Истинная троих.Таверна для попаданки

Глава 10.

Следующие дни текли плавно, словно река после бури, нашедшая свое русло. В таверне царила не суета, а размеренная, кипучая работа. Стук молотка и скрип пилы стали фоновой музыкой нашей жизни — уверенной, созидательной.

Ремонт действительно подходил к концу. Стены, еще недавно унылые и обшарпанные, теперь стояли ровные и гладкие, готовые принять побелку. Я помогала, чем могла: подносила инструменты, подавала кружки с водой, когда мужчины, сняв рубашки, трудились в поту. Особенно запомнился день, когда устанавливали новую балку в главном зале. Старая, подгнившая, угрожала обрушением. Эрнана, рука которого уже почти зажила, Роберт и Рауль, перебрасываясь короткими, понятными только им репликами, водрузили тяжелое, пахнущее смолой бревно на место. Когда оно легло с глухим, уверенным стуком, Эрнан, стоя на лесах, обернулся, поймал мой взгляд и подмигнул. Просто, быстро. Но в этом жесте читалось: «Смотри, что мы можем вместе». И сердце ответило тихим, радостным стуком.

Но моей настоящей крепостью, местом, где я чувствовала себя не помощницей, а творцом, стала кухня в союзе с кладовой старика Гастона. Мы устроили там целый штаб по внедрению «земных» новаций.

– Странно ты его готовить удумала, — ворчал Гастон, вертя в руках неказистый клубень, будто подозревая в нем диверсию. Это был аналог земного картофеля, который я так же и называла, не утруждая себя запоминанием местных названий. — У нас его скотине дают, потому что на камень похож. И запаха никакого.

— Но если его нарезать, сбрызнуть маслом, посыпать этими душистыми травами с вашего огорода и запечь до хрустящей корочки… — загоралась я, и глаза у меня, наверное, блестели, как у фанатика.

Гастон фыркал, но брал нож. Его старые, узловатые пальцы танцевали с лезвием, превращая картофелину в идеальные ломтики.

– Ну, показывай свое мастерство, — говорил его взгляд. Через час кухню заполнил божественный, дразнящий аромат. Гастон, пренебрегая приличиями, схватил с противня обжигающе горячий ломтик, сунул в рот и зажмурился. Жевал долго, сосредоточенно. Потом кивнул. Один раз. Скупо. Это было высшее признание.

Так на свет появилось наше новое меню. Тонкие лепешки из местной муки, которые я научилась раскатывать тоньше, начиняя их тушеными грибами с луком и ароматными травами. Густой, бархатистый суп-пюре из картофеля и кореньев, который Рауль, ложка за ложкой уничтожая целую миску, окрестил «пищей для восстановления сил». А моей любимой победой стал ягодный кисель. Местные ягоды были кислыми, и варили из них нечто невразумительное. Я показала, как растереть их с ложечкой густого меда, а для загущения использовать крахмал из корней особого папоротника, который Гастон знал, но никогда не использовал таким образом. Когда я разливала по чашкам густой, рубиновый, дрожащий кисель, на кухне воцарилась благоговейная тишина. Роберт, обычно сдержанный, попробовал, и на его суровом лице расплылась медленная, по-настоящему светлая улыбка.

– На вкус как… как будто лето в ложке осталось, — сказал он смущенно, и эти простые слова прозвучали для меня лучше любой похвалы.

Их забота, настоящая, не показная, жила в мелочах. Она не требовала слов, она просто была.

Однажды утром на моем привычном месте у кухонного стола я обнаружила аккуратно сложенную мягкую подушечку, сшитую из старого, но выстиранного до мягкости сукна.

– Чтоб не затекало, — бросил Рауль, не отрываясь от заточки своего огромного ножа, будто речь шла о погоде.

Роберт, заметив, как я в раздумьях смотрю на верхнюю полку в кладовой, молча приносил лестницу, ставил ее, крепко придерживал одной рукой и стоял на страже, пока я копошилась с банками. Его ладонь, лежащая на перекладине рядом с моей ногой, была молчаливым, но абсолютно надежным обещанием: «Не упадешь».

А Эрнан… Его забота была самой тихой и самой зоркой. Теперь, когда его руки касались моей кожи — будь то нежный массаж уставшей спины или просто объятие перед сном, — его пальцы внимательно, как карту, исследовали знакомую территорию. Он искал не страсть, а следы усталости, или не приведи боги, новые синяки. Он ничего не спрашивал вслух, но его прикосновения были безмолвным диалогом: «Все хорошо? Ничего не болит?». И однажды, когда я, встав на цыпочки, с трудом пыталась накинуть тяжелую новую штору на карниз в очередной почти отремонтированной гостевой комнате, он просто подошел сзади. Беззвучно взял ткань из моих рук, легко водрузил ее на место, а потом обвил меня руками, прижал к своей груди и, губами коснувшись виска, прошептал: «

– Тяжелое — это наша доля. Твоя — придумывать, куда эту штору вешать.

И я рассмеялась, оборачиваясь и целуя его в уголок твердого, улыбающегося рта.

Вечерами мы все чаще собирались не среди разобранных вещей, а в почти готовом главном зале таверны. За длинным, грубо сколоченным, но уже отшлифованным столом мы ели при свете масляных ламп. Гастон, примостившись в углу, ворчал, что его святыню-кухню захватили варвары со странными идеями, но свою порцию нового супа или лепешки уплетал первым и дочиста. Рауль оживлялся, рассказывая какие-то байки, которые мне кажется выдумывал на ходу, Роберт вставлял меткие, точные ремарки, а Эрнан сидел рядом со мной. Его ладонь лежала на моем колене — тяжелая, теплая, якорь, который удерживал меня в этой точке времени и пространства, в этой новой, строящейся на моих глазах реальности.

Однажды, вернувшись после проветривания постельного белья, я застала на кухне Роберта и Рауля. Они мыли гору посуды. Большие, сильные мужчины, с непривычной осторожностью перемывавшие миски и котлы. Увидев мое удивление, они не смутились. Рауль лишь мотнул головой в сторону стола, где стояла чашка с моей долей киселя.

– За военную хитрость, хозяйка, — сказал он, и в его глазах мелькнула искорка. — И за то, что не боишься экспериментировать.

Я взяла чашку, и по мне разлилось тепло — не жгучее, как страсть, а ровное, глубокое, как тепло от старого, добротного очага. Я поняла. Я была частью этого механизма. Частью их мира. Со своим умением, своей «странностью», которая теперь становилась нашей общей маленькой силой.

Ремонт таверны был почти завершен. Оставались последние штрихи: побелить потолки, развесить сшитые мной занавески, расставить по полкам посуду, которую старик Гастон достал из каких-то закромов. Воздух пах не пылью и плесенью, а свежей древесиной, известкой и сушеными травами, которые я развесила пучками у большой печи.

И засыпая вечером, прислушиваясь к разноголосому, но уже такому знакомому дыханию вокруг — к мерному храпу Рауля, спокойному ритму Эрнана, тихому сопению Роберта, — я думала, что наша жизнь складывается, как этот дом и что надо мне сказать им кто я. Отчего-то я была уверена, что это знание мне не навредит. А сказать я хотела потому что не терпела лжи и лукавства. Не хотела я строить семью, пусть и такую нестандартную на ней.

Последние мазки извести, последний занавес, повешенный на медную штангу. Последняя кружка, вымытая до скрипа и поставленная на полку. Мы стояли посреди главного зала таверны, и тишина вокруг была не пустой, а полной, насыщенной, как созревший плод. Запах свежей древесины, побелки и сушеного чабреца витал в воздухе, смешиваясь с ароматом праздничного ужина, доносящимся с кухни.

Стол, наш большой, грубый, собранный Раулем и Робертом, ломился под тяжестью яств. Здесь было все, чем мы гордились за эти недели: золотистые, хрустящие картофельные дольки Гастона, целая гора лепешек с грибной начинкой, дымящаяся похлебка, пахнущая дымком и травами, и, как венец, мой рубиновый кисель, дрожащий в большом фаянсовом кувшине. Лампы, отполированные до блеска, бросали теплый, живой свет на новые стены, на смущенно-торжественные лица мужчин.

Гастон, облаченный в чистую рубаху, восседал во главе стола с видом верховного судьи, но в его глазах светилась непривычная мягкость. Роберт сидел прямо, его крупные ладони лежали на столешнице, будто обнимая ее. Рауль наливал в деревянные кубки темное, пряное вино, открытое специально для этого вечера. А Эрнан сидел рядом со мной. Его нога касалась моей под столом, маленькая точка контакта, постоянная, как пульс.

Таверна была готова. Наш дом был готов. И мое сердце, тихо стучавшее все эти дни под грудой невысказанного, наконец забилось в такт с этим готовым миром. Пора.

– Дорогие мои, – начала я, и голос мой прозвучал тише, чем я ожидала, но четко в благоговейной тишине. Все взгляды устремились ко мне. – Сегодня мы празднуем не просто новую крышу и стены. Мы празднуем наш общий дом. Наш… наш маленький мир . И я… я хочу быть до конца честной с вами. Потому что нельзя строить жизнь на песке. Даже если песок кажется очень крепким.

Я сделала паузу, сжала под столом пальцы, чувствуя, как ладонь Эрнана мягко легла поверх них.

– У меня есть то, что я должна вам сказать. Нечто важное. Обо мне. Не знаю, как вы отнесетесь… Это может изменить все. Или ничего. Но я больше не могу молчать.

Рауль перестал вертеть в пальцах свой кубок, Роберт наклонился вперед, его темные глаза пристально вглядывались в мое лицо. Эрнан не шевельнулся, но его пальцы слегка сжали мои.

– Видите ли… – я вдохнула, собираясь с духом, чтобы выложить всю правду, всю странную, невозможную правду, о том, кто я такая на самом деле.

И в этот самый миг в дверь таверны громко постучали. Три четких, неторопливых удара, которые прозвучали оглушающе.

Все вздрогнули. Гастон хмуро буркнул:

– В такой час? – отодвинул стул и, кряхтя, направился к двери, его тень гигантской, неуклюжей птицей запрыгала по свежевыбеленной стене.

Он отодвинул тяжелую деревянную задвижку, потянул дверь на себя.

В проеме, окутанный ночной прохладой стоял мужчина. Высокий, сухощавый, с сединой в темных волосах и бороде, подстриженной клинышком. Его одежда была простой, но добротной, на плече висела походная сумка. Лицо было изрезано морщинами, но глаза – светлые, очень внимательные – смотрели спокойно и чуть устало.

– Гастон, – произнес незнакомец, и голос у него был низкий, бархатистый, как старый коньяк. – Вот шел мимо, увидел свет в окнах. Подумал, не сон ли. Говорят, ты свою развалюху наконец в руки взял.

Гастон застыл на мгновение, затем его лицо озарилось редкой, широкой улыбкой.

– Жак! Черт старый, чего шатаешься так поздно. Входи, входи.

Жак. Имя прозвучало как знакомый аккорд. Тот самый Жак, который когда-то советовал выкинуть меня восвояси, во избежание проблем, а в итоге проинформировал королеву о том, что Гастон нашел в пустыне девушку, то есть меня. Второй муж из старого союза Гастона. Тот, кто ушел после смерти их общей жены, но не потерялся. С одной стороны я была ему благодарна, так как благодаря всей веренице событий я встретила своих замечательных мужей, но с другой стороны, не нравился мне этот старик.

Он шагнул внутрь, скинул плащ на подставку у двери, которую Роберт сделал только вчера, и окинул зал медленным, оценивающим взглядом. Взгляд скользнул по новым стенам, по сияющей медной фурнитуре, по нашему праздничному столу, застывшему в ожидании, и, наконец, по нам.

– Прости, что врываюсь на пир, – сказал он, и в его тоне не было ни капли подобострастия, лишь легкая, старческая ирония. – Не знал, что тут такое… торжество.

– Как раз вовремя, – отозвался Гастон, хлопая его по плечу. – Ремонт закончили. Вот, отмечаем. Знакомься: мои новые… арендаторы. Помощники. Семья, если уж начистоту. Эрнан, Роберт, Рауль. И Ясина.

Жак кивнул каждому, называя имена. Его взгляд, когда он добрался до меня, был не грубым, но проницательным. Он задержался на мгновение дольше, словно что-то примечая, а потом мягко скользнул дальше.

– Рад познакомиться. Слышал краем уха, что у Гастона дела пошли в гору. Теперь вижу – не врали. Место и впрямь как новое. Пахнет… – он принюхался, – домом. И чем-то очень вкусным.

– Присоединяйся, – просто сказал Эрнан, пододвигая свободный табурет. Его голос был ровным, гостеприимным, но я видела, как напряглись мышцы на его скуле. Мой момент испарился, растворился в ночном воздухе, впущенном вместе с этим нежданным гостем.

Рауль налил еще один кубок. Роберт молча подвинул миску с лепешками. Праздник продолжился, но его течение изменилось. Теперь в центре внимания был Жак. Оказывается он только что прибыл из столицы. Оказывается, королева внедрила новые средства передвижения. Что-то вроде аэростатов, на которых можно перемещаться как пассажирам так и грузам и теперь песчаные монстры не страшны. Мы удивленно переглядывались и одобрительно кивали. Запертые в своем мирке ремонта, ничего о том, что в нашем оазисе строится аэровокзал и не слышали.

Я сидела, улыбалась, кивала, но слова, которые я собиралась сказать, клубились у меня в груди тяжелым, неотпускающим комом. Я ловила взгляды своих мужей. Эрнан выглядел сосредоточенным, Рауль – заинтересованным гостем, Роберт – настороженным. Гастон же просто сиял, оживленно беседуя со старым другом.

Когда разговор на минуту стих, заполненный лишь звуками трапезы, Жак повернулся ко мне, его светлые глаза блестели в свете ламп.

– А вы, Ясина, судя по всему, та самая рука, что принесла в эту твердыню новые порядки? – он мотнул головой в сторону кувшина с киселем. – Гастон не так давно с таким восхищением рассказывал о «странных штуках», которые ты с его кухней вытворяешь. Говорил, едва узнает свое царство.

Все засмеялись, даже угрюмый Гастон фыркнул. Но вопрос повис в воздухе, открывая дверь. Я почувствовала, как Эрнан слегка сжимает мое колено под столом. Ободряюще. Или предостерегающе.

– Я… просто люблю экспериментировать, – смущенно ответила я, чувствуя, как жар разливается по щекам.

Разговор с нежданным гостем как-то не клеился, и видимо он и сам ощущал себя немного не в своей тарелке, поэтому просидев за столом буквально пять минут засобирался домой, сказав, что уже поздний час, а в его возрасте надо вовремя ложится спать, иначе промается потом всю ночь без сна.

Гастон вызвался проводить старого друга. Он не стал уговаривать его остаться на ночь, не произнес формальных «да куда же ты в такую тьму». Он просто хлопнул его по плечу, сказал что-то короткое и проводил за порог. Дверь прикрылась, но не закрылась до конца, впуская тонкую полоску ночной темноты и обрывки прощальных фраз.

А в зале на меня обрушился шквал.

— Яся, что случилось? — первым не выдержал Рауль, отодвинув кубок. Его брови слетелись к переносице в озабоченной складке. — Ты вся зажалась. У тебя что-то болит? Плохо себя чувствуешь?

Роберт молча налил мне в чашку чистой воды из стоявшего на углу стола кувшина и подвинул ее. Его молчание было красноречивее любых слов. Эрнан не задавал вопросов. Он только смотрел, и в его взгляде была тихая, требовательная готовность принять всё. Всё, что я выскажу. Но я видела, как быстро бьется пульс у него на шее.

— Мы подумали, — начал Роберт, выбирая слова с непривычной осторожностью, — что ты, возможно… колеблешься сообщить нам новость. Такую, которая меняет всё.

— Ребенок? — выпалил Рауль, не в силах сдержать нетерпение. В его голосе прозвучал целый каскад эмоций — от надежды до внезапного страха.

— Это же… это же прекрасно! Пугающе, да. Но прекрасно! Почему ты боялась сказать? Мы же…

— Нет, — вырвалось у меня, и слово прозвучало резко, как щелчок. Я видела, как в их глазах что-то дрогнуло — надежда не сменилась разочарованием, скорее, недоумением. — Нет, я не беременна. Это… это нечто другое. Нечто большее.

– Куда уж большее, – растерянно проговорил Рауль.

Я обвела их взглядом — этих троих сильных, удивительных мужчин, которые стали моей гаванью. Стены вокруг нас были крепки, запах дома — сладок и ярок. И именно сейчас, в этой крепости, я должна была разрушить последнюю стену между нами.

— То, что я должна сказать вам… это не про новую жизнь внутри меня. Это про то, откуда пришла я сама.

Гастон вернулся в зал, толкнув дверь плечом. Он внимательно посмотрел на меня, потом на мужей, уловил напряжение в воздухе и молча присел на свое место у стола, сложив на столе перед собой грубые, узловатые руки. Его присутствие, обычно такое основательное, сейчас казалось нужным. Он был частью этой истории с самого начала, пусть и не зная всей ее глубины.

— Жак… он хороший человек, — тихо сказал Гастон, словно оправдываясь за то, что тот появился. — Но у него свои дороги. А это — наш дом. И наши разговоры.

Его слова стали последним толчком. Я глубоко вдохнула, и воздух, пахнущий чабрецом и воском, обжег мне легкие.

— Я не из этого мира.

Тишина стала абсолютной. Даже пламя в лампах, казалось, замерло, не колеблясь.

— Я пришла не из другой страны, не из-за гор, не из соседнего оазиса, — продолжала я, глядя на свои руки, сжатые на коленях. — Я пришла из другого времени. Из другого… места. Где нет песчаных чудовищ, где по небу летают не аэростаты королевы, а металлические птицы, больше этого дома. Где нет магии, зато есть… — я искала слова, способные передать немыслимое, — есть коробки, в которых живут люди, и они могут говорить друг с другом, находясь на разных концах земли. Где знания всего мира умещаются в ладони. Где я была… никем. Обычной женщиной. С обычными печалями и пустой жизнью.

Я подняла на них глаза, боясь увидеть ужас, насмешку, недоверие. Но увидела только ошеломленную концентрацию. Они слушали. Не перебивая. Как слушали когда-то мои первые, неуклюжие объяснения про дрожжи и картофель.

— Я не знаю, как это произошло. Я работала в музее, привезли артефакты с раскопок, я прикоснулась к одному из них и “бах” и вот я здесь в пустыне, умирающая от жажды. И Гастон… — я кивнула в его сторону, — нашел меня. Принес сюда. А потом… потом появились вы. И эта таверна. И этот суп. И этот кисель.

— Ты говоришь, будто рассказываешь старинные легенды, но мы верим тебе, — медленно произнес Роберт. В его голосе не было сомнения. Был анализ. — Но ты здесь. Ты настоящая. Твои руки, которые шьют занавески. Твой смех. Твой кисель, который не получается ни у кого другого.

— Оттого он и не получается, — сорвалось у меня с горькой усмешкой. — Потому что рецепт — из моего мира. Как и картофельные дольки. И многое другое, что я принесла на вашу кухню. Я не гений. Я просто… помню то, что там считалось обычным.

— И твой страх? — тихо спросил Эрнан. Его голос был низким, вибрирующим. — Ты боялась, что мы… что мы сочтем тебя ведьмой? Или призраком? Или сбежим?

— Да, — прошептала я. — Боялась. Вы стали мне очень дороги, вы стали мне… семьей. А я была среди вас с этой огромной ложью. Я не могла больше. Не хотела. Семья не строится на лжи.

Рауль вдруг громко выдохнул и провел рукой по лицу.

— Песчаные монстры меня побери, — пробормотал он. — Вот это да. Я-то думал, ты волнуешься, что у нас не хватит денег на пеленки. А тут… целые миры, – он посмотрел на меня, и в его глазах, к моему изумлению, вспыхнул знакомый азарт. — Значит, в твоем мире нет песчаных монстров размером с телегу?

— Нет, — улыбнулась я сквозь подступающие слезы.

— А магии? Вообще?

— Вообще. Там все работает по другим законам. Законам… ну, как паровой котел у королевы. Только сложнее.

— И ты… ты просто взяла и перенеслась?

— Похоже на то, – развела я руками.

Гастон хрюкнул.

— Всегда знал, что ты странная. Слишком умная для своего возраста, но при этом с грустными глазами. Теперь понятно почему. Носила в себе целую вселенную.

Его слова не звучали осуждением. Скорее, завершением давнего внутреннего спора.

— И что теперь? — спросил Роберт практично. — Ты хочешь вернуться?

Этот вопрос повис в воздухе, острый и холодный, как лезвие. Я обвела взглядом стол, заваленный нашей едой, эти лица, ставшие мне роднее любого пейзажа из прошлой жизни, эти стены, которые мы вместе штукатурили и белили.

— Нет, — сказала я твердо, и в этом слове была вся правда, зрелая и тяжелая, как спелый плод. — Там меня не ждал никто. Там не было ничего, что стоило бы называть домом. А здесь… здесь есть все. Здесь есть вы. И эта таверна. И мое дело. Я не хочу назад. Я хочу вперед. С вами. Если вы… — голос внезапно дрогнул, — если вы все еще хотите меня. Зная правду.

Эрнан первым сдвинул стул. Он не встал, просто протянул руку через стол, и его ладонь, шершавая и теплая, накрыла мою.

— Ты — наша странность, — сказал он просто.

— Наша необъяснимая удача. Ты думала, мы позволим тебе уйти? – Рауль засмеялся, коротко и раскатисто. — Хозяйка, да ты нам теперь ценнее втрое! Ты же ходячая энциклопедия забытых рецептов и, я подозреваю, еще неизвестно каких полезных штук, — Он подмигнул, но в его шутке сквозила абсолютная, непоколебимая серьезность.

— Никуда мы тебя не отпустим, – Роберт кивнул, и в уголке его рта дрогнуло подобие улыбки. — Ты — часть механизма, — процитировал он мои же слова, сказанные когда-то. — Самая важная шестеренка. Без тебя все развалится. Мир, из которого ты пришла, пусть остается там. Наш мир — здесь.

И тогда ко мне наконец пришли слезы. Не истеричные, а тихие, облегчающие. Они текли по моим щекам, оставляя следы. Я смеялась сквозь них, сжимая руку Эрнана и глядя на своих мужей — растерянных, ошеломленных, но непоколебимых. Гастон поднял свой кубок.

— Ну что ж, — проворчал он, но в его глазах светилось глубокое понимание. — За новоселье. И за новую правду. И за нашу общую, невероятно странную судьбу. Пейте, ешьте и нечего реветь, хозяйка. Ты теперь навеки с нами.

Мы выпили. Вино было темным, пряным и сладким. Как будущее, которое внезапно, после долгого страха, стало наконец по-настоящему нашим. Общим. Настоящим.

Правда была сказана. Стена пала. И под ее обломками не было пустоты. Там был крепкий, выложенный общим трудом фундамент. Дома. И нашей новой, невероятной жизни. Вот только мы не знали, что за светлой полосой сразу же идет темная и она уже была на пороге.