Хозяйка старой пасеки 4

5

Собраться с мыслями удалось не сразу. Я знала зануду, готового воспитывать меня по поводу и без. Помнила страстного и нежного любовника в темноте спальни. Героя, готового пожертвовать собой ради остальных — там, в омшанике, когда он уже закрывал собой шипящую гранату и, если бы не магия Вареньки… меня передернуло при этой мысли. Но сейчас — точнее, пару минут назад — передо мной стоял безжалостный инквизитор. Паук в паутине, хладнокровно наблюдающий, как шершень бьется, пытается жалить, не понимая, что каждый рывок запутывает его лишь сильнее. Пока не придет время впрыснуть яд.

Такой Стрельцов пугал до озноба.

Знаю ли я этого человека на самом деле?

— Сергей Семенович, пожалуйста, присмотрите, пока Матрена и Герасим собирают товар, и можете отправляться с ними домой, — приказала я, сама удивляясь, как спокойно звучит мой голос.

— Но… Глафира Андреевна, как же будете возвращаться вы сами? Вы не можете оставаться в городе одна. Я должен вас сопровождать.

— Глафира Андреевна будет не одна, — вмешался Стрельцов. Обернулся к Матрене. — Поедешь с барыней в управу.

— За что, ваше благородие? — охнула она.

— Не «за что», а «зачем», — улыбнулся он. — Люди плохо болтают о барышнях, которые разъезжают по городу наедине с мужчиной. Даже если мужчина — исправник, а поездка связана с необходимостью правосудия.

Показалось мне или в его голосе промелькнуло что-то похожее на сожаление?

Я заколебалась. Дуэнья была нужна мне как собаке пятая нога, но…

Но как же я скучала!

И он, кажется, тоже. Потому что сейчас на меня смотрел не исправник, заботящийся о приличиях. Мужчина, во взгляде которого я видела то, в чем не хотела признаться самой себе. Если мы останемся наедине, одного прикосновения хватит, чтобы я потеряла голову. Чтобы мы оба потеряли голову.

А голова мне еще пригодится.

Но лучше бы тут не было Матрены.

— У людей языки что помело, как начнут мести — не остановишь, — согласилась она.

— Но мы уже ездили с вами к Северским.

Что я несу? Мало мне только что разразившегося скандала, надо окончательно похоронить остатки репутации? Чтобы Марья Алексеевна потом не смогла защитить очередную оступившуюся Глашу, Машу или Дашу?

— Тогда мы не ехали в одной коляске. Тогда возницей был пристав. Тогда вы направлялись в гости к княгине. Тогда, наконец, я не был… — Он стиснул челюсти, будто пытаясь остановить неосторожные слова. — Я не был вынужден останавливать господина Заборовского. Любая ваша оплошность сейчас подтвердит его слова в глазах общества. Глафира Андреевна, почему вам нужно напоминать об этом?

— Потому что я — дура, — вырвалось у меня. — Простите.

Щеки зарделись. От стыда или от его взгляда?

— Однако Матрена не поможет Глафире Андреевне вернуться в имение, — очень вовремя вмешался Нелидов.

— У меня есть выезд, и я доставлю обеих в усадьбу. Тем более что дела снова требуют моего присутствия в деревне.

Нелидов кивнул. Меня так и подмывало спросить, как продвигается расследование, но не здесь. И не сейчас.

В коляске извозчика оказалось всего два места. Матрена двинулась было к козлам, но Стрельцов жестом указал ей на коляску, а сам устроился рядом с кучером. Матрена сдвинулась в угол, сжалась, стараясь занимать как можно меньше места. Я сделала вид, что не заметила ее смущения и того, как она всю дорогу смотрит на свои стиснутые на коленях руки. Сама я пыталась разглядывать город — но дома, мимо которых я проезжала днем, не узнавались и не оставались в памяти. Взгляд то и дело возвращался к прямой спине Стрельцова. Воздух между нами словно наэлектризовался, так что дышать было тяжело.

Мимо лица промелькнуло что-то светлое. Я машинально отмахнулась. Бумажная птичка изменила направление и упала прямо в руки гимназисту. Тот озадаченно посмотрел на нее, толкнул в бок приятеля. Переглянувшись, оба шмыгнули в кондитерскую. А из окна богатого особняка, мимо которого мы проезжали, раздался пьяный смех. Со второго этажа слетела еще одна птичка, и еще. Я оглянулась. За нашими спинами начал собираться народ. Мужики, бабы, мальчишки с криком и смехом тянули руки, пытаясь поймать летящих в окно птичек.

— Останови, — велел Стрельцов извозчику. — Прошу прощения, Глафира Андреевна.

Он направился к дому. Я тоже вылезла из коляски, разглядывая сцену.

Молодой человек, стоящий в оконном проеме, выглядел ровесником Кирилла, может, чуть моложе. Золотистые кудри рассыпались по высокому лбу, черты лица правильные. Если бы не мутный, расфокусированный взгляд и алая краска, заливающая щеки, с него можно было бы писать ангела. Не пухлого херувимчика с крылышками, а падшего ангела. Молодой человек был безбожно пьян. Одной рукой он оперся о раму, второй потряс бумажкой.

В толпе одобрительно засвистели.

— Это ж деньги! — ахнула Матрена. — Муж из города привез, показывал. Ассигнации.

Она выговорила это слово старательно, будто заученное. Добавила:

— И все же медь да серебро — оно вернее будет.

Молодой человек в пару движений сложил очередной самолетик и запустил в толпу.

— Кирилл Аркадьевич! Сокол вы наш ясный! — радостно закричал он, высовываясь в окно так, что я испугалась: упадет! — Вот уж не ждал! Поднимайтесь к нам, выпейте со мной! Мне сегодня невероятно везет!

Из глубины комнаты донесся чей-то недовольный пьяный голос:

— Алексей, брось свои глупости! Вернись за стол! Я должен отыграться!

— Да погоди ты! — отмахнулся пьяный. Снова свесился через подоконник. — А где же ваша прелестная кузина? Ванька, открой!

Дверь отворилась. Через некоторое время исправник появился в окне рядом с Алексеем. Сказал что-то коротко и жестко — я не расслышала, но смеяться пьяный перестал. Окно закрылось, задернулась штора.

На улице разочарованно загудели. Исправник вышел на крыльцо.

— Разойдись.

Он говорил негромко, но услышали, кажется, все. Народ заворчал, я напряглась, однако люди начали расходиться. Стрельцов дождался, пока прохожие снова двинутся по своим делам, и только тогда вернулся к коляске.

— Вам не следовало выходить из двуколки, — сказал он, подавая мне руку. — Они могли взбунтоваться, и тогда вам пришлось бы быстро уезжать.

Он был прав, поэтому я молча влезла в коляску.

— Еще раз прошу прощения за задержку. — Стрельцов взобрался на козлы. — Столичная золотая молодежь. Считают, что весь мир у их ног.

Повозка тронулась.

— Иногда я жалею, что полвека назад государь отменил обязательную службу для дворян, — с горькой усмешкой добавил Стрельцов. — Возможно, тогда таких вот… пустых прожигателей жизни было бы меньше.

Он помолчал, глядя перед собой, и добавил уже тише:

— А может, и больше. Тех, кто сломался бы, не выдержав.

Молчание стало еще более вязким, тягостным. Не знаю, о чем думал Стрельцов. Я — о том, не был ли этот красавчик предметом воздыханий Вареньки. Что сказала бы она, увидев его сегодня — если, конечно, я не ошибаюсь в своих догадках. Ужаснулась бы? Или объявила бы пьяный кураж щедростью и широтой души? У влюбленных барышень мозг отключается напрочь — и я тому отличный пример.

Я прекрасно понимала и страх Стрельцова за кузину, и ее отчаянное желание доказать, что она уже взрослая. Его попытки защитить — и ее право учиться на собственных ошибках, потому что не родилось еще ни в одном мире подростка, способного научиться на чужих.

Вот только плата за ошибки может быть чересчур велика. И этому я тоже отличный пример.

Стоит ли говорить Вареньке, что я, возможно, видела в городе ее идеал — в далеко не лучшем свете? Не поверит. Скажет — не он. Или решит спасать падшего ангела — ведь исключительно настоящей любви ему не хватает, чтобы осознать истинные ценности.

Стоит ли говорить Стрельцову о приглашении? Да. Однозначно — да. Я поежилась, представив его реакцию, и начала подбирать слова.

Как ребенок, честное слово.

Я так и не раскрыла рта, пока мы подъезжали к управе. Пока поднимались по трем ступенькам лестницы и шли по полутемному коридору — и Стрельцов приказывал какому-то служащему послать к нему за его выездом. Наконец мы подошли к двери кабинета.

— Посиди здесь, — велел он Матрене, указав на скамью. Жестом пропустил меня вперед.

Закрылась тяжелая дверь. Мир исчез. Остались только его руки, сжавшие мои плечи, и его лицо совсем близко.

— Я скучал, — выдохнул Кирилл.

И этот едва слышный шепот стер из памяти и Вареньку, и Кошкина, и Заборовского.

Я потянулась навстречу его губам — требовательным, настойчивым, будто он хотел наверстать все дни разлуки одним поцелуем. Не было больше хладнокровного исправника, одним словом разогнавшего толпу. Был мужчина, который целовал меня так, будто эти секунды наедине — все, что у нас есть.

И так оно и оказалось, потому что миг спустя он отстранился. Прижался лбом к моему.

— Во всем здании слуховые трубы, — шепнул он. — Я схожу с ума.

С видимым усилием он отступил. Одернул китель.

— Пожалуйста, Глафира Андреевна. — Он указал на стул.

Я помедлила: колени не держали.

— Позвольте. — Кирилл подхватил меня под руку, и пальцы едва заметно погладили мой локоть.

Я рухнула на стул, он устроился по другую сторону крытого зеленым сукном стола. Вовремя. В дверь постучали.

— Да, — сказал Стрельцов.

Слуга, или как его там, внес в кабинет поднос с чайными приборами. Я старательно уставилась в окно, делая вид, будто меня не интересуют всякие там…

Кирилл сам разлил нам чай.

— Глафира Андреевна, я должен извиниться. Вас как дворянку я должен был расспросить у вас дома, а не везти в управу. Но нужно было…

— Не стоит. — Я прокашлялась. — После той отвратительной сцены на рынке я готова была убраться хоть в камеру.

— И простите меня за медлительность. Я должен был…

Я покачала головой.

— Я поняла, почему вы не вмешались сразу. И… — Я взяла чашку и тут же поставила ее обратно, боясь расплескать. — Не буду врать, на миг мне показалось, будто вам нравится то, что вы видите. Простите. Я привыкла, что мужчины сперва бьют… швыряют перчатку, потом думают. Но вы дали Заборовскому закопать себя самому, и это… потрясает. Вы — опасный человек, Кирилл Аркадьевич.

Он отставил чашку. Потянулся через стол, накрыл мои пальцы своими и тут же снова выпрямился, будто и не было этого мимолетного прикосновения, от которого по нервам пробежал ток.

— Не для вас.

— Очень на это надеюсь. — Я улыбнулась. — Хотя, не скрою, я бы с огромным удовольствием наблюдала, как бы вы дали ему по наглой роже.

— Это было бы недостойно дворянина, — тонко улыбнулся он.

Притянул к себе лист бумаги.

— Поскольку речь идет о деликатных вещах, я сам побуду вашим писарем. Но… Я должен понимать: вы отдаете себе отчет в том, что не все будут деликатны. Я вынужден буду выпустить Заборовского под домашний арест до суда, и, как бы я ни пытался ускорить процесс, он будет затягивать его со своей стороны, и все это время ваше имя будут полоскать в гостиных.

Я криво усмехнулась.

— Как всегда: беспутная девка загубила хорошего мальчика. Даже если у мальчика уже седые муд…

Стрельцов закашлялся.

— Простите, мужественные усы, — поправилась я.

Когда он снова выпрямился, в его глазах плясали смешинки. Но они исчезли, когда он заговорил.

— К сожалению, вы правы. Если вы хотите продолжить это дело, у вас есть несколько путей. Самый простой — уехать на воды. Марья Алексеевна с удовольствием ссудит вам…

— Исключено, — перебила я. — Вы видели мои финансовые документы. А Марья Алексеевна и без того была так добра, что купила у меня совершенно ненужную ей вещь.

— Та шаль прекрасна, и ее можно передать по наследству внукам, — возразил Стрельцов. — Однако понимаю. Бегство — не в вашем характере. Значит, вы пойдете в атаку. Сегодня же, сейчас же напишете княгине Северской.

— Я не могу все время прятаться за спиной Нас… Анастасии Павловны. Только сегодня я писала ей…

Он жестом прервал меня.

— Вы не будете прятаться за ее спиной. Вы попросите ее вместе с вами и Марьей Алексеевной навести визит Крутогоровым. В присутствии обоих супругов вы выразите хозяйке сочувствие. Вы будете очень сожалеть, что ее желание помочь ближнему втянуло ее в безобразный скандал. Она приняла в своем доме вернувшегося из ссылки, представила его свету как всё осознавшего и раскаявшегося, и что? Он в шаге от повторной ссылки. Ее имя теперь будут трепать на всех углах как имя той, что привезла к вам этого господина — пусть и с благой целью примирения. А Денис Владимирович? Скандал может повредить его деловым интересам.

— Поняла, — медленно произнесла я. — Она сама растерзает Заборовского за то, что тот подставил ее под удар. Вы коварны, Кирилл Аркадьевич.

— Я практичен. Итак, давайте начнем с самого начала.

— Насколько с начала? Как я уже говорила, я не помню…

Исчез кабинет. Исчез внимательный взгляд Стрельцова. Тесная комната, пропахшая прогорклым салом: хозяин постоялого двора экономит на свечах. Заборовский… Эраст читает письмо. Я обнимаю его за плечи, прижимаясь щекой к виску. Взгляд падает на строчки, и я торопливо отвожу его: некрасиво читать чужие письма. Даже если я узнаю почерк.

— Что пишет батюшка?

Плечи Эраста каменеют. Он резко — так что я теряю равновесие и едва не падаю — встает и бросает письмо в камин.

— Ты возвращаешься домой.

— Мы едем домой? К нам? А когда ты представишь меня своей матушке?

— Никогда. Ты едешь домой, Глаша.

Я задыхаюсь от его взгляда, полного злобы.

— Но…

— Сегодня утром я получил письмо от моего друга, который был свидетелем в церкви. Венчание недействительно.

— Что?

Утром не было никакого письма? Или его привезли, когда я спала?

Этого не может быть. Просто не может.

— Священник оказался расстригой.

Слова долетают словно сквозь вату. Я слышу их, но не понимаю. Не могу понять. Губы Эраста продолжают шевелиться, но звук пропадает. Или это я пропадаю?

Пальцы немеют. Сначала кончики, потом целиком кисти. Холод поднимается вверх по рукам, и я смотрю на них — чужие, белые, не мои. Это не со мной происходит. Это сон. Дурной сон.

Ноги подкашиваются, я медленно оседаю на пол. Не падаю — просто складываюсь, как марионетка с обрезанными нитями. Юбки вздуваются вокруг, и я тупо смотрю на узор ткани. Вышитые васильки. Я сама вышивала. Неделю назад? Месяц? Год? Время потеряло смысл.

— … слышишь меня? Глафира!

Его голос где-то далеко-далеко. Я пытаюсь поднять голову, но она слишком тяжелая. Или это я слишком легкая? Пустая. Выпотрошенная, как та кукла, из которой вынули опилки.

Эраст хватает меня за плечи, встряхивает. Голова болтается как у тряпичной куклы. Я вижу его лицо — злое, чужое — но не чувствую ничего. Ни боли от его пальцев, впивающихся в плечи. Ни страха. Ни даже удивления.

Ничего.

— Глафира Андреевна! Глаша! Слышишь меня?

Резкая вонь нашатыря пробилась в сознание. Совсем близко — встревоженное лицо Стрельцова. Он склонился надо мной, одной рукой поддерживая под лопатки, другой держал у носа…

Нюхательные соли. Это — нюхательные соли.

Я вцепилась в его запястье.

Теплое.

Жесткий обшлаг под пальцами.

Запах нашатырки словно разъедает мозг.

— Матрена! Барышне плохо!

Хлопнула дверь.

Я зажмурилась так, что заболели глаза.

— Все… хорошо.

Настоящее. Это — настоящее.

Только голова кружится.

Стрельцов подхватил меня на руки, отнес на кушетку в дальнем углу комнаты.

— На, обмахивай.

Матрена старательно замахала над моим лицом кожаной папкой — так что волосы защекотали мне лоб. Полезли в глаза.

— Хватит, — выдохнула я. — Я пришла в себя.

Я приподнялась на локте. Матрена тут же помогла мне сесть.

— Вы побелели и начали падать, — сказал Стрельцов. — Что случилось?

— Я вспомнила.

— Воспоминания оказались настолько невыносимы?

— Они появились. И это… оглушило меня. — Я вздохнула. — Справлюсь.

— Если вам слишком тяжело, мы можем продолжить у вас дома. В привычной обстановке будет легче.

— Справлюсь, — повторила я.

Стрельцов поставил стул напротив меня, заглядывая в лицо.

— Просто… я не притворялась когда рассказывала о потере памяти. И воспоминание… чересчур яркое. Словно наяву. Видимо, я слишком сильно хотела забыть. — Я потерла виски.

Сперва сон-не-сон. Теперь вот это.

Неужели память настоящей Глаши возвращается?

И что тогда будет со мной? Две личности в одном теле — это уже шизофрения какая-то.

Останусь ли я собой?

Или я схожу с ума?

Под носом снова оказался вонючий флакончик. Я отодвинула его.

— Бывает, что потрясение… стирает воспоминания, — медленно произнес Стрельцов. — А потом они возвращаются. Внезапно. И болезненно. Я видел такое, когда выздоравливал после ранения.

Я кивнула. Со своей точки зрения он был прав. Посттравматический синдром. Флэшбэки. И я — по-прежнему я. Раненая. Почти сломленная. Но все же я.

Вот только это не мои флэшбэки. Прежняя Глаша — не я.

— Вы говорили, что потеряли память, когда увидели мертвую тетушку. Но, возможно, подобные провалы бывали и раньше. Не зря же вас… простите. Не зря же вас сочли недееспособной.

— Я не знаю, что вам ответить.

Нет. Я — в любом случае я. Личность — это не только память. И воспоминания пятнадцатилетней девочки, впервые в жизни столкнувшейся с предательством, не изменят меня. Я — взрослая женщина, которая научилась твердо стоять на ногах, даже когда все рушится.

— Вам не нужно ничего отвечать. Отдохните, пока не подадут мою коляску, и мы вернемся в Липки, — сказал Стрельцов.

— Нет.

Я — не та Глаша. Я не сломаюсь. Потому что теперь есть те, кто смотрит на меня как на опору. Матрена с дочкой у юбки. Варенька, которая видит во мне старшую сестру. Марья Алексеевна, впервые с тех пор, как выросли дети, почувствовавшая себя нужной. Деревенские подростки, у которых загораются глаза, когда закорючки собираются в слова.

И даже исправник…

Я справлюсь.

А Заборовский… Где-то в глубине души растерянность и страх сменились холодной, расчетливой ненавистью.

— Закончим то, что начали. Этот человек должен получить по заслугам.

— Что вы вспомнили, если не секрет?

— Как он объявил, что Гла… я должна вернуться к родителям, потому что венчание было ненастоящим. Наверное, вы правы, когда говорили о потрясении. Вернемся к делу.

Я рассказывала о том, что произошло на рынке. Стрельцов записывал. Когда он услышал про монету, перешедшую из рук в руки, мрачно покачал головой, но комментировать не стал. Я тоже не стала. Со своими подчиненными он разберется без меня.

Наконец он присыпал записи песком.

— Благодарю вас, Глафира Андреевна. Я дам этому делу ход. Пойдемте, коляска уже подана.

Я кивнула. Вспомнив кое-что, залезла в ридикюль. Достала петушка на палочке.

— Матрена, это твоей дочке. Пусть порадуется.

— Спасибо, барышня, — поклонилась она.