Хозяйка старой пасеки 4

17

И все же, несмотря на все заботы, я время от времени выходила к дороге и смотрела то в одну, то в другую сторону. Чувствовала себя при этом дура дурой, хорошо, что в такие моменты рядом был только Полкан. Ему ничего не нужно было объяснять.

В один из дней пришло письмо от Насти.

'Милая Глаша!

Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии и хлопотах — знаю, как много у тебя дел, и восхищаюсь тем, как ты со всем справляешься.

Пишу тебе, беспокоясь о свекрови. Елизавета Дмитриевна сама не своя: два года подряд клевер на семенном поле почти не завязывался, и в этом году она уже заранее опасается того же. Приходится закупать семена на стороне, а это и расход немалый, и качество не то — в прошлом году половина семян не взошла. Княгиня не бедна, однако дело не столько в деньгах, сколько в том, что она привыкла во всем полагаться на собственное хозяйство.

Я вспомнила, как ты говорила у Софьи, что пчелам на клевере будет раздолье. Скажи честно — это и вправду так? Или ты тогда немного… волновалась? (Ты ведь помнишь наш разговор про свеклу? Я до сих пор жалею, что спросила: ты так смутилась.)'

Я опустила письмо. Щеки горели.

Свекла. Господи, свекла.

Я так волновалась тогда, на первой встрече с князем, что ляпнула про опыление сахарной свеклы пчелами для повышения урожайности семян. Биолог, называется. Свекла — ветроопыляемая! Чтобы понять это, достаточно посмотреть на невзрачные цветки без нектара и запаха. Им нечем приманить пчел, да и незачем. Хорошо, что Настя спросила потом, наедине, а не при всех…

«Если пчелы и впрямь могут помочь с опылением — свекровь будет тебе премного благодарна. Клевер у свекрови розовый, если это важно. Поле не слишком далеко от усадьбы, и она готова принять твоих подопечных со всем возможным удобством».

Но с клевером другая история. И сложнее, и интереснее.

'Виктор передает поклон и просит иметь в виду, что ждет тебя на ближайшем заседании дворянского собрания — как только разрешится дело с вводным листом.

Обнимаю тебя, твоя Настя.

p. s. Аленка освоила ползание на четвереньках и теперь носится по дому как маленький ураган. Горничные и няньки сбились с ног, да и нам с мужем забот хватает. Вчера Виктор уронил со стола какую-то бумагу, не заметил, а Аленка уже тут как тут — подхватила и в рот. Муж говорит, это она в меня: тоже не терплю бумажную волокиту'.

Я перечитала письмо еще раз. Клевер розовый. Это важно.

Пчелы не слишком жалуют клевер. Точнее, не всякий клевер. Белый, с короткими трубочками венчика — еще туда-сюда. А вот розовый и тем более красный — другое дело. Трубочки венчиков у цветков слишком длинные, и пчелиный хоботок с трудом дотягивается до нектара. Это работа для шмелей — у тех хоботки длиннее.

Но шмелей не посадишь в улей и не отвезешь на поле.

Я побарабанила пальцами по столу, вспоминая. В моем мире эту задачу решили еще в тридцатые годы. Профессор Губин — я читала о его работах в одном из дедовых журналов. Решение оказалось изящным и простым.

У пчел, как и у собак или людей, формируются условные рефлексы. Если несколько дней кормить их сахарным сиропом, настоянным на цветках клевера, пчелы «запомнят»: этот запах означает еду. Сформируется рефлекс. И когда они окажутся на клеверном поле, будут старательно работать над каждым цветком, вместо того чтобы улететь искать что-нибудь попроще.

Условный рефлекс. Или, если угодно, дрессировка.

Я потянулась за бумагой и пером.

'Милая Настя!

С клевером помочь могу, но понадобится кое-что от вас. Пчелы неохотно берут розовый клевер: трубочки венчика слишком длинные для их хоботков. Однако есть способ их… убедить.

Мне нужен сахар — пары фунтов хватит, если найдется. Знаю, что дорог, но обещаю, что не пропадет зря'.

Я подняла голову.

— Стеша!

Девочка появилась в дверях кабинета почти мгновенно.

— Пошли кого-нибудь из мальчишек, только не Кузьку, он мне понадобится, на луг. Нарвать лукошко клевера. Только розового и только головки.

— Да, барышня.

'Объясню при встрече, а пока поверь на слово: через неделю мои пчелы будут работать на поле твоей свекрови так, будто розовый клевер — их любимое лакомство.

Передай Елизавете Дмитриевне мои заверения в совершеннейшем почтении и благодарность за доверие. Постараюсь его оправдать.

Твоя Глаша.

p. s. Сама я собираюсь провернуть то же самое с липой, когда она зацветет. Липовый мед ценится высоко, а дрессировка пчел позволяет увеличить медосбор чуть ли не вдвое.

p. p.s. Поцелуй за меня Аленку'.

Я перечитала написанное, посыпала песком, стряхнула. Свернула, капнула воском, приложила печатку.

— Кузька! Беги к Северским, передай письмо княгине.

Ответ от Насти пришел на следующий день — вместе с мешочком сахара.

«Свекровь заинтригована, — писала Настя. — Говорит, что в жизни не слышала о дрессированных пчелах. Виктор смеется и говорит, что после знакомства с тобой он уже ничему не удивляется. Сахар — подарок от Елизаветы Дмитриевны, возвращать не нужно. Она сказала: если получится — это будет лучшая сделка в ее жизни».

Получится. Должно получиться.

Я сварила густой сироп и, пока он был еще теплым, засыпала туда клеверные головки. Оставила настаиваться на ночь. К утру кухня пахла летним лугом.

Потом началось самое интересное.

Я выбрала две семьи, которые повезу к старшей княгине Северской. Каждое утро, еще затемно, до вылета, я ставила у летков плошки с клеверным сиропом. Пчелы запоминали: этот запах — еда. Этот запах — хорошо. Этот запах нужно искать. На третий день я заметила, как несколько фуражиров кружат над кустиками клевера, затесавшимися среди лугового разнотравья рядом с пасекой. Прежде они их игнорировали.

Должно получиться.

Я написала Насте, что можно перевозить ульи.

От Стрельцова по-прежнему не было вестей. Я запретила себе думать об этом. Запретила выходить вечерами на крыльцо. Запретила смотреть на дорогу.

Полкан все равно выходил и смотрел за нас обоих.

Телега от Елизаветы Дмитриевны приехала под вечер — добротная, широкая, с высокими бортами. От колес остро пахло дегтем. С ней прибыли двое мужиков, молчаливых и крепких.

— Я с вами поеду, — сказал Гришин.

Пристав безвылазно торчал в усадьбе с того самого дня, как уехал Стрельцов. Сопровождал меня на пасеку, деревню, по работам — когда надо было проверить, как идут дела на полях. И даже в церковь, куда мы время от времени выбирались с Марьей Алексеевной и Варенькой. «Велено», — коротко пояснил он, когда я попыталась возразить, что нянька мне не нужна. И добавил тише, глядя в сторону: «Кирилл Аркадьевич очень просили, барышня. Не выезжать без меня. А лучше вообще не выезжать».

Я тогда только вздохнула. То же самое Стрельцов говорил и мне. И хотя я сама видела и гранату, и труп Савелия, последние умиротворенные недели сгладили это впечатление. Мой разум отказывался верить в настоящую опасность: разбойники, грабежи — все это казалось историями из книжек. И все же я была благодарна за заботу.

— Повезем ночью, — сказала я. — Как стемнеет, выедем, к рассвету успеем вернуться.

Гришин нахмурился.

— Барышня, может, днем все же лучше? Мало ли кто там ночью по лесу шастает? Волки, опять же.

— Волкам сейчас есть кого есть, — хмыкнула я. Гришин не улыбнулся в ответ. Пришлось пояснить: — Не лучше. Днем пчелы работают, потеряем половину семьи. Ночью они отдыхают в улье. Да и спокойнее будут во время перевозки.

— Тогда, может, вы дома останетесь? Дело нехитрое — ящики погрузить да отвезти, сами управимся. А вам бы отдохнуть.

— Ульи надо подготовить, — отрезала я. — Рамки закрепить, летки закрыть, холстинами укрыть. А потом вернуть как было. Вы знаете, как это делается?

Пристав молча покачал головой.

— Вот и я о том.

Мы выехали, когда луна поднялась над верхушками деревьев. Ночь выдалась ясная, лунная. Я сидела рядом с ульями, прислушиваясь к тихому гудению внутри: пчелы были спокойны. Телега подпрыгивала на колдобинах, больно подпинывая меня под мягкое место — сложенный в несколько раз мешок не помогал.

Гришин правил лошадьми. Двое мужиков Северских сидели рядом с ним.

Герасим устроился сзади, свесив ноги с края телеги.

Полкан то убегал вперед, исчезая в темноте, то возвращался к телеге. На полпути он начал беспокоиться — замирал, поводил носом, негромко ворчал. Потом вскочил на телегу и попытался стащить меня с нее.

— Чует что-то, — негромко сказал Гришин. Его рука легла на пистолет у пояса. — Эй, ребята. В оба глядите.

Мужики подобрались. Герасим завертел головой, вглядываясь в темноту.

Лес вокруг дороги молчал. Будто замер — ни совы, ни шороха в кустах. Даже лягушки на болотце замолкли.

По спине пробежал холодок. Ульи загудели громче: пчелы ощутили мою тревогу.

— Гришин…

Он уже и сам все понял. Хлестнул вожжами, понукая лошадей ускориться.

И тут из кустов на дорогу выкатилось что-то темное, с тлеющим огоньком.

— Граната! — рявкнул Гришин.

Он прыгнул с телеги, рискуя угодить под копыта. Герасим перелетел через ульи на его место. Пристав подхватил шипящий снаряд и швырнул его обратно в кусты. Грохнуло. Полыхнуло. Лошади заржали, рванули вперед — Герасим едва успел перехватить вожжи.

Из темноты выскочили тени — двое, трое? Блеснула сталь.

Гришин выстрелил. Кто-то вскрикнул и упал.

Полкан вдруг рванул холстину с ближайшего улья. Ткань затрещала, и наружу хлынул черный рой. Я не успела даже вскрикнуть.

Как? Я же закрывала летки.

Пчелы почуяли мой страх. Мою ярость. И обрушились на чужаков.

Разъяренное жужжание. Крик. Топот убегающих ног. Кто-то катался по земле, пытаясь сбить с себя жалящее облако.

Потом стало тихо.

Гришин тяжело поднялся. По его щеке текла кровь — темная полоса от виска до подбородка.

— Осколком, — сказал он, заметив мой взгляд. — Царапина.

Герасим успокаивал лошадей, гладил по мордам, что-то беззвучно шептал. Мужики Северских озирались, сжимая колья.

Чиркнуло кресало, вспыхнул фонарь в руках Гришина, освещая придорожные кусты.

Полкан подошел к неподвижному телу. Обнюхал. Перешел к другому. Поднял морду и посмотрел на меня.

— Покойники тут, — хрипло сказал один из мужиков. — Барышня, не глядите, зрелище не для…

Я уже глядела. Один — с окровавленной дырой в груди. Второй…

Он лежал на спине. Лицо, распухшее до неузнаваемости. Руки, вздувшиеся как подушки.

И вдруг — будто кто-то дернул занавес.

Гроб. Свечи. Запах ладана и чего-то сладковатого, страшного. Батюшка лежит такой неподвижный, такой чужой в бальном фраке. Почему у него восковое лицо? Это не батюшка. Это кукла из музея восковых фигур в Данелаге. О нем писали в газетах. Это не может быть батюшка.

— Ты! — Голос маменьки, срывающийся на визг. — Ты его сгубила! Своей дуростью! Будь ты проклята!

Удар. Щека горит. Я падаю на колени, а она все кричит, кричит…

— Барышня! Глафира Андреевна!

Чьи-то руки подхватили меня. Небо качнулось и погасло.

Темнота отступала медленно, будто нехотя. Сначала — голоса. Потом — запах. Кровь. Пот. Лошадиная шерсть. И над всем этим — тревожное гудение пчел.

Пчелы.

Я рывком села. Голова закружилась, но меня тут же поддержали.

— Барышня, вам бы полежать… — начал один из мужиков.

— Пчелы, — выдавила я. — Где?

— Летают, — мрачно сказал Гришин. Половина его лица была в крови — темной, блестящей в свете фонаря. — Мы близко не подходим. Жить-то хочется.

Я заставила себя встать. Ноги не слушались. Перед глазами все еще плыло — то ночная дорога, то гроб, то лицо матери, искаженное ненавистью.

Нет. Не сейчас.

В десятке метров от нас над телегой черным облаком кружили пчелы. Злые, растревоженные. Сорванная затоптанная холстина валялась на земле — и было понятно, почему к ней никто не подошел. Сейчас пчелы готовы напасть на все, что попадется под… задницу. В смысле, жало.

Я шагнула к ним. Раз. Другой.

— Барышня, вы что! — охнул кто-то за спиной.

Феромоны. Я — своя. Я — спокойна. Вы в безопасности.

Легко сказать. Руки дрожали. Сердце колотилось так, что казалось — пчелы услышат. Пахло кровью: Гришин стоял слишком близко.

Я прикрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула.

Я — своя. Я здесь. Я — спокойна. Возвращайтесь. Все хорошо.

Гудение изменилось. Стало ниже, ровнее. Я открыла глаза.

Пчелы опускались. Одна за другой — на улей, на мои руки, на плечи. Не жалили. Просто садились, складывали крылья, успокаиваясь. А потом слетали и ползли к летку.

Я замерла, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Благословение? Магия? Не знаю, как это назвать. Но я чувствовала их — тысячи крошечных жизней, связанных со мной невидимыми нитями. И среди них — одну, особенную. Крупнее, спокойнее, увереннее.

Матка. Цела. На месте.

Я выдохнула с облегчением. Подождала, пока пчелы вернутся в свой дом. Накрыла улей холстиной. Руки двигались будто сами по себе. Разум… пытался переварить случившееся. Получалось так себе.

— Ну и дела, — пробормотал один из мужиков и осенил себя священным знамением.

Я повернулась к Гришину.

— Дайте посмотрю.

— Царапина, барышня, говорю же…

— Дайте. Посмотрю.

Он вздохнул, но подчинился.

Лунного света и фонаря не хватало, чтобы понять, что там под слоем крови.

— Промыть надо, — сказала я. — И перевязать. Есть чем?

Герасим молча протянул флягу и чистую тряпицу. Гришин вздрогнул, когда вода попала в рану, однако остался стоять смирно. Наконец стало можно разглядеть рассечение от скулы к виску.

— Завтра сходи в церковь, свечку поставь, — сказала я приставу. — На вершок бы левее — и в глаз, а там поминай как звали.

— Непременно, барышня.

Зашить бы надо, но зашивать раны я не умела. Нужно будет с утра послать за Иваном Михайловичем.

— Спирт есть у кого-нибудь? — спросила я. — Водка? Обеззаразить надо, иначе загноится.

Гришин хмыкнул.

— Да я мочой, как на войне дела… — Он осекся, покосился на меня и побагровел. — Простите, барышня. Есть фляжка с водкой.

Он повернулся к телеге, чтобы достать мешок, который бросил туда перед отъездом. Полкан вскочил на борт и, прежде чем кто-то успел опомниться, размашисто лизнул рану.

— Тьфу, пошел! — Гришин отпихнул пса. — Сдурел, животина?

Полкан отступил, сел и уставился на пристава. В лунном свете его глаза блеснули золотом.

— Вот теперь точно надо обработать, — сказала я, гадая про себя, что это нашло на пса.

А что на него нашло у постели Марьи Алексеевны, когда она лежала со сломанными ребрами? Похоже, Полкан знает, что делает.

Гришин зашипел сквозь зубы, когда раны коснулся спирт.

— Можешь ругаться, я сделаю вид, будто не слышу, — хмыкнула я.

Хорошо, руки не трясутся.

— Не подобает, — в тон мне усмехнулся пристав.

— Бинты у тебя есть?

Он кивнул, вытащил из сумки скатанное льняное полотно. Запасливый. Впрочем, если он воевал — неудивительно.

Повязка получилась не слишком красивой, но выглядела надежной.

— Вот и все, — сказала я наконец.

— Барышня, — окликнул меня один из мужиков Северских. — А с этим чего делать?

Он кивнул на неподвижное тело у обочины. Я отвела взгляд.

— Гришин? Ты по таким делам специалист.

Пристав покосился на покойника, потом на небо.

— Ночь на дворе. До княгини доберемся — дам знать сотскому в ближайшей деревне, пусть караулит. А там уж я вернусь, все как положено опишу, запротоколирую, распоряжусь и пошлю исправнику.

Я кивнула. И тут до меня дошло.

Моя земля. Все, что происходит на ней — мое дело. Только этих в дом я точно не потащу — пусть в сарае лежат, пока не закопают.

— Твою мать, — пробормотала я себе под нос. — Еще двое похорон за мой счет.

Герасим, услышав, беззвучно ухмыльнулся.