Хозяйка старой пасеки 4

11

Он встал за моей спиной, положил руки мне на плечи. Мне отчаянно захотелось откинуться назад, прижаться затылком к его животу и закрыть глаза. Почувствовать не только тяжелое, успокаивающее тепло его рук, но и его тело. Вдохнуть его запах.

Наши взгляды встретились в зеркале, и мне показалось, что Кирилл тоже едва сдерживается, чтобы не сдвинуться на вершок ближе. Чтобы между нами вообще не осталось пространства. Но вместо этого он отступил на четверть шага, и я с трудом скрыла разочарованный вздох.

— Ты была права, — сказал он. — Я думал, что мой долг мужчины, долг старшего кузена — укутать барышню в вату. Нести на руках над грязью, чтобы ни одна капля не упала на подол. А оказалось… — Он горько усмехнулся. — Оказалось, что, постоянно таская ее на руках, я не давал ее собственным ногам окрепнуть. Если бы не ты, она бы сбежала с этим мерзавцем, уверенная, что совершает подвиг во имя любви.

Я развернулась к нему — он отодвинулся еще на шаг, чтобы я могла спокойно сесть, но все еще оставался непозволительно близко. Медленно опустился на одно колено, так что наши глаза стали на одном уровне.

— Не преувеличивай мое влияние, — сказала я. — Уроки не идут впрок, если ученик не готов слушать. Поверь, девять из десяти барышень на ее месте решили бы: «Бедная Глаша, она была так бестолкова, что не разглядела подлеца. Но я-то другая! И мой избранник — другой, у нас все будет иначе!»

— Самое сладкое заблуждение юности — верить в свою исключительность? — невесело улыбнулся он.

Я кивнула.

— Варя — умница. Она сама все поняла и сама все решила.

Он взял мои ладони в свои. Я не удержалась — вздохнула, на миг опустив ресницы.

— Она умница, я не спорю. Но даже самому острому уму, чтобы сделать верные выводы, нужна… — он помедлил, подбирая слова, — … пища. Материал для сравнения. Если бы она не знала твоей истории. Если бы она все это время не видела тебя — как ты живешь, как работаешь от зари до зари, как держишь удар. С чем бы она сравнивала его красивые, но пустые слова?

Он смотрел на меня с такой нежностью и восхищением, что мне стало трудно дышать.

— Ты дала ей точку опоры, Глаша. Реальность, на фоне которой его фальшь стала очевидна. Без тебя она бы просто не увидела разницы.

Он помолчал, гладя мои пальцы, и добавил тихо, с грустной полуулыбкой:

— Она бы поверила ему. Безоговорочно. Как когда-то поверила ты.

Я застыла.

Эти слова должны были прозвучать утешением — мол, ты стала мудрее. Но у меня перед глазами, заслоняя лицо Кирилла, всплыли строчки письма. Злость на лице Заборовского.

— Глаша? — Кирилл крепче сжал мои похолодевшие пальцы. — Что…

— Письмо, — выдохнула я. Губы не слушались. — Он сказал, что утром получил письмо от друга. Что священник ненастоящий. Но я в тот миг отчетливо вспомнила, что утром не было никакого письма. Зато узнала почерк батюшки. А недавно, после смерти тетушки, я разбирала дневники отца… Ну, ты помнишь. И он писал, будто собирается сообщить Заборовскому, что мое приданое заложено.

Даже в темноте было видно, как Кирилл побледнел.

— Ты хочешь сказать, что, возможно, ты — законная жена Заборовского?

Меня затрясло.

— Не знаю. Ничего не знаю. — Я отчаянно попыталась ухватиться за последнюю соломинку. — Но если это правда, почему он не приехал с воплем «женушка, как же я соскучился!»? Он ведь приехал мириться, надеясь, что я брошусь к нему в объятья!

Кирилл вскочил. Заметался по комнате.

— Потому что, как бы ни была… простодушна Дарья Михайловна, как бы ни любила позлословить Ольга, сообщение, что он твой законный муж, превратило бы Заборовского из мужчины, который осознал ошибки юности и раскаялся, в мужчину, сознательно бросившего жену…

Меня передернуло от этого слова применительно ко мне и гусару.

— … солгавшего и опозорившего ее, — продолжал Стрельцов. — Законом не наказуется отрицание брака на словах, но свет не отнесся бы к этому так же снисходительно.

— Отлично, просто отлично, — не удержалась я. — Соблазнить девушку, опозорить и бросить — это милая шалость, даром что ей потом жизни не будет. А оставить жену…

— Это преступление против таинства брака и устоев общества, — договорил за меня Стрельцов. — Блуд мужчине простят, списывая на горячую кровь. Соблазненная девица — это пятно на репутации семьи, о котором принято молчать. Брошенная любовница — увы, обыденность. Однако брошенная жена — это скандал. Это нарушение обязанностей мужа: жить с женой совместно, содержать ее по своему состоянию, защищать как главе семьи. Полвека назад это было бы основанием для развода.

— А сейчас? — вскинулась я.

— Если он действительно твой муж, ты можешь потребовать его возвращения в семью через церковный суд.

Я фыркнула:

— И если это поможет, этакого счастья я не переживу!

Он грустно рассмеялся. А я похолодела, сообразив.

— А если наоборот?

Он вопросительно приподнял бровь.

— Может ли муж потребовать, чтобы упрямую супругу заставили жить с ним?

Он молчал. Долго. Но по его лицу я видела, какой будет ответ.

— Может, — сказал наконец Стрельцов. — Но примерно с тем же успехом, что и жена.

— То есть приковать вторую половину к батарее… в смысле, печи не выйдет?

— Кто знает, что творится за окнами дорогих особняков во вполне приличных семьях? — Он смотрел куда-то в пространство, будто на самом деле перед его глазами была сейчас не моя комната, а что-то… или кто-то… Встряхнулся, будто приходя в себя. — Но если — если! — ваш брак действителен, такое обращение в суд похоронит его. Муж, требующий вернуть жену, которую он сам же оставил?

Я кивнула. Картинка сложилась.

— Значит, Заборовский хотел, чтобы я сама бросилась ему на шею? Вернуться спасителем моей чести?

— Именно. Сценарий идеальный: он, благородный человек, сам был введен в заблуждение злодеем-расстригой. А теперь, спустя годы, он «случайно» находит документы, понимает, что брак действителен, и мчится восстановить справедливость. — Кирилл невесело усмехнулся. — В первом случае он — негодяй, бросивший жену без куска хлеба. Во втором — жертва обстоятельств и благородный муж, возвращающий любимой доброе имя. Общество будет рыдать от умиления.

Я стиснула зубы. Мне тоже хотелось рыдать — правда, вовсе не от умиления.

— Я думаю, есть еще одно, — продолжал Кирилл. — Выписка из метрической книги. Подтверждение брака. Наверняка он уничтожил ее. Так что доказательств у него нет. Но если ты продолжишь упираться — он может их и добыть. Особенно теперь, когда поймет, что его репутации и без того конец.

— Выписка, но не сама метрическая книга. Если там осталась запись, мои родители…

И все же как хорошо, что Кирилл — законник! Этот разговор о правилах и приличиях, это обсуждение законов странным образом удерживало меня в здравом уме. Не позволяло завизжать и разрыдаться.

— Думаю, твои родители даже не пытались узнать, — жестко перебил Стрельцов. — На это он и ставил. На их страх. На то, что они предпочтут скрыть «грех» дочери в глуши, а не затевать публичное расследование и выяснять, настоящий был поп или ряженый. Он знал, что они промолчат. И они промолчали.

— Отец вызвал его на дуэль! — Не знаю почему, но мне хотелось защитить погибших. Они хотя бы пытались что-то сделать — пусть и без толку, но пытались. — И брат! Они не молчали, они защищали мою честь!

— Они выбрали путь шпаги, а надо было выбирать путь чернил. — Он покачал головой. — В их глазах, в глазах света, смыть оскорбление кровью — благородно. Не то что заниматься крючкотворством в надежде на правосудие. Но это сыграло на руку негодяю. Пока мужчины стрелялись, смывая оскорбление кровью, никто не поехал в церковь проверять документы. Никто не подал жалобу в Консисторию.

Я зажмурилась, пытаясь остановить слезы. Как ни горько было это признавать, он был прав.

— Итог? Твой отец погиб, брат сослан и тоже погиб, матушка не выдержала горя. Заборовский устранил тех, кто мог задать правильные вопросы, и оставил тебя одну, раздавленную виной.

Он помолчал. Я видела — он понимает, как больно мне сейчас будет это услышать. Но всё равно скажет.

— Личное заявление мужчины «батюшка был расстригой» не имеет силы, пока его не подтвердит духовный суд. Он просто соврал тебе, Глаша. А твои родные… были слишком горды, чтобы разбираться с бумагами и судиться с подлецом. Они предпочли умереть, не думая о том, что после их смерти некому будет заботиться о тебе.

Меня затрясло. От жестокой правды его слов, от осознания того, как цинично мерзавец сыграл на светских предрассудках, погубив целую семью. Но внезапно сквозь этот ужас пробилась ясная, звенящая мысль.

— Если бы они выбрали путь чернил… — медленно произнесла я, поднимая на него глаза. — Если бы они тогда доказали правду… я бы три года была послушной женой мерзавца. Жила бы с ним, рожала ему детей, ненавидела бы каждый день… И никогда, слышишь? никогда бы не узнала тебя.

Кирилл замер. В его глазах что-то дрогнуло — боль? благодарность? — я не успела разобрать, потому что в следующий миг он оказался рядом и его губы накрыли мои.

Не так, как в прошлый раз — нежно и бережно, будто я могла рассыпаться от неосторожного прикосновения. Сейчас он целовал меня так, словно тонул. Словно я была последним глотком воздуха.

И я отвечала ему тем же.

Потому что внутри меня что-то кричало: а что если это правда? Вдруг где-то в пыльной метрической книге действительно есть запись, которая делает меня чужой женой? Что если завтра все закончится — не потому, что мы так решили, а потому, что какая-то бумажка дает мерзавцу право…

Я вцепилась в Кира, притягивая ближе. Еще ближе. Чтобы между нами не осталось места для страха.

Его руки уже знали мое тело — и оно помнило его руки. Не было неловкости первого раза, не было благоговейной осторожности. Только отчаянное, почти болезненное желание доказать друг другу: мы здесь. Мы настоящие. Мы — есть.

Его губы скользнули по моей шее — туда, где бешено колотился пульс. Я запрокинула голову, открываясь ему, и услышала его сорванный выдох. В прошлый раз он раздевал меня медленно, почти ритуально — каждая завязка, каждая шпилька. Сейчас мы оба торопились, будто боялись, что кто-то ворвется и отнимет у нас это мгновение.

Одежда мешала. Я дергала полы его кителя, он рвал шнуровку, и где-то на краю сознания мелькнуло: завтра придется зашивать. И пусть. Господи, да пусть.

Платье упало на пол. Я стянула с Кира рубашку, провела ладонями по груди — знакомые шрамы, знакомое тепло, знакомый запах его кожи. Мои. Он — мой. А я — его. Что бы там ни было написано в церковных книгах.

Он подхватил меня на руки, и в мире не осталось ничего, кроме стука его сердца, жара его тела. Ни страхов, ни осторожности, ни запретов. Сейчас было важно только одно — доказать, выжечь друг на друге это знание: мы вместе. И пусть завтра рухнет мир — сегодня мы будем жить.

Когда он опустил меня на постель, я потянула его за собой. Жадно, нетерпеливо. Его тело — тяжелое, горячее, знакомое — накрыло меня, и только ощутив эту тяжесть, я наконец смогла вздохнуть по-настоящему.

— Глаша, — выдохнул он мне в губы. Будто мое имя было заклинанием.

— Мой, — шепнула я.

Его ладонь прошлась по моему бедру, и я выгнулась навстречу. Тело само помнило, как это — быть с ним. Помнило и требовало. Его пальцы нашли то место, от прикосновения к которому по коже пробежал огонь, и я закусила губу, чтобы не застонать в голос.

— Не сдерживайся, — хрипло шепнул он, прежде чем заглушить поцелуем мой стон.

И я перестала сдерживаться.

Он брал меня так, словно хотел оставить на мне свой отпечаток, присвоить каждую клеточку. И я хотела этого. Даже не так. Мне нужно было это. Сейчас. Всегда. Как воздух. Как вода. Мы двигались вместе, и в какой-то момент я перестала понимать, где заканчиваюсь я и начинается он. Я впивалась ногтями в его спину, он стискивал меня так, что ребра трещали, и это было правильно. Эта почти-боль была правильной, потому что напоминала: мы живые. Мы настоящие. Мы здесь.

Его дыхание срывалось. Мое имя на его губах мешалось с чем-то бессвязным — то ли ругательством, то ли молитвой. Я цеплялась за него как за единственную опору в мире, который грозил рухнуть, и волна нарастала — неотвратимая, ослепляющая.

Когда она накрыла меня, его ладонь легла мне на губы, заглушая крик. Я прикусила его палец — не больно, просто чтобы за что-то держаться, пока мир рассыпался на осколки и собирался заново.

Он замер на мгновение — я ощутила, как напряглись мышцы на его плечах, как он борется с собой. А потом отстранился, уткнувшись лицом мне в шею, и его тело содрогнулось.

Он снова позаботился обо мне. Даже сейчас, в этом безумии, он помнил об этом.

Мы лежали, переплетясь так, что не разобрать, где чья рука, чья нога. Стало слышно, что по подоконнику тарабанит дождь. Кирилл поднял голову: стукнула рама — и снова притянул меня к себе. Я прижалась к его груди, слушая, как постепенно успокаивается его сердце. Кир гладил меня по спине — долгими, медленными движениями, и внутри меня постепенно расслаблялся тугой узел.

Страшный вопрос никуда не делся. Он ждал за стенами этой комнаты, таился в темноте еще одним ночным татем. Но сейчас, в кольце сильных рук, под мерный стук дождя этот вопрос казался… решаемым. Задачей, а не приговором.

— Я найду способ, — глухо сказал он. — Развяжу это. Не знаю как, но развяжу.

— Знаю, — отозвалась я.

И странное дело — я действительно знала. Не верила, не надеялась — знала. Исправник Стрельцов, человек, который совсем недавно раскладывал по полочкам параграфы церковного права, который привык жить по букве закона, — найдет выход. Потому что я ему нужна.

Потому что он мне нужен.

— Спи. — Он поцеловал меня в макушку и натянул одеяло. — Завтра понадобится ясная голова.

— Останься.

— Если нас застанут…

— Плевать, — прошептала я ему в грудь.

Он усмехнулся.

— Неправда. Тебе не плевать. И мне не плевать, что будут говорить о тебе. Но до рассвета я буду здесь.

Я закрыла глаза.

Наверное, где-то в теории мне действительно было не все равно. Но сейчас куда важнее было, что он рядом. Что он здесь.

Разбудил меня поцелуй. Серые предрассветные сумерки заглядывали в комнату. Кирилл, уже полностью одетый, склонился ко мне.

— Пора?

Он кивнул.

Я потянулась к нему, обвила шею руками. Одну минуту. Только одну.

— Который час?

— Рано. Самое время для преступников и влюбленных, — улыбнулся он.

Я не удержалась.

— Только не вздумай прыгать в окно. Не по чину.

— Не прыгать. По карнизу.

— С ума сошел?

— Он широкий. Ничего сложного.

— Не буду спрашивать, сколько раз ты так вылезал по карнизу из чужих спален, — буркнула я.

Он снова рассмеялся.

— Не помню. Забыл всех после того, как узнал тебя.

— Льстец, — проворчала я, но губы против воли расплылись в улыбке.

Кирилл высвободился из моих объятий, распахнул окно. Сырая свежесть заполнила спальню.

— Ночью был дождь. Скользко! — опомнилась я.

— Глаша, я ходил по тропам над ущельем. — Он усмехнулся. — Мокрый карниз — это не страшно. Страшно было бы не прийти к тебе этой ночью.

Я все же не выдержала — подбежала к нему. Прижалась всем телом.

Еще один поцелуй — долгий, от которого снова перехватило дыхание.

— Еще немного — и я не уйду, — выдохнул он, отстраняясь.

Перекинул ноги через подоконник.

Высунувшись в окно, я смотрела, как он переступает по узкому карнизу, прижавшись спиной к стене. Спокойно. Уверенно. Будто по гимнастическому бревну, а не над парой саженей пустоты.

Я вспомнила как дышать, только когда он исчез в своем окне.

А потом он высунулся обратно. Встрепанный, с расстегнутым воротом, совсем не похожий на сурового исправника. Улыбнулся — широко, по-мальчишески. И послал мне воздушный поцелуй.

Я поймала его и прижала ладонь к губам.

Он сделал это нарочно. Я знала. Понимал, что я сейчас стою и думаю о метрических книгах, о гусарах, о том, что будет завтра. И этой мальчишеской выходкой словно говорил: смотри, мы еще живы. Мы еще можем дурачиться. Не все потеряно.

Внизу скрипнула дверь: Матрена вышла с подойником.

Я отступила в глубь комнаты. За окном светало. Дождь кончился, и сквозь рваные облака пробивались первые лучи солнца.