Хозяйка старой пасеки 4

23

Ярмарка бурлила.

Шум. Гвалт. Тысячи голосов сливались в непрерывный, вибрирующий гул, над которым то и дело взлетали гортанные выкрики зазывал: «Сбитень горячий, сбитень медовый!», «Ситцы, шелка, парча заморская!», «Калачи, калачи, с пылу с жару!».

Ряды тянулись, насколько хватало глаз. Москательный, суконный, железный, рыбный — каждому товару свое место, свой запах, свой закон. Между рядами перекатывалось людское море. Степенные купцы в долгополых синих кафтанах, юркие приказчики с книжками под мышкой, мужики в серых армяках, бабы в платках всех цветов радуги. Гости из южных пределов в полосатых халатах, важные тевтонцы в узких сюртуках, степняки в расшитых тюбетейках. Весь мир съехался сюда торговать, и весь мир галдел, торговался, спорил, клялся и обманывал.

Пахло рыбой, кожей, дегтем, пряностями. И почему-то — яблоками, хотя урожайный ряд остался далеко позади, за мостом.

— Глафира Андреевна, нам сюда. — Нелидов тронул меня за локоть.

Я моргнула, выныривая из оцепенения.

Надо было идти. Устраиваться. Договариваться о месте.

Надо было жить.

Место нам досталось хорошее — в самом начале сытного ряда, у широкого прохода. Нелидов договорился заранее, еще из дома отправлял письма, и теперь я оценила его предусмотрительность. Навес от солнца, крепкий прилавок, весы с сургучной печатью «поверено» и такие же печати на гирьках.

Первый день ушел на разведку. Я оставила Нелидова с товаром, а сама пошла «в народ».

Бродила по рядам, приценивалась, приглядывалась. Запоминала цены, отмечала, что берут охотно, что залеживается. Профессиональный интерес? Возможно. А может, просто боялась остановиться. Пока идешь, пока голова занята цифрами и сортами сукна, можно не думать. Остановишься — накроет.

Я торговалась. Упрямо, зло, с каким-то холодным азартом.

— Три отруба за аршин? — Я смерила взглядом приказчика в суконном ряду. — Да у тебя моль в рулоне гнездо свила. Отруб с полтиной, и то из жалости.

Приказчик багровел, махал руками, клялся здоровьем детей, но цену сбавлял.

Наш прилавок тоже без внимания не остался.

Сама я торговать не стала, помня лекцию, которую когда-то прочитал мне Нелидов. Поставила Федьку. Но, возвращаясь к прилавку, садилась рядом на скамеечке, и все понимали, чей товар на самом деле.

— Барыня, а мед хорош ли? — спрашивал рябой купчина в лисьей — как не жарко? — шапке, ковыряя щепкой в открытом бочонке.

— Липовый. С собственной пасеки. Глянь, прозрачный, как слеза, и дух какой.

— Пасека, значит… — Он пробовал, жмурился, причмокивал. — Добрый мед, беру бочонок. Нет, два.

Сукно от Соколова ушло в первый же день — оптом, партией, какому-то тевтонцу с длинной, непроизносимой фамилией. Он долго щупал ткань, смотрел на свет, нюхал, что-то бормотал себе под нос на своем наречии. Потом назвал цену — хорошую, выше, чем мы рассчитывали в самых смелых мечтах.

— Качество, — сказал он, старательно выговаривая русские слова. — Это есть зер гут качество. Я буду брать еще, если вы будете иметь.

— Будем, — твердо ответила я. — Оставьте адрес, господин… Карл. Мы пришлем весточку, когда новая партия поспеет.

Дошла очередь и до сыра.

Софьина «классика» уходила стабильно, но без ажиотажа. А вот мой эксперимент…

Я выставила на прилавок нарезанные брусочки «конфетного» сыра. Темные, блестящие, как янтарь, завернутые в вощеную бумагу с яркими ленточками.

— Что за замазка? — сморщилась дородная купчиха в парчовой душегрее, тыча пальцем в образец. — Оконная, что ли?

— Попробуйте, — предложила я.

Она недоверчиво откусила крошечный кусочек. Скривилась.

— Соленое! Тьфу! А с виду как конфета. Срамота, людей путать.

Раньше я бы расстроилась. Начала бы объяснять, извиняться, предлагать попробовать с хлебом. Сейчас я только пожала плечами.

— Не нравится — не берите. Вон очередь стоит. Следующий!

Купчиха поперхнулась воздухом от такой наглости, открыла рот, чтобы возмутиться, но ее уже оттеснил локтем молодой парень в щегольском сюртуке.

— А мне дайте! — Он закинул ломтик в рот, прожевал и расплылся в улыбке. — Ишь ты… Ириска? Нет, сытнее. И солоно, и сладко… С чем это?

— Сливки и сыворотка. Секретный рецепт.

— Секретный, говоришь… — Он подмигнул. — Давай ящик. Жене гостинец, она у меня до сладкого охотница, а тут и диковинка, и дешевле, чем конфекты.

К вечеру ящик с пробной партией опустел наполовину.

Так же, почти мгновенно, улетели халва и козинаки. Нелидов только успевал записывать заказы на будущий год.

— Глафира Андреевна, — шепнул он, когда поток покупателей схлынул. Глаза его блестели, щеки горели румянцем — куда делась дорожная бледность? — Вы гений. Мы на одних отходах состояние сделаем.

Я усмехнулась.

— Не мы, а товарищество. Но начало хорошее.

Вечером мы сидели с Нелидовым в кабинете трактира над расчетами. Цифры складывались в картину — хорошую, крепкую. Мы не просто окупили дорогу. Мы были в прибыли. Серьезной прибыли.

— Глафира Андреевна, — осторожно начал управляющий, закрывая гроссбух. — Вы бы отдохнули. Третий день на ногах без продыху.

— Успею.

Он помолчал. Не стал спорить. Видел, что спорить бесполезно.

Я и сама знала, что бегу. От тишины. От мыслей. От теткиного лица с топором во лбу, которое вставало перед глазами, стоило мне закрыть их. Пока вокруг шум и суета, пока нужно считать, торговать, договариваться — можно не думать. Можно быть здесь и сейчас. Можно быть живой.

На четвертый день я позволила себе просто пройтись. Не по делу — для души.

Утро выдалось ясное, еще не жаркое. Ряды только просыпались — приказчики снимали рогожи с товара, зевали, переговаривались, перешучивались через проходы. Я шла не спеша, глазея по сторонам как девчонка.

В книжном ряду задержалась надолго. Книги — роскошь, но удержаться не смогла. Купила томик стихов для Вареньки — пусть читает про любовь, в книгах она безопаснее. И «Домострой» — себе.

— Для учености берете, барыня? — поинтересовался продавец, седенький старичок в очках на веревочке. — Памятник старины глубокой?

— Для сравнения, — улыбнулась я. — Хочу посмотреть, далеко ли мы ушли.

Он хмыкнул, заворачивая книгу в плотную бумагу.

— Недалеко, сударыня. Ох, недалеко.

В ряду сладостей купила кулек засахаренных орехов. Надкусила один — медовая глазурь хрустнула на зубах, рот наполнился вязкой сладостью.

Ковры из Южных пределов — яркие, узорчатые, пахнущие шерстью и степью. Хатайский чай в цыбиках — тот самый, настоящий, не копорский, с иероглифами на боках. Меха — соболь, куница, бобер, струящиеся под пальцами как живая вода. Украшения — золото, серебро, бирюза, жемчуг. Ткани — шелк, парча, кисея. Глаза разбегались.

У фарфорового ряда я остановилась. Чашки, блюдца, вазы — тонкие, расписные, просвечивающие на солнце. Красота неземная. И цены — тоже неземные.

— Нравится, барыня? — Продавец, молодой парень с бойкими глазами, уже тут как тут. — Для вас уступлю, только для вас!

— В другой раз, — покачала головой я. — Когда заработаю свой первый миллион.

Он не обиделся. Здесь никто не обижался на отказ. Ярмарка — место веселое, жизнелюбивое. Столько энергии кругом, столько надежд, столько жадного, жаркого желания урвать свой кусок счастья, что поневоле заражаешься.

К вечеру я вернулась к нашему месту усталая, но странно умиротворенная.

— Хорошо торговали? — спросила у Нелидова.

— Отлично. Мед почти весь ушел. Завтра последние бочки продадим, и можно собираться.

— Замечательно.

Я села на ящик, вытянула ноги. Гудели ступни, ныла спина. Хорошая, честная усталость. Усталость от работы, а не от очередной неприятности.

Завтра — последний день торговли. Потом — подсчет барышей, закупка того, что нужно в хозяйстве, и домой.

Домой.

К Полкану. К Вареньке. К Марье Алексеевне.

К Кириллу, который сейчас где-то там, на тракте, везет моего врага в кандалах.

Я отогнала эту мысль. Не сейчас. Потом. Все потом.

…Свеча оплывала, роняя капли воска на стол. Я в третий раз пересчитала столбик цифр и потерла глаза.

Итого. Выручка. Расходы. Чистая прибыль.

Хорошие цифры. Даже очень хорошие. Лучше, чем я надеялась.

Теперь — доли.

Князю Северскому — за сахар. Отдельными строками — Соколову, за сукно. Софье — за сыры, ее часть товарищества «Липки-Белозерское». Себе — за мед и за труды по организации всего этого безумия.

Перо скрипело по бумаге. Цифры выстраивались в аккуратные колонки. Дебет, кредит, сальдо — спасибо бухгалтерским курсам. Кто бы знал, что пригодятся именно здесь. Сейчас. В мире, где нет ни компьютеров, ни калькуляторов.

Нелидов давно спал — я слышала его мерное дыхание за перегородкой. Умаялся за день не меньше моего, но я отправила его отдыхать. Расчеты — мое дело. Моя ответственность.

Доля Софьи… так. Минус расходы на перевозку ее части товара. Минус комиссия ярмарочному смотрителю за место. Минус…

Глаза слипались. Я встряхнула головой, отхлебнула остывшего чаю.

Завтра с утра — в банкирскую контору. Серебро через три губернии не повезу, не дура. Банкирский дом «Гольденберг и сыновья» — или кто там у него сидит на ярмарке — выпишет переводное письмо. В Больших Комарах открылась их контора, там и получу деньги, чтобы выплатить доли всем, кто вошел в товарищество.

Перо выпало из пальцев. Я поймала его, обмакнула в чернильницу.

На чем я остановилась? Ах да. Доля Софьи…

Строчки расплывались перед глазами. Я моргнула. Еще раз.

Свеча догорала. Надо бы зажечь новую. Надо бы…

Проснулась я оттого, что затекла шея.

За окном светало. Свеча давно погасла, превратившись в бесформенный огарок. Щека лежала на раскрытой тетради, и на бумаге отпечатался след от пера, прижатого моей головой.

Я выпрямилась, охнув. Спина. Шея. Все тело ныло, будто меня всю ночь колотили палками.

Зато расчеты были закончены. Последняя строчка — «Итого к получению Г. А. Верховской» — и сумма, от которой даже сейчас, спросонья, захватывало дух.

Хватит на все. На новую крышу для амбара. На расширение пасеки. На школу — крепкую, теплую, не сарай с дырявыми окнами. Хватит на жизнь.

А долги… И долги потихоньку выплачу. Теперь я была в этом уверена.

Я позволила себе выдохнуть. Первый раз за много дней — по-настоящему. Камень, давивший на грудь все эти недели, наконец-то исчез.

Обратный путь показался мне куда короче и легче. Наверное, потому, что перестало угнетать ожидание опасности. Тряска убаюкивала, и большую часть времени в пути я спала на соломенном тюфяке, укрытая медвежьей шкурой, трофеем и подарком Кирилла — благо тарантас был устроен так, что ехать лежа было куда удобнее, чем сидя. А когда не спала — лениво смотрела по сторонам на поля до горизонта, облака в холодном, но пока не по-осеннему сером небе, тяжелые ели и переплетение веток над головой. Похоже, разум мой устал бояться, устал беспокоиться о том, что я все равно не в силах изменить, и просто отключился, заставляя меня отдохнуть.

Полкан встретил нас на дороге. Я услышала радостный лай, но не успела сесть в тарантасе, как пес уже сиганул через борт и, поставив лапы мне на грудь, начал вылизывать лицо. То ли отпихивать его, то ли обнимать. Полкан, кажется, понял. Подпрыгнул, смачно лизнул в нос Нелидова. Выскочил наземь, продолжая гавкать, обежал тарантас кругом пару раз и снова запрыгнул. Я притянула его к себе и уткнулась в жесткую шерсть.

Дома. Я дома.

Варенька слетела с крыльца, крепко обняла меня.

— Живая!

— Да что со мной сделается, — хмыкнула я.

— Тут такие слухи ходили!

Она выпустила меня и тут же, с разбегу, повисла на шее у Нелидова.

— Сергей Семенович, как же я рада, что все обошлось!

Нелидов застыл соляным столбом. Осторожно, едва касаясь, положил руки Вареньке на талию. Открыл рот, но, кажется, позабыл все слова.

Графиня, опомнившись, ахнула и, отпрянув, закрыла лицо руками. Реакции Нелидова я не успела увидеть — задохнулась в могучих объятьях генеральши.

— Слухи и правда ходили, — сказала она, наконец выпустив меня. Заглянула в лицо. — Опять похудела, да что с тобой поделать! Ничего, откормим.

Обе не спросили, где Кирилл, видимо, со слухами долетели и письма. Стыдно сказать, я обрадовалась этому. И без того все мысли только о нем… и о нас. Если вообще остались какие-то мы после…

Не думать. Не сейчас. Сейчас я — победительница, которая вернулась домой с деньгами и подарками. Все остальное потом.

Вечер превратился в праздник.

Мы разгружали гостинцы прямо в гостиной. Отрезы ситца, яркие, нарядные, для девок. Стеша, зардевшись, прижала к груди кусок пунцовой ткани — на сарафан к свадьбе лучше не придумаешь.

Для Матрены я выбрала большой шерстяной плат с набивными розами. Она ахнула, накинула его на плечи и поклонилась в пояс, сияя как начищенный самовар.

Катюшка, получив большой печатный пряник в виде рыбы и ленту в косу, тут же умчалась хвастаться трофеями кошке.

Новый кафтан для Герасима, добротного синего сукна, дворник принял с поклоном, огладил, примерил к плечам, но надевать не стал, бережно свернул. Для особого случая.

Марье Алексеевне досталась шаль из козьего пуха, такими торговали степные купцы. Невесомая, но теплая, как печка.

— Балуешь ты нас, Глашенька, — ворчала генеральша, кутаясь в пух. — Ой балуешь.

— Имею право, — улыбнулась я. — Мы с прибылью. С хорошей прибылью.

Варенька с восторгом листала подаренный мною томик стихов в сафьяновом переплете.

Нелидов, успевший переодеться и привести себя в порядок, подошел к ней.

— Варвара Николаевна, — сказал он, протягивая ей изящную бонбоньерку, перевязанную шелковой лентой. — Ваш подарок согревал меня в пути. Позвольте в ответ преподнести вам эту безделицу.

Варенька вспыхнула, приняла коробочку, как драгоценность.

— Благодарю вас, Сергей Семенович.

Они стояли, глядя друг на друга, и вокруг них словно искры летали — не магические, а вполне человеческие. Марья Алексеевна хмыкнула в свою шаль, но промолчала.

Ужин затянулся допоздна. Мы рассказывали про ярмарку, про торг, про город. О нападении я говорить не хотела — но как тут не говорить, если слухи успели нас похоронить и воскресить десяток раз, а письмо Кирилла, сообщавшее о том, что исправник вынужден отлучиться по делам службы и неизвестно когда вернется, только подлило масла в огонь. Слишком уж хорошо обе дамы — старая и молодая — знали эту милую манеру Стрельцова превращать настоящую опасность в небольшую помеху, не стоившую внимания.

Когда дом затих, я вышла во двор — подышать перед сном. Ветер нес запах дыма — уже начали немного подтапливать по ночам, опавшей листвы, перекопанной земли.

Завтра снова за работу. Проверить семьи — этим летом мне несказанно везло, все успели набрать силу к осени, но мало ли что могло измениться, пока меня не было дома. Проверить, достаточно ли меда они запасли для себя, и, если что, сварить сироп для подкормки. Убрать лишние соты так, чтобы пчелы плотно покрывали оставшиеся, и отгородить пустые пространства, чтобы утеплить их соломой. Подготовить все к переносу ульев в омшаник.

Но это завтра. А сегодня я смотрела, как сумерки садятся на дорогу. Глупо. Рано ему еще возвращаться. И все равно я смотрела. Где он сейчас? Вспоминает ли обо мне?

Полкан лизнул мою руку и вздохнул почти по-человечески. Я потрепала его по голове.

— Ты прав. Пойдем спать. Утро вечера мудренее.

Потом начались разъезды. Сперва в Большие Комары.

Контора банкирского дома «Гольденберг и сыновья» располагалась в добротном каменном особняке на главной улице.

Приказчик, приняв мое переводное письмо, долго рассматривал его на свет, сверял подписи в гроссбухе, потом исчез в глубине конторы и вернулся с управляющим. Тот, седой господин с бакенбардами, лично отсчитал деньги.

Когда мы вышли на улицу, Нелидов нес саквояж так, словно в нем лежали не ассигнации, а хрустальные вазы династии Мин.

— Не уроните, Сергей Семенович, — улыбнулась я.

— Глафира Андреевна, — выдохнул он. — Я никогда не держал в руках такой суммы. Это же… целое состояние.

— Это оборотный капитал, — поправила я. — И он должен работать. Но сначала — доли партнеров.

Вернувшись домой, мы вместе распределили деньги, а потом исколесили всю округу. Пока господа еще не разъехались из своих деревенских имений.

Северский принял свою долю с подчеркнутой сдержанностью, но когда убрал деньги в стол, широко улыбнулся.

— А я всем соседям говорил, что это не авантюра, а отличное вложение средств. И что они не узнают Глафиру Андреевну. Наверное, ее и раньше никто не знал как следует. — Он помолчал чуть дольше, чем позволяла вежливость. — Господа ученые утверждают, что алмаз — тот же уголь, только пока никто не знает, как происходит это чудесное превращение. Я убежден, мы в нашем уезде получили еще один чудесный алмаз.

— Анастасия Павловна говорила, что вы умеете видеть настоящие драгоценности. — Я встала и поклонилась. — Надеюсь, что и в этом алмазе вы не ошиблись.

Он вернул поклон.

— Я в этом уверен.

— И спасибо вам за все, что вы сделали для меня. И как председатель дворянской опеки, и как председатель дворянского собрания. И просто как сосед.

— Всегда к вашим услугам, — улыбнулся он.

Настя убрала свою долю не глядя, будто это были не деньги, а рецепт пирога.

— Я не сомневалась, что все получится. Кстати, о нашей с тобой халве. В следующем году, по моим подсчетам…

И мы углубились в планы на весну.

Софья пересчитывала деньги долго и тщательно.

— Зимой скотина хуже доится, да и корма не те, сено, а не трава. Так что до весны не из чего будет конфетный сыр варить. Но как только я скотину на свежий выпас выгоню — развернемся!

— Конечно, — улыбнулась я.

Поездка за поездкой, встреча за встречей. Те, кто не так давно фыркал, мол, авантюра, теперь напрашивались в товарищество. Те, кто получил в этот раз свою долю, уже строили планы на следующий год.

Зимой жизнь в деревне утихала. Многие помещики перебирались в свои городские дома или дома своих родственников. Иные в Большие Комары, а кто и в столицу. Скоро начнется светский сезон. Балы, театры, визиты.

Меня приглашали. Погостить в городском доме, хоть до самой весны. Представить тому или другому полезному человеку. Я улыбалась, кивала, строила планы. А перед сном, как бы глупо это ни было, выходила на крыльцо и глядела на дорогу. И Полкан выходил со мной.