, повел ее к двери. — Иди за мной, пленница.

Когда она замедлила шаг, он вытащил из-за пояса кинжал и приставил к ее горлу со словами:

— Не забывайте, что вы у меня в плену, мадемуазель, и, если мне что-то не понравится, я могу в любую минуту выкинуть вас за борт.

Перспектива была не из приятных, и Рейвен со вздохом решила полностью включиться в эту игру, имеющую для него, видимо, какой-то сокровенный смысл. Впрочем, и она начинала ощущать нечто странно-притягательное в этом маленьком спектакле: как будто ее старый знакомый явился к ней из сновидений, обретя голос и плоть.

Предводитель пиратов вывел ее из капитанской каюты на палубу, подвел к мачте, повернул лицом к себе и, прислонив к теплому деревянному столбу, некрепко привязал к нему тонкими шарфами.

Когда она издала протестующий возглас, он ответил на него долгим поцелуем и на мгновение плотно прижался к ней, но затем отпрянул, оставив в ее теле чувство неутоленного желания.

Ночное одеяние Рейвен было почти прозрачным. Сквозь него белесыми очертаниями проступало ее тело с темными пятнами сосков и темным треугольником внизу живота. Но главарю морских разбойников этого показалось мало: ловким движением кинжала он разрезал одежду на своей жертве снизу доверху и с удовлетворением оглядел результат своих действий.

Невольно, хотя и знала, что ей ничто не угрожает, Рейвен ощутила испуг: поставила себя на место подлинной жертвы насилия. Насилия… которому она подверглась совсем недавно и от которого ее спас этот человек с кинжалом в руке.

Келл, наверное, почувствовал ее страх: он сунул кинжал обратно за пояс, улыбнулся и, распустив ей волосы, опустил их ей на грудь, лаская шелковистые пряди, белую кожу, тугие соски.

Чувство радостного наслаждения, чувство, которого она все еще стыдилась, охватило ее. Он уловил и этот нюанс, потому что сказал:

— Вы ощущаете стеснение, мадемуазель? Вы еще не научились быть наяву такой же раскованной в любви, как и в ваших сновидениях? Что ж, я научу вас, и вскоре вы будете просить меня, умолять принять от вас то, что мне потребуется.

— Этого не будет! — ответила она, вздергивая подбородок, что в ее положении выглядело не слишком убедительно.

— А если начнете упрямиться, — продолжал он, — я кликну моих людей и отдам вас на их милость.

— О нет, вы не сделаете этого.

В ее тоне звучала уверенность.

— Не сделаю, — согласился он. — Я не стану делить вас ни с кем. Такими сокровищами не бросаются. Их оберегают, ласкают, гладят, ими любуются, поворачивая всеми гранями…

Его руки скользили по всему ее телу… Ласковые, настойчивые, бесстыдные…

— Вы девственница, мадемуазель?

Господи!.. Надо отвечать? Она отрицательно качнула головой.

— Прекрасно. Тем легче мне будет доставить себе и вам наслаждение. Вы готовы к нему, женщина?

Его рука скользнула вниз по ее телу, ощутила пульсирующую влажность.

— О, — удовлетворенно сказал он, — можно было не спрашивать. Вы легковозбудимы, мадемуазель. Простите, мадам.

Она ответила ему легким стоном, когда его пальцы проникли еще глубже в ее лоно.

— Ведите себя тихо, пленница! — прикрикнул он. — Не привлекайте ничьего внимания. Иначе сюда ворвутся мои бравые молодцы и увидят вас, нагую и беспомощную, и испортят мне всю обедню. Вы же не хотите, чтобы кто-то испортил мне… нам… всю обедню?

«Боже! Зачем он столько говорит? Я не выдержу… Я хочу, чтобы он скорее… Впрочем, я знаю, отчего он так ведет себя: он меня дразнит, хочет еще больше возбудить… распалить… Чтобы я еще сильнее желала его… И надо признать, ему это вполне удается… Что же он делает?.. О!..»

— Если я верно понимаю вас, мадам, — услышала она его негромкий голос, — вы хотите, чтобы я взял вас, не так ли?.. Я жду ответа, пленница!.. Говорите…

— Да, — ответила она сквозь стиснутые зубы.

— Тогда извольте как следует попросить меня.

— Никогда!

— Что ж, попробую, как сделал бы любой пират на моем месте, сломить ваше сопротивление.

Опустившись перед ней на одно колено, он слегка раздвинул ей бедра и, прижав губы к лону, нащупал языком там, в глубине, то, что можно назвать бутоном, горошиной или ростком, стимулом наслаждения.

— …А теперь, — спросил он через некоторое время, — теперь вы готовы просить меня о том же?

Возбужденная до предела его ласками, она тем не менее упрямо не отвечала на его вызов. Он же, распаленный не меньше ее, продолжал сладострастно терзать ее, пока она наконец не взмолилась:

— Да… Ох… прошу вас… Да…

И тут же обмякла, едва не выскользнув из слабо затянутых пут, вздрагивая и оглашая стонами палубу его пиратского корабля.

— Что ж, вы сами виноваты, мадам, — сказал он. — В следующий раз будьте более послушны.

Однако вряд ли она даже слышала его назидательные слова.

Зато увидела, как не слишком твердой рукой он поспешно расстегнул застежку на бриджах и освободил из заточения свое древко, свою заветную игрушку.

— Мой петушок изголодался по тебе, — произнес он хриплым, как у всякого пирата, голосом. — А ты, ты готова принять исстрадавшегося странника?

— Да! — выкрикнула она опять громче, чем полагалось, рисуя в воображении, как прямо сейчас, через мгновение, причиняя легкую сладостную боль, в нее проникнет его твердый набухший член. — Только развяжите меня, — добавила она, — прошу вас, месье.

— Хорошо, пленница.

И он выполнил ее мольбу.

— Благодарю вас, добрый человек, — тем же покорным тоном продолжала она. — Вы не пожалеете, что освободили меня. А теперь…

Молниеносным движением она выхватила кинжал у него из-за пояса и приставила к его горлу.

— А теперь, — повторила она, — выполняйте, что я скажу… Сначала отойдите от меня на три шага… Ну!.. Вот так… Наступила ваша очередь, месье!

— Моя очередь?

— Да. Подчиняться моим приказам. На колени!

— Я?

— Вы, месье! Иначе могу снова ранить вас. На этот раз кинжалом.

Что-то серьезное и решительное уловил он в ее тоне. Что-то говорящее о защите чести — вообще женской поруганной чести, не только своей. Возможно, он немного переиграл и задел какие-то душевные струны. Ошибочно думая, что имеет дело исключительно с зовом плоти, забывал о душе. И значит, надо подчиниться. Ему это не так уж трудно.

Изобразив насмешливую улыбку, он встал на колени.

— А теперь, — последовала новая команда, — полностью обнажите… то, что вы называете мужским достоинством! Чтобы я видела все!

Это вполне отвечало его устремлениям, и он охотно выполнил приказ. Пытаясь унять дрожь желания, Рейвен продолжала командовать:

— Теперь, милорд, доставьте себе удовольствие!

— Что?

— Прямо здесь! У меня на глазах! Начинайте!

— Но, мадам…

— Вы слышали меня? Я хочу, чтобы вы делали с собою то же самое, что делали несколько минут назад со мной.

Он послушно притронулся рукой к своему предельно возбужденному члену, который призывно дрогнул от прикосновения. Стиснув зубы от сдерживаемого с трудом волнения, Рейвен проговорила:

— Это не совсем то, чего я требую от вас. Продолжайте, месье.

И тогда он обхватил его рукой и начал массировать от головки до корня, тоже стиснув зубы и сверкая глазами из-под маски. И он и она чувствовали себя на пределе, однако изо всех сил пытались не показывать этого. Почему? Наверное, ни один из них объяснить бы не мог. Просто любыми способами старались проявить друг перед другом характер, желая при этом лишь одного: слиться, заполнить друг друга и разрешить свой странный мучительный спор о совместном пароксизме наслаждения.

— Вы удовлетворены, мадам? — с великим трудом выговорил он, прекращая свои движения. — Только, должен заметить, это не принесет удовлетворения никому из нас.

— Меня мало заботят сладострастные устремления какого-то себялюбца, думающего только о себе, — процедила она.

Видимо, это переполнило чашу его терпения. О чем они говорят? И к чему вся эта дурацкая игра, когда реальность давно уже призывает обоих.

Поднявшись с колен и через силу улыбнувшись, он сказал:

— Можете зарезать меня, мадам, но пират сбрасывает маску и переходит с палубы корабля на сушу.

С этими словами он поднял ее на руки и понес в капитанскую каюту, где была широкая койка, накрытая бархатным покрывалом. По дороге Рейвен выронила кинжал, маска слетела у нее с лица.

И здесь сразу же произошло то, чего она давно желала.

Их соединение было недолгим, но бурным, сопровождавшимся неуемными ласками и такими же стонами. Его губы и язык терзали ее рот и грудь, ее ногти впивались ему в спину и в плечи.

Они долго лежали потом, не разжимая объятий. Он уснул, а она продолжала бодрствовать, продолжала ощущать радость, удовлетворение, счастье. Она думала о человеке, который заставил ее ощутить все это. И постепенно пришла к безрадостному и горькому выводу, что этот человек опасен для нее. Потому что становится все более желанным и необходимым, лишает ее собственной воли и самостоятельности.

«Я хочу от тебя всего, что ты можешь дать». Примерно так он сказал ей недавно в пылу страсти. И она была готова следовать этим словам. Но к чему это может привести? Лишь к новым потерям для нее.

Нет, она не хочет и страшится этого. Будет молиться, чтобы такого не случилось. Но нужно остановить общее телесное безумие, обуздать себя, вырваться из плена страсти. Пусть страсть, как прежде, охватывает ее лишь в сновидениях.


Тремя днями позже Келл размышлял примерно о том же в подходящем для таких размышлений месте — доме греха, на сцене которого танцевали с десяток полуголых красоток.

Пришел он сюда не по собственному побуждению, а по приглашению Джереми Вулвертона, который таким образом хотел ввести Келла в круг своих друзей из Лиги адского огня, негласным главой которой Джереми являлся. Замысел его был самый благородный — лишний раз поддержать таким способом игорный клуб Келла, о чем неоднократно просила Рейвен.

Представление, шедшее на сцене, начиналось как ряд танцевальных номеров смелого эротического характера. Затем оно должно было превратиться в обычную оргию, ибо все многочисленные зрители-мужчины уже достаточно возбудились и начали делать танцовщицам недвусмысленные предложения.

Келл отпил бренди из стоявшего перед ним бокала. Чуть скривив рот, он подумал, что еще некоторое время назад посмеялся бы, скажи ему кто-нибудь, что он будет не только сидеть в одной компании со Смельчаком Джереми и его аристократической братией, но и испытывать к ним нечто вроде дружеских чувств.

Что ж, во многом благодаря этим молодым щеголям, а также Люсиану Уиклиффу, герцогу Холфорду и, конечно, заботам Рейвен дела его клуба идут все лучше и лучше. Уж куда лучше, если его посетил и чуть ли не взял под свой патронаж сам принц-регент, который даже изволил сыграть в кости и выиграть небольшую сумму, чем остался очень доволен. После высочайшего посещения отбоя от клиентов просто не стало.

Так что с делами как будто бы все в порядке. Но с его брачным союзом все как раз наоборот.

Келл снова устремил взгляд на сцену, однако соблазнительные танцовщицы не привлекали его — ни тем, что делали на помосте, ни тем, что обещали потом.

Лишь одна женщина занимала сейчас его мысли, только ее лицо, ее вожделенное тело видел он перед собой, куда бы ни смотрел — на сцену, в бокал с бренди, на лица новых знакомых…

С той самой придуманной им ночи на палубе пиратского судна она не разрешала притрагиваться к ней, всячески избегала. Нет, она ни в чем не винила его, не пыталась задеть его самолюбие — просто старалась держаться на расстоянии, видимо, сожалея о тех ночах близости, которые были. Страшилась их продолжения…

И он хорошо понимал, что страшится того же.

Черт возьми, это было ужасной ошибкой с самого начала — он вверг ее и себя в близкие отношения. А ведь он всего-навсего питал надежду, что таким образом сумеет насытить свое желание и навсегда освободиться от него. А ее изгнать вон из сердца.

Но ничего не получилось: взяли верх мужское самолюбие, дурацкая ревность к придуманному ею возлюбленному.

В общем, он обманул самого себя — вот что получилось.

И теперь его страсть… вожделение… исступление не иссякает даже после ночи или нескольких ночей, проведенных с ней. И из них троих — она, он и по-прежнему занимающий прочное место в ее фантазиях любовник — только он, Келл, потерял самого себя и потерпел поражение. Остальные остались какими были. При своих…

Он произнес еще одно проклятие и допил бренди.

К нему шел Джереми, и, глядя на него, Келл испытал укол зависти: позавидовал его умению легко скользить по жизни, с легкостью сходиться с людьми, поддерживать с ними отношения. В том числе с Рейвен, которая доверяет этому счастливчику и имеет возможность обременять его своими просьбами. Которые тот, надо признать, с охотой выполняет. И этот ледяной столб, Холфорд, тоже почти тает от общения с ней.

Джереми подошел и уселся рядом.

— Готов извиниться за это зрелище, — сказал он, кивая в сторону сцены, — хотя и не я повинен в нем. Сегодня оно ужасно скучное и однообразное. Вижу, вы очарованы им не больше, чем я.

— Я предпочитаю эти игры в более интимной обстановке, — заметил Келл. — Преимущественно один на один.

— Тогда, быть может, покинем этот притон? — предложил Джереми. — Ей-богу, в вашем клубе куда интереснее.

— Согласен, милорд.

По дороге, сидя в карете Вулвертона, Келл высказал ему свою искреннюю благодарность за участие и помощь, в ответ на что Джереми небрежно махнул рукой:

— Забудьте. Я сделал бы это ради Рейвен, даже если бы невзлюбил вас. Она была несчастлива с самого детства, а мне хочется видеть ее счастливой и благополучной. Сообщаю вам к сведению, что Рейвен для меня вроде любимой младшей сестры.

— Вы сняли огромную тяжесть с моего сердца вашим заявлением, — с легкой насмешкой произнес Келл, испытывая на самом деле немалое облегчение от того, что услышал.

Начало следующей фразы Джереми немало удивило Келла и заставило прислушаться с вниманием.

— Честно говоря, — сказал тот, — я рад возможности поговорить с вами откровенно и без свидетелей. — Келл молчал, и Джереми продолжил: — Скажу прямо, в отличие от многих — если не всех, кого знаю, — для меня не было шоком то, что вы и Рейвен решили пожениться. Во всяком случае, вы куда больше подходите друг другу, чем она и Холфорд. Уверен в этом.

— Весьма благодарен, — не без горечи ответил Келл. Однако собеседник не уловил интонацию и продолжал столь же откровенно:

— И вы сумеете понять и оценить непростой характер и замечательные душевные качества Рейвен. По всей вероятности, врожденные. От матери и от отца-американца.

Келлу показалось, что он ослышался.

— Что? — переспросил он.

— Да, мистер Лассетер. Я не блефую, как говорят игроки. Я в некотором роде носитель ее секретов.

— Секретов? — опять не удержался Келл.

— Именно. Возможно, она оторвет мне голову, если узнает, о чем я говорю с вами, но мне хочется, чтобы вы знали больше о ее прошлом. Сам же я узнал о нем от ее брата Николаса, с которым поддерживаю дружеские отношения.

— У нее есть брат?

— По отцу.

— Выходит, человек по фамилии Кендрик не настоящий ее отец?

— Выходит, нет. Рейвен редко говорила о нем, но, как я понял, любви между ними не было. Зато мать она обожала. И очень жалела ее. Перед своей смертью мать взяла с нее клятву, что Рейвен выйдет замуж только за человека с титулом. Таким образом, она хотела, чтобы дочь осталась в кругу, к которому принадлежала по рождению. Не из-за денег, нет. Николас говорил мне, что ее настоящий отец завещал ей вполне приличное состояние. Да, — завершил он свой недолгий рассказ, — деньги могут сделать многое, освободить от бремени самых разных грехов, но только не связанных с рождением. Как у Рейвен. Вернее, у ее матери.

— Мне тоже знакомо то, о чем вы толкуете, — мрачно сказал Келл.

Он вспомнил слова Рейвен о нежелании иметь детей и понял: она не хочет повторять того, что произошло с ее матерью. Что ж, это ее право. Он и сам, наверное, думает так же: в роду Лассетеров особенно похвастать некем — достаточно вспомнить порочного и жестокого дядю Уильяма… А его братец Шон…

Его мысли прервали слова Джереми:

— Я говорил о титуле, Келл. У вас его нет, но, поверьте, я убежден, что в вас Рейвен нашла то, что ей нужно.

— Уверены, что я не причиню ей вреда?

— Готов спорить с кем угодно! Я видел, как вы смотрите на нее. Этого достаточно, чтобы понять…

— Смотрю, как всякий нормальный мужчина на красивую женщину. Как же еще, черт возьми?..

Может быть, впервые Келл понял сейчас, что его худшие опасения подтвердились: женщина, которую он поначалу решил почти не замечать, заняла прочное место в его жизни. Что же дальше? Как быть?..

И снова Джереми прервал его разговор с самим собой.

— Я считаю вас разумным и порядочным человеком, Келл. И кроме того, неплохо разбирающимся в людях. Вы наверняка поймете, как себя вести с такой незаурядной и пылкой натурой, как Рейвен. И если вы не ответите ей взаимностью, если разобьете ей сердце, это будет…

— Рейвен сама кому хотите разобьет его, — не дожидаясь окончания фразы, заметил Келл. — В этом смысле неизвестно, кто из нас в более опасном положении.

— Даже если так… Я хочу сказать, Келл, что, если вы не почувствуете в себе ни желания, ни возможности доставлять ей радость и защищать ее, то лучше и честнее будет просто отстраниться. Держаться в отдалении. Такое тоже, как мы знаем, бывает в браке. Тем более это возможно в вашем случае.

Келл не без удивления слушал речи Джереми: он никак не ожидал от этого беспутного себялюбца такого дружеского участия в судьбе других людей. Что лишний раз подтверждает суждение: не слишком доверяй общественному мнению.

Однако мнение мнением, а что из всего этого следует и что делать ему самому, Келл, увы, не знал. И потому произнес просто для продолжения разговора:

— Дед Рейвен пригласил меня провести рождественские дни в его поместье.

— Старик надумал признать ваш брак, — с удовлетворением отметил Джереми. — Ну и как? Вы поедете?

— Еще не решил, — сказал Келл.

— Тогда, быть может, поедете со мной? Я не был у них уже целый век.

— Спасибо, Джереми, — не показывая своего удивления этим приглашением, ответил Келл.

Что такое? На него прямо сыплются милости сильных мира сего!

Он получил недавно известие от Шона о том, что тот хочет провести Рождество в Ирландии. Это смирение изгнанника тронуло его. Он подумывал, не поехать ли к брату или, может, пригласить того в Лондон. А вообще праздник был связан у него с тяжелыми воспоминаниями: именно в эти дни он когда-то узнал страшную правду об отношениях своего брата и дяди. И немного позднее, когда они с Шоном удрали в Дублин, именно в эти дни там произошло не менее страшное убийство.

Однако оставаться одному в сочельник не хотелось. Не хотелось и ехать с Рейвен к ее деду. Во-первых, она отнюдь не настаивала на этом. Кроме того, он решил оставаться как можно дольше, если не до конца жизни, на безопасном расстоянии от нее, чтобы не испытывать тех чувств и побуждений, которые испытывает. Чувств, которые — неужели это так? — сильнее его. Он подумал с горечью, что похож на тех моряков, что, проплывая мимо прельстительных сирен, не могли не поддаться на их зов, не сулящий ничего, кроме гибели. Впрочем, Одиссей ведь обманул сирен. Так пускай Господь Бог поможет ему стать Одиссеем.

Загрузка...