Контракт для герцогини

Глава 23

Сообщение пришло в час, когда город только начинал погружаться в предрассветную дрёму. Не через обычные каналы — не с нарочным от Лоуренса, не в зашифрованном письме, доставленном известным курьером. Оно пришло через запасной, крайне редко используемый и известный лишь горстке самых проверенных людей канал: маленькую, незаметную кондитерскую в районе Сохо, владелец которой был должен Доминику старую, не денежную, а жизненную услугу.

Посыльный, перепуганный подросток, доставил в особняк Блэквуд простой, грубо запечатанный конверт без маркировки. Лоуренс, уже проснувшийся, как всегда, первым, принял его, вскрыл и, пробежав глазами несколько строк, побледнел. Он немедленно поднялся в спальню хозяина.

Доминик, чутко спавший в последнее время, проснулся от тихого стука ещё до того, как Лоуренс переступил порог. Он сидел на кровати, когда секретарь вошёл, и по выражению его лица мгновенно понял — случилось что-то из ряда вон выходящее.

— Что такое? — спросил он тихо, чтобы не разбудить Эвелину, спавшую рядом.

Лоуренс протянул ему листок. Бумага была дешёвой, почерк — нервным, угловатым.

«Срочно. В Нортвуд доставлен У. Гловер, бывший главный бухгалтер Кэлторпа. В панике, утверждает, что у него полный комплект книг и расписок, доказывающих прямые переводы на Рейса через подставные компании за последние пять лет. Боится за жизнь. Говорит, будет ждать только вас. Лично. До рассвета. После — уедет или его найдут. Ключевое слово: “Аве Мария”».

Доминик прочитал сообщение дважды. Каждая строка кричала об опасности. Всё было слишком удобно. Слишком вовремя. Слишком… нарисовано. Перебежчик, появляющийся именно в его тайном убежище, о котором знали единицы. Панический посыл, требующий его личного присутствия. Срочность, не оставляющая времени на проверку.

— Источник? — отрывисто спросил он, уже вставая и натягивая халат.

— Кондитерская “У Мэри”. Принёс мальчишка-разносчик. Говорит, передал какой-то мужчина в плаще, дал шиллинг, чтобы доставить сюда немедленно. Никакого описания.

— “У Мэри”… — Доминик провёл рукой по лицу. Этот канал он использовал лишь однажды, много лет назад, чтобы передать предупреждение человеку, скрывавшемуся от своих же соратников. Он считал его чистым. Но кто-то мог выследить его. Или сам владелец мог быть перекуплен.

Сомнения роились в его голове, холодные и тяжёлые. Это была классическая приманка. Но… что, если это правда? Имя Гловера фигурировало в его досье как человека, близкого к Кэлторпу, но не замешанного в самых тёмных делах. Если у него действительно были книги… это могло быть тем самым неоспоримым, документальным доказательством, которое он искал все эти годы. Связью, которую нельзя было оспорить в суде. Ключом к уничтожению Рейса.

Он подошёл к окну, глядя на тёмные очертания спящего города. Риск был чудовищным. Это могла быть ловушка. Но если это была правда, и он упустит этот шанс из-за трусости… Гловера могли найти и убить. Доказательства могли быть уничтожены. Война затянулась бы на годы, если не навсегда. А с каждым днём Эвелина оставалась под прицелом.

Его разум, отточенный годами стратегической игры, взвешивал все «за» и «против». Приманка была очевидной. Но иногда противник настолько уверен в своей хитрости, что использует правду как лучшую приманку. Что, если Рейс, понимая, что Гловер сбежал, сам инсценировал эту «утечку», чтобы заманить его в ловушку, но при этом Гловер и доказательства — реальны? Что, если он играет на его желании получить эти бумаги любой ценой?

Он повернулся к Лоуренсу.

— Немедленно отправь двоих самых незаметных людей в кондитерскую. Пусть выяснят, кто оставил письмо. Незаметно. И проверь через другие каналы — было ли что-то слышно о бегстве Гловера? Любая информация, даже слух.

— Это займёт время, ваша светлость, — тихо сказал Лоуренс. — А в письме сказано «до рассвета».

— Я знаю, — сквозь зубы произнёс Доминик. Он чувствовал, как в груди разгорается знакомое, холодное пламя азарта, смешанное с леденящим страхом. Это была ставка ва-банк. Он ненавидел такие ставки. Он предпочитал контроль. Но контроль здесь был иллюзией.

Он мог не ехать. Остаться в безопасности, продолжить свою методичную, медленную войну. Но тогда тень Рейса навсегда нависла бы над ними. Эвелина никогда не была бы в безопасности. А он — он никогда не смог бы жить с мыслью, что из-за его осторожности ускользнул шанс положить конец кошмару.

Он сжал кулаки, ощущая, как старые шрамы на плече ноют от напряжения.

— Готовь карету. Не герцогскую. Ту, простую, наёмную, что стоит в конюшне на такие случаи. И эскорт. Не явный. Пусть двое едут с нами внутри, ещё трое — на расстоянии, прикрывая с флангов. Все вооружены. И скажи Стивенсу, чтобы он собрал свою группу и выдвигался к Нортвуду другой дорогой. Пусть ждут в полумиле от домика в полной готовности. Никаких сигналов, если не будет моей команды или явного нападения.

— Вы… вы едете, ваша светлость? — в голосе Лоуренса прозвучала неподдельная тревога.

— У меня нет выбора, — сухо ответил Доминик. — Если это правда — мы выигрываем всё. Если это ловушка… — он сделал паузу, и его глаза стали ледяными, — то мы, по крайней мере, вынудим их показать свои карты. И будем готовы. В любом случае, ждать и ничего не делать — худший из вариантов.

Он уже повернулся, чтобы разбудить Эвелину и коротко объяснить ситуацию, когда его взгляд упал на её спящее лицо, безмятежное в мягком свете ночника. Сердце сжалось. Он везёт её в самое сердце бури. Но оставить её здесь одну, зная, что Рейс уже мог пустить в ход свои щупальца… это было ещё страшнее. Он должен был держать её рядом. Под своим защитным крылом, даже если это крыло сейчас вели прямиком в западню. Он не мог рисковать упустить такой шанс. И не мог рисковать ею. Даже если оба эти риска вели их в одно и то же, тёмное место под названием Нортвуд.

Он разбудил её мягко, но решительно. Лёгкое прикосновение к плечу, тихое произнесение её имени. Эвелина открыла глаза мгновенно — в последние недели и месяцы даже во сне часть её сознания оставалась настороже. Она увидела его лицо, освещённое тусклым светом свечи в руке Лоуренса, который уже удалился, чтобы отдать приказы. На его лице не было ни паники, ни страха, но была та самая стальная, собранная напряжённость, которую она узнала ещё в первые дни их знакомства, но теперь читала в ней гораздо больше: расчёт, холодную ярость и глубинную тревогу.

— Что случилось? — спросила она, уже садясь на кровати, её голос был хриплым от сна, но ум прояснялся с каждой секундой.

Он коротко, без прикрас, изложил суть: срочное сообщение, перебежчик в Нортвуде, возможные доказательства против Рейса, явный риск ловушки, его решение ехать.

— Я еду с тобой, — сказала она, не как вопрос, а как констатацию факта, ещё до того, как он закончил.

Доминик, уже натягивавший тёмный, простой камзол поверх рубашки, замер.

— Нет. Это слишком опасно. Ты останешься здесь. Лоуренс и охрана будут с тобой.

Он произнёс это привычным тоном приказа, тем самым, который действовал безотказно в начале их знакомства. Но сейчас этот тон наткнулся на стальную стену её воли.

— Нет, — повторила она уже твёрже, вставая с кровати и накидывая на плечи шёлковый пеньюар. — Это именно та ситуация, где мое присутствие может быть решающим. В сообщении говорится о перебежчике, который в панике. Если это женщина — а бухгалтер Кэлторпа мог сбежать с женой или любовницей, — моё присутствие может её успокоить. Мужчина в твоём… стиле, — она слегка улыбнулась, но в улыбке не было веселья, — может её напугать до немоты. А если это ловушка, то вдвоём мы заметим больше. Два взгляда, два ума. Ты сам говорил, что я вижу то, что ты пропускаешь.

— Это не игра в наблюдения, Эвелина! — его голос прозвучал резче, чем он планировал. В нём прорвалось наружу то самое глубинное, животное беспокойство за неё, которое он так тщательно подавлял. — Это может быть засада. Перестрелка. Похищение. Я не могу подвергать тебя такому риску.

— А я не могу сидеть здесь и ждать! — в её голосе впервые зазвучали нотки страсти, но не истерики, а той самой железной решимости, что так роднила её с ним. — Ждать, не зная, что с тобой. Представлять самое худшее. Ты думаешь, это безопаснее? Это пытка. И кроме того, — она сделала шаг к нему, глядя ему прямо в глаза, — подумай логически. Если это ловушка, и они хотят нанести удар, где они попытаются это сделать? Здесь, в особняке, который мы укрепили, или в глухом лесу, куда ты везешь лишь часть охраны? Разделяя нас, мы становимся слабее. Вместе — мы сильнее. Мы команда. Или ты всё ещё считаешь меня слабым звеном, которое нужно прятать?

Последний вопрос повис в воздухе, острый как бритва. Он ударил точно в цель. Он больше не мог считать её слабым звеном. Она доказала обратное слишком много раз. Она была его партнёром. Его соратником. Его… всем. И именно поэтому мысль о том, чтобы везти её в возможный ад, сводила его с ума.

Он отвернулся, сжимая пальцы на спинке стула так, что костяшки побелели.

— Ты не понимаешь… — начал он, но голос его сорвался. — Если с тобой что-то случится… я…

Он не смог договорить. Эта фраза, это признание уязвимости, было страшнее любой опасности. Эвелина подошла к нему, положила руку на его сжатый кулак.

— Я понимаю, — сказала она тихо. — Потому что чувствую то же самое. Именно поэтому я должна быть рядом. Чтобы смотреть тебе в спину. В буквальном смысле. Чтобы знать, что ты жив. И чтобы ты знал, что я жива. Мы либо выберемся из этого вместе, либо не выберемся вообще. Но разлучать нас сейчас — самая большая ошибка.

Он поднял на неё глаза. В них бушевала война: старый инстинкт командира, привыкшего единолично принимать решения и нести всю тяжесть риска, и новое, всепоглощающее чувство, которое говорило, что она права. Что их сила — в единстве. Что приказать ей остаться — значит не защитить её, а предать то доверие и то партнёрство, что они выстрадали.

Лоуренс, появившись в дверях, прервал это напряжённое молчание.

— Карета и люди готовы, ваша светлость. И… у нас есть ответ из кондитерской. Никто не видел, кто оставил письмо. Хозяин утверждает, что обнаружил его на прилавке утром.

Это было последним гвоздем. Анонимность лишь подтверждала подозрения о ловушке. Но и не отменяла возможности правды.

Доминик вздохнул. Это был не вздох поражения, а тяжёлый, осознанный выдох человека, принимающего судьбоносное решение.

— Хорошо, — произнёс он, и его голос снова стал ровным, командным, но теперь в нём не было прежней отстранённости. Была принятая реальность. — Готовься. Одевайся во что-то тёмное, тёплое и не стесняющее движений. Быстро.

Он не сказал «ты права». Не сказал «я согласен». Он просто отдал приказ, в котором уже заключалось её включение в операцию. Эвелина кивнула, не тратя времени на слова, и быстро направилась к своему будуару.

Через пятнадцать минут они спускались по задней лестнице, ведущей в частный двор и конюшни. На Эвелине было простое тёмно-серое шерстяное платье, поверх — тёмный плащ с капюшоном. Волосы она убрала в тугой пучок. Она выглядела не герцогиней, а… кем-то вроде экономки или компаньонки. Доминик, в своей простой одежде, был почти неузнаваем. У выхода их ждала неказистая, закрытая карета с потускневшей краской. Рядом — двое крепких мужчин в одежде возчиков, но с твёрдыми, внимательными лицами.

Перед тем как войти в карету, Доминик на секунду задержал её за локоть.

— Слушайся меня беспрекословно, — сказал он тихо, но с такой силой, что это не было просьбой. — Если я сказу «ложись» — ты ложишься. Если скажу «беги» — ты бежишь, не оглядываясь. Никаких вопросов, никаких споров. Договорились?

В его глазах горело не приказание хозяина, а мольба любящего человека.

— Договорились, — так же тихо ответила она. — Но то же самое и с тобой. Если я замечу что-то… ты должен будешь прислушаться.

Он кивнул, коротко. Это был их новый контракт. Контракт равных на поле боя.

Они вошли в карету. Дверца захлопнулась, и деревянный ящик на колёсах тронулся в предрассветную тьму, увозя их из относительной безопасности каменных стен в зыбкую, непредсказуемую опасность леса. Доминик сидел напротив неё, его профиль вырисовывался на фоне тёмного окна. Он смотрел вперёд, но его рука лежала на сиденьи между ними, ладонью вверх. Бессознательный жест. Приглашение. Или потребность в подтверждении.

Эвелина положила свою руку в его. Его пальцы сомкнулись вокруг её пальцев, крепко, почти болезненно. Они не говорили. Не нужно было слов. Они сделали свой выбор. Роковой. Вместе. И теперь им предстояло пожинать его плоды — будь то победа или гибель. Карета катилась по спящим улицам, увозя их навстречу рассвету, который мог стать для них как последним, так и первым по-настоящему светлым днём.

Дорога в Нортвуд казалась бесконечной и призрачной. Карета тряслась на колеях проселочной дороги, погружаясь во всё более густой предрассветный мрак. Лес по сторонам смыкался стеной чёрного бархата, изредка разрываемого бледными лунными бликами. Доминик не выпускал её руки. Его взгляд был прикован к окну, но он видел не пейзаж, а мысленно прорисовывал карту местности, считал повороты, оценивал уязвимости. Эвелина молчала, её слух был напряжён до предела, ловя каждый скрип колёс, каждый шорох за стенами кареты. Оба их охранника внутри сидели неподвижно, как изваяния, но их руки лежали на рукоятях пистолетов.

Наконец, карета свернула с дороги на едва заметную, заросшую травой колею. Спустя несколько минут тряски сквозь чащу они выехали на небольшую поляну. В её глубине, тонущий в тени вековых дубов, стоял тот самый охотничий домик. Небольшое, одноэтажное строение из тёмного камня и тёмного же дерева, с поникшей трубой и слепыми, заколоченными наглухо окнами. Ни одного огонька. Ни единого звука, кроме шелеста листьев на ветру и отдалённого крика ночной птицы.

Тишина была неестественной. Гробовой.

Карета остановилась в двадцати шагах от крыльца. Доминик замер, его пальцы сжали её руку ещё сильнее.

— Сиди здесь, — приказал он Эвелине шепотом, но в его глазах читалось: Пожалуйста.

Он кивнул одному из охранников, и тот бесшумно выскользнул наружу, растворившись в тени деревьев, чтобы осмотреть периметр. Второй остался в карете, его пистолет теперь был наготове.

Доминик, не выпуская из поля зрения дверь домика, медленно вышел сам. Он стоял рядом с каретой, его фигура была напряжена, как у зверя, готового к прыжку. Прошла минута. Две. Охранник вернулся, подойдя почти вплотную.

— Никого не видно, ваша светлость. Но… у двери свежие следы сапог. Не один человек. И дверь приоткрыта.

Это было всё, что нужно было услышать. Ловушка. Но где? И в какой момент она захлопнется?

Доминик обернулся к карете, его лицо в предрассветном полумраке было жёстким.

— Всё. Мы уезжаем. Сейчас же.

Но было уже поздно.

Из леса, бесшумно, как призраки, вышли люди. Их было не трое и не пятеро. Их было больше десятка. Они возникли повсюду: из-за деревьев, из кустов, сзади кареты. Они не бежали, не кричали. Они просто вышли и встали, блокируя все пути отхода. Их одежда была тёмной, без опознавательных знаков, лица скрывали низко надвинутые шляпы или капюшоны. В их руках были не пистолеты, а короткие карабины и толстые дубинки.

Охранник в карете рванулся было наружу, но тут же рухнул на землю, сбитый ударом приклада в висок от того, кто подкрался с другой стороны. Второй охранник, тот что был снаружи, выхватил пистолет, но раздался сухой щелчок курка — осечка. И прежде чем он успел сообразить что-либо, на него набросились двое, повалили на землю и обездвижили.

Доминик инстинктивно шагнул, чтобы прикрыть собой дверцу кареты, где сидела Эвелина. Его рука потянулась к скрытому под камзолом кинжалу. Но противник был слишком многочисленен, слишком организован. Они не стреляли. Они просто окружили.

И тогда из темноты у двери домика вышел ещё один человек. Он был одет не как его подручные, а в тёмный, дорогой сюртук. Его лицо было закрыто, но осанка, манера держаться выдавали в нём не наёмного головореза, а человека, привыкшего командовать. Главарь.

— Герцог Блэквуд, — произнёс он. Его голос был спокоен, вежлив, почти скучающ. — Мы ждали вас. Входите, пожалуйста. Ваш… перебежчик вас заждался.

— Где Гловер? — холодно спросил Доминик, не двигаясь с места. Он оценивал шансы. Их не было. Карета была ловушкой сама по себе. Бежать в лес — значит оставить Эвелину. Сражаться — верная смерть для них обоих.

— Мистера Гловера, к сожалению, не удалось уговорить ждать, — развел руками главарь. — Но мы сохранили для вас кое-что более ценное. Ваше собственное будущее. А точнее — будущее леди Блэквуд.

При этих словах Доминика пронзила ледяная молния ужаса. Он почувствовал, как за его спиной Эвелина замерла, прислушиваясь.

— Выходите, сударыня, не заставляйте людей проявлять грубость, — сказал главарь, обращаясь уже к карете.

Дверца открылась. Эвелина вышла. Она была бледна, но держалась с потрясающим достоинством, подняв голову. Она встала рядом с Домиником, почти касаясь его плеча.

— Что вам нужно? — спросила она, и её голос не дрогнул.

Главарь с лёгким, почти восхищённым кивком оценил её.

— Прямота. Мне нравится. Что нам нужно? Демонстрация. Мой наниматель хочет, чтобы герцог понял несколько простых вещей. Что его безопасность — иллюзия. Что его планы известны. Что его… привязанности могут стать его же оружием. — Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом. — Поэтому мы поступим так. Вы, леди Блэквуд, поедете с нами. В комфортное, безопасное место. А вас, герцог, мы отпустим. Чтобы вы могли всё обдумать. Оценить ситуацию. И принять верное решение.

— Какое решение? — прошипел Доминик. Вся его ярость, весь ужас были спрессованы в этом шёпоте.

— Решение отказаться от ваших нынешних… изысканий. Публично снять все необоснованные обвинения с лорда Харгрейва. Распустить вашу сеть соглядатаев. И вести себя как подобает уважаемому аристократу, занятому своими поместьями. Когда мы убедимся в вашей искренности, леди Блэквуд будет возвращена вам. Неповреждённой. Пока.

Это было даже не требование. Это была констатация нового порядка вещей. Эвелину использовали как заложницу, чтобы вынудить его капитулировать. Цель была не в убийстве, а в сломе его воли.

— Нет, — сказала Эвелина твёрдо, прежде чем Доминик успел что-то ответить. — Он этого не сделает. А вы не посмеете меня тронуть. Слишком много глаз будет искать меня.

Главарь усмехнулся.

— О, мы не причиним вам вреда. Если герцог будет сговорчив. А что касается глаз… леди Блэквуд просто отправится в долгое путешествие для поправки здоровья. На воды. В Швейцарию, например. Очень романтично. К сожалению, по дороге с ней случится несчастье. Карета упадёт в ущелье. Останки будут неопознаваемы. Очень печально. — Он говорил об этом с таким ледяным спокойствием, что кровь стыла в жилах.

Доминик больше не мог слушать. Примитивная, всепоглощающая ярость, та самая, что когда-то заставила его вызвать на дуэль клеветника, вспыхнула в нём с новой силой. С криком, в котором смешалась боль, отчаяние и безумие, он ринулся вперёд. Не к главарю — к тем двоим, что стояли ближе всего к Эвелине.

Его удар был стремительным и смертоносным. Кинжал вспорхнул в его руке и вонзился в горло первому наёмнику. Тот рухнул без звука. Второй не успел даже вскрикнуть — Доминик, используя инерцию, выхватил у падающего карабин и ударил прикладом в лицо. Кость хрустнула.

Но на этом всё и кончилось. Он был один против десятка профессионалов. Кто-то ударил его дубинкой по спине. Боль, острая и оглушающая, пронзила тело, заставив его споткнуться. Другой нанёс удар по ногам. Он упал на колени, но всё ещё пытался подняться, его взгляд, полный животной ярости, искал Эвелину.

Он видел, как двое грубых мужчин схватили её за руки. Видел, как она отчаянно сопротивлялась, кусаясь, пытаясь вырваться. Видел, как один из них поднёс к её лицу смоченную чем-то тряпку. Её глаза, полные не страха, а яростного, безмолвного протеста, встретились с его взглядом на долю секунды. Потом её веки дрогнули, тело обмякло, и её безжизненно поволокли к другой, закрытой повозке, стоявшей в глубине леса.

— НЕТ! — его крик разорвал тишину леса, полный такой первобытной муки, что даже некоторые наёмники невольно отшатнулись.

Главарь подошёл к нему, спокойно отшвырнув карабин в сторону.

— Эмоции — плохой советчик, герцог. Запомните это. У вас есть три дня, чтобы объявить о прекращении своего расследования. Мы свяжемся с вами. А пока… подумайте. Очень тщательно.

Он кивнул, и двое мужчин грубо подняли Доминика с земли. Он не сопротивлялся. Всё его тело горело от боли, но это было ничто по сравнению с ледяной пустотой, разверзшейся у него в груди. Они отволокли его к его же карете, швырнули внутрь. Он упал на сиденье, ничего не видя, не слыша.

Через мгновение дверца захлопнулась. Послышались команды, шаги, и вскоре поляна опустела. Остались лишь они — двое обездвиженных охранников, тело убитого наёмника и он, запертый в деревянном ящике, который привёз его прямиком в ад.

Карета стояла неподвижно. Их увезли. Её увезли. Исчезли в предрассветном тумане, не оставив следов. Ловушка захлопнулась идеально. И он, «Лорд Без Сердца», сидел в темноте, впервые за много лет чувствуя, как по его щекам катятся горячие, беспомощные слёзы бессилия и всепоглощающего ужаса. Он проиграл. По всем статьям. И ставкой в этой игре была она. Его Эвелина.