Контракт для герцогини

Глава 5

Сон, когда он наконец пришёл, был беспокойным и прерывистым. Эвелина проваливалась в него, как в холодную, мутную воду, и выныривала от каждого шороха в незнакомом доме — скрипа дерева, отдалённого шага за дверью, тиканья часов в гостиной. Проснулась она не от солнечного света — тяжёлые шторы из дамасского бархата не пропускали ни лучика, — а от тихого, но настойчивого стука в дверь.

— Ваша светлость? Разрешите войти. Восемь часов. Его светлость ожидает вас к завтраку в половине десятого.

Голос был женским, ровным, вежливым и абсолютно лишённым интонаций. Миссис Бартоломью. Горничная, приставленная к ней. Не Молли, её весёлая, болтливая служанка из дома отца, с которой они выросли вместе. Чужая.

— Войдите, — хрипло ответила Эвелина, садясь на кровати. Простыни были из тончайшего батиста, одеяло шёлковое, но они не пахли домом. Не пахли ничем, кроме легкого аромата лаванды — чужой, стандартной лаванды для белья.

Дверь открылась бесшумно. Миссис Бартоломью вошла, неся серебряный поднос с маленьким кофейником и чашкой. За ней шла молоденькая, испуганно-сосредоточенная девушка-камеристка с кувшином горячей воды.

— Доброе утро, ваша светлость. Кофе. Ванна уже приготовлена в смежной комнате.

Всё было продумано до мелочей. Не нужно было ни о чём просить, ни за чем посылать. Её личная воля в этих стенах становилась ненужной. Её обслуживали. И в этом обслуживании была страшная, унизительная отстранённость.

Пока она сидела в огромной мраморной ванне, пытаясь согреться в горячей воде, которая казалась прохладной от окружающего холода, камеристка молча, с потушенным взглядом, готовила одежду. Ни одного лишнего слова. Только шёпот ткани.

После ванны начался ритуал одевания. Это не было привычной суетой с Молли, которая могла покритиковать фасон или рассказать свежую сплетню из кухни. Это был церемониал. Миссис Бартоломью, с лицом, как изваяние, помогала ей надеть нижнее белье, чулки, многослойные нижние юбки. Каждое движение было выверенным, профессиональным и ледяным. Платье, выбранное, очевидно, не ею, а кем-то ещё (управляющей? самим герцогом?), было изящным, утренним, из светло-серого шерстяного крепа. Скромное, дорогое, безупречно соответствующее рангу молодой герцогини. И абсолютно безликое.

Когда последняя пуговица на лифе была застёгнута, а волосы убраны в строгую, но элегантную причёску (руки парикмахера были удивительно ловкими и безжизненными), Эвелина посмотрела в огромное трюмо. В отражении на неё смотрела незнакомая женщина. Холодная, прекрасная, одетая с безупречным вкусом кукла. Её собственные глаза казались чужими — слишком большими, слишком тёмными на бледном лице.

— Его светлость ожидает в Синей утренней комнате, — проинформировала миссис Бартоломью, словно диктуя маршрут делегации на переговоры.

Эвелина кивнула и вышла из спальни в гостиную своих апартаментов. При дневном свете они казались ещё более огромными и пустыми. Высокие потолки, дорогая мебель, расставленная с геометрической точностью, картины в золочёных рамах на стенах — пейзажи и натюрморты, ни одного портрета, ни одной личной вещи. Её собственный небольшой сундук с безделушками из дома, привезённый накануне, одиноко стоял в углу, нераспакованный, словно его присутствие здесь было досадной оплошностью.

Она подошла к одному из высоких окон и раздвинула тяжёлую портьеру. Внизу расстилался парк Блэквуд-Хауса. Безупречный, как гравюра. Строгие геометрические дорожки, подстриженные до миллиметра кусты, статуи в нишах из зелени. Ни единого сорняка, ни одного опавшего листа, который осмелился бы нарушить порядок. Даже природа здесь подчинялась железной воле. За высокой чугунной оградой виднелись крыши Лондона, но они казались частью другого, недоступного теперь мира.

Ощущение было физическим. Не просто одиночество. Плен. Тщательно замаскированный, роскошно обставленный, но от этого не менее реальный. Золотая клетка с бархатными стенами и решётками из правил и условностей. Воздух здесь был слишком чистым, слишком тихим. Нечем было дышать.

В груди у неё сжалось что-то холодное и тяжёлое. Это было не горе. Это было осознание. Осознание того, что её новая жизнь — это бесконечный лабиринт таких же безупречных, пустых комнат, таких же молчаливых слуг, таких же прогулок по выверенному парку под оценивающими взглядами. Год этого. 365 дней.

Лёгкий, почти неслышный кашель миссис Бартоломью напомнил о времени.

— Его светлость не любит, когда опаздывают к завтраку, ваша светлость.

Эвелина отпустила портьеру. Ткань мягко шурша, закрыла вид на парк. Она повернулась к двери, ведущей в коридор, в этот лабиринт. Её лицо в момент поворота, пойманное в зеркало, было спокойным и холодным. Маска герцогини Блэквуд была надета. Пора было выходить на сцену. Первый акт частной жизни, регламентированной контрактом, начинался с совместного завтрака. И ей предстояло играть свою роль так же безупречно, как всё было убрано в этом проклятом, идеальном доме.

Синяя утренняя комната оказалась небольшим, солнечным будуаром на первом этаже, с окнами, выходящими в восточную часть сада. Солнце падало на сиреневый паркет и отражалось в хрустале на сервированном столе. Здесь пахло кофе, свежими круассанами и воском для мебели. Комната была красивой, уютной и абсолютно нейтральной. Ни одной личной вещи. Идеальное место для деловых переговоров.

Герцог уже сидел во главе небольшого стола, когда Эвелина вошла. Он не встал, но слегка кивнул, указывая на стул напротив. Он читал газету, и Эвелина успела заметить заголовок, прежде чем он аккуратно сложил лист и отложил его в сторону. В заголовке мелькнуло её новое имя: «Герцогиня Блэквуд: самая загадочная свадьба сезона».

— Доброе утро, — произнёс он. Его голос был ровным, как всегда. Он был одет в безупречный тёмно-серый сюртук для утреннего приёма. — Надеюсь, вы хорошо отдохнули.

Фраза была формальностью, и она ответила в том же духе.

— Доброе утро. Да, благодарю вас. Покои очень… комфортабельны.

Она села. Лакей, стоявший у буфета, тут же приблизился, чтобы налить ей кофе. Молчание длилось ровно столько, сколько потребовалось, чтобы разлить напитки, положить на тарелки еду и отойти. Оставшись в относительном уединении (слуга отошёл к стене, готовый появиться по первому знаку), герцог взял свой кофе.

— Поскольку наша совместная жизнь обретает практические очертания, — начал он, не глядя на неё, а созерцая пар в своей чашке, — следует уточнить правила игры. Устный контракт, если угодно, дополняющий письменный.

Эвелина положила ложку. Её внимание стало острым, как лезвие.

— Я слушаю.

— Публичная сфера, — сказал он чётко, как будто диктовал писцу. — Наше взаимодействие должно создавать картину гармоничного, взаимно уважительного союза. Это включает: обмен любезностями на людях, внимание к словам друг друга, лёгкие, необязывающие касания — помощь снять пальто, рука под локоть. Участие в светских мероприятиях как пара, если того требует протокол или моё расписание. Ваша осанка, выражение лица и темы для разговоров должны соответствовать вашему новому статусу и не вызывать вопросов.

Он сделал небольшую паузу, дав ей впитать информацию.

— Это означает, что любые личные разногласия, неудовольствия или… особенности нашего соглашения остаются за закрытыми дверями. Для внешнего мира мы — образец.

— Я понимаю, — тихо сказала Эвелина. — Маска должна быть безупречной.

Он кивнул, одобряя точность формулировки.

— Именно. Теперь что касается частной жизни. Здесь действует принцип суверенитета и эффективности. Мы уважаем личные границы друг друга. Ваши апартаменты — ваша территория, мои — моя. Вход только по приглашению или в случае крайней, неотложной необходимости. Общение между нами в стенах дома будет сводиться к обсуждению практических вопросов: расписания, хозяйственные дела, вопросы, касающиеся вашей благотворительной деятельности или публичных обязательств.

Он посмотрел на неё прямо, и в его серых глазах не было ничего, кроме холодной ясности.

— Мы не будем навязывать друг другу общество. Не будем делиться личными переживаниями или искать эмоциональной близости. Это не входит в условия нашей сделки и может привести к ненужным осложнениям. Четкость и дистанция — залог успешного выполнения контракта.

Эвелина почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Он очерчивал границы так же чётко, как архитектор размечает план здания. Никаких намёков на возможность чего-то большего. Никаких пробелов для непредвиденного. Это было… облегчающе. И бесконечно одиноко.

— Это разумно, — сказала она, и её собственный голос прозвучал удивительно спокойно. — Я предпочитаю ясность.

— Рад, что мы понимаем друг друга, — произнёс он без тени радости в голосе. Затем он отодвинул от себя чашку и взял со свободного стула рядом папку из тёмно-синей кожи. — Теперь к практическим вопросам. Ваше расписание.

Он открыл папку и извлёк несколько листов, заполненных аккуратным, убористым почерком. Передал их ей через стол.

— На первые четыре недели. Завтра, — он указал пальцем на верхнюю строку, не прикасаясь к бумаге, — визит портного для окончательной подгонки вашего нового гардероба. Послеполуденный приём графини Линдсей — чистая формальность, вас представят как мою супругу, достаточно пробыть полчаса. В среду — ваше первое заседание в комитете «Дамского общества помощи сиротам». Вы будете присутствовать в качестве почётного патрона от нашего дома. Я распорядился, чтобы вам предоставили годовые отчёты и текущие прошения для ознакомления.

Эвелина просматривала список. Каждый день был расписан по часам: визиты, ответные визиты, благотворительные собрания, уроки верховой езды в манеже (очевидно, считавшиеся необходимой частью образа), встреча с управляющим Бэнкрофтом для обсуждения хозяйственных счетов лондонского особняка (здесь её взгляд задержался — её пункт в контракте!), посещение Национальной галереи с группой других дам («для культурного обогащения и поддержания репутации»).

Это был не просто список дел. Это был её рабочий план. Инструкция по эксплуатации роли герцогини. В нём не было ни минуты на то, чтобы просто посидеть с книгой, прогуляться без цели или написать письмо отцу. Каждая минута была учтена, направлена на интеграцию её в высшее общество уже в новом, безупречном качестве.

— Это… весьма интенсивно, — наконец произнесла она, поднимая взгляд.

— Необходимо, — парировал он. — Нужно быстро и прочно закрепить ваш новый статус в общественном сознании. Пауза будет воспринята как неуверенность или, что хуже, как намёк на фиктивность союза. Кроме того, — он слегка откинулся на спинку стула, — занятость оставляет меньше времени для… рефлексии или нежелательных мыслей. Вы получаете то, о чём просили — обязанности. Вот они.

Он был беспощадно прав. Она хотела дела — он дал ей его в избытке. Он превращал её в публичный актив, эффективный и хорошо управляемый.

— А ваше расписание? — спросила она, больше из вежливости, чем из настоящего интереса.

— Моё время расписано на несколько месяцев вперёд, — ответил он просто. — Заседания в Палате лордов, дела имений, промышленные проекты. Наши пути будут пересекаться в основном на вечерних мероприятиях. О вашем присутствии на тех или иных из них вас будет заранее уведомлять мой секретарь, мистер Лоуренс.

Он допил кофе и поставил чашку на блюдце с тихим, но финальным звоном.

— У вас есть вопросы по расписанию?

Эвелина посмотрела на листы, на этот график, который должен был стать картой её новой жизни. Вопросов было много, но все они были не к нему, а к судьбе. Она покачала головой.

— Пока нет. Всё изложено предельно ясно.

— Хорошо. Тогда, пожалуй, на сегодня всё. Управляющий Бэнкрофт будет ждать вас в моём кабинете в три часа. — Он встал. Его движение было плавным и полным неоспоримой власти. — Приятного дня, герцогиня.

И с этими словами, оставив её за столом с недопитым кофе и папкой, полной чужих планов на её жизнь, он развернулся и вышел из комнаты. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком.

Эвелина осталась одна. Солнечный свет, такой яркий минуту назад, вдруг показался ей холодным. Она взяла папку и крепче сжала пальцами. Это был её якорь. Её поле битвы. И её тюремный график. Игра по его правилам началась не с бала, а вот здесь, за завтраком, с обсуждения расписания. И первым ходом было его полное и безоговорочное доминирование. Ей оставалось только подчиниться. Или найти в этих строках слабое место, лазейку для себя.

Она отпила остывший кофе, и горечь разлилась по языку, странным образом созвучная её настроению. Она собиралась встать и уйти в свои покои, чтобы пережить первый приступ отчаяния наедине, когда дверь в комнату снова бесшумно открылась.

Вошел не лакей. Вошел мужчина лет шестидесяти, в безупречном, но скромном чёрном сюртуке, с лицом, напоминающим высохшее зимнее яблоко — все в морщинах и складках, но твёрдое. В руках он держал ещё одну папку, потолще и потрёпанней. Он остановился на почтительном расстоянии и склонил голову.

— Ваша светлость. Прошу прощения за беспокойство. Я Бэнкрофт, управляющий его светлости по лондонской резиденции и городским делам. Его светлость распорядился предоставить вам для ознакомления и первичного утверждения счета по хозяйству за прошлый месяц.

Он произнёс это с ровной, почти монотонной интонацией, но в его маленьких, острых глазах таился вызов. Это был взгляд старого солдата, привыкшего к единоличному командованию на своей территории и теперь вынужденного терпеть присутствие нового, непрошенного офицера. Он явно ожидал, что она отмахнётся, кивнет или, в лучшем случае, поставит красивую подпись, не вникая.

Эвелина почувствовала, как по её спине пробежал разряд. Это был момент. Тот самый пункт в контракте, за который она боролась, материализовался в виде этого сухого человека с папкой. Неудача здесь означала бы не просто потерю лица. Это означало бы капитуляцию, признание, что её требование было пустой бравадой. Она медленно отложила папку с расписанием и выпрямила спину.

— Мистер Бэнкрофт. Прошу, садитесь, — её голос прозвучал тихо, но властно, тем тоном, которым её мать когда-то управляла целым штатом слуг.

Бэнкрофт слегка удивился, но без слов занял стул напротив, аккуратно положив папку на стол. Он открыл её. Внутри лежали десятки листов, испещрённых колонками цифр, пометками и печатями поставщиков.

— Счета сгруппированы по категориям, ваша светлость: кухня и провизия, винный погреб, содержание конюшни и экипажей, жалованье прислуги, уголь и дрова, прачечная, закупка предметов интерьера, мелкий ремонт…

Он начал монотонно перечислять, но Эвелина перебила его, протянув руку.

— Позвольте я посмотрю.

Она взяла первую пачку — счета от мясника, бакалейщика, молочной фермы. Цифры прыгали перед глазами. Фунты, шиллинги, пенсы. Суммы были астрономическими. Цена за одну поставку дичи могла бы прокормить её прежний дом неделю. Вместо того чтобы растеряться, она ощутила странное, холодное спокойствие. Это был язык, который она могла понять. Язык порядка, логики, обмена. В отличие от туманного языка светских условностей, здесь можно было задавать вопросы.

— Мистер Бэнкрофт, — сказала она, указывая на строку. — Поставки говядины от «Пёрвис и сын». Цена за фунт здесь на два пенса выше, чем в счёте от «Харгривз», который идёт следом. Почему мы закупаем у двух поставщиков по разной цене?

Управляющий замер. Его пальцы, лежавшие на столе, слегка дрогнули. Он не ожидал, что она начнёт не с подписи, а с сравнения.

— Это… «Пёрвис» поставляет отборную вырезку для его светлости и официальных обедов, ваша светлость. «Харгривз» — для кухни персонала. Разное качество мяса.

— Я вижу, — Эвелина кивнула, её глаза уже бежали по следующим строкам. — А количество угля, закупленное в прошлом месяце, на двадцать процентов превышает закупку за аналогичный период прошлого года, при том что зима была мягче. С чем это связано? Неисправность котлов? Потери при хранении?

Бэнкрофт слегка откашлялся. Его тон из нейтрального стал чуть более уважительным, хотя в нём и сквозила лёгкая досада.

— Были проведены профилактические работы на главном котле, ваша светлость. Требовалось поддерживать высокую температуру для просушки кирпичной кладки после ремонта дымохода. Отчёт о ремонте приложен в разделе «Хозяйственные работы».

— Понятно. Покажите мне, пожалуйста, — она продолжила листать, задавая короткие, точные вопросы о крупных расходах, сверяла подписи, интересовалась системами учёта. Она не пыталась уличить его в чём-то, не играла в ревизора. Она вникала. Она демонстрировала, что её мозг работает, что она способна анализировать, что её интерес — не прихоть, а намерение.

И в этот момент, из угла глаза, она заметила движение в дверном проёме. Она не подняла головы, но почувствовала присутствие. Герцог не ушёл. Он стоял в тени коридора, прислонившись к косяку, и наблюдал. Молча. Как тень.

Осознание того, что он следит, не смутило её. Напротив, это придало её действиям ещё больше чёткости. Это было первое испытание на профпригодность в его глазах. И она не собиралась его проваливать.

Разобравшись со счетами, она перешла к ведомости на жалованье. Длинный список имён и должностей.

— Я вижу здесь садовника, кучера, горничных для парадных покоев, — сказала она задумчиво. — А кто отвечает за прачечную? Или за уход за комнатными растениями в оранжерее? Их имён здесь нет.

Бэнкрофт, уже начавший проникаться странным уважением к этой не по годам проницательной молодой женщине, объяснил:

— Их нанимают через подрядчика, ваша светлость. По мере необходимости. Это экономнее, чем держать штат.

— Но менее ответственно, — тихо, но чётко возразила Эвелина. — Постоянный работник заинтересован в результате. Наёмный — лишь в отбытии часов. Возможно, стоит рассмотреть вопрос о создании небольшой постоянной должности для ключевых областей, где качество важнее разовых затрат. Подумайте над этим, мистер Бэнкрофт.

Она не приказывала. Она предлагала. Но в её тоне была та же железная воля, что и у хозяина дома. Управляющий, поймав взгляд герцога в дверях, лишь кивнул.

— Как прикажете, ваша светлость.

Спустя почти час Эвелина поставила свою первую, тщательно выведенную подпись на последней странице сводного отчёта. Она не утвердила всё слепо. Она сделала несколько пометок карандашом на полях: «Уточнить», «Сравнить с другими поставщиками», «Запросить смету». Работа была сделана.

Именно тогда герцог отделился от тени и вошёл в комнату. Его шаги были бесшумными. Управляющий тут же вскочил.

— Ваша светлость. Герцогиня уже ознакомилась со счетами.

— Я видел, — отрезал герцог. Его взгляд скользнул по пометкам на полях, по сосредоточенному, ещё не до конца расслабившемуся лицу Эвелины. В его глазах, обычно пустых, что-то промелькнуло. Не одобрение — это было бы слишком сильно. Скорее… признание факта. Факта, что он не ошибся в её потенциале. Что этот ресурс, вопреки ожиданиям, может быть полезен.

— Вы справились эффективно, — произнёс он, и в этих словах не было лести, только констатация. Затем он повернулся к управляющему: — Бэнкрофт, с сегодняшнего дня все счета по лондонскому дому перед окончательным утверждением проходят через герцогиню. Организуйте еженедельный отчёт.

Это был приказ. Реальная власть, пусть и ограниченная, переходила к ней. Бэнкрофт склонил голову и, забрав папку, удалился.

Герцог остался с Эвелиной наедине. Тишина повисла снова, но теперь она была иной — насыщенной недавним умственным трудом.

— Что касается вашей благотворительной деятельности, — заговорил он неожиданно, — я считаю целесообразным начать с фокуса. Разбрасываться ресурсами — неэффективно. — Он достал из внутреннего кармана сюртука два небольших проспекта и положил их перед ней. — «Приют для детей-сирот моряков в Гринвиче» и «Фонд поддержки вдов павших офицеров». Оба находятся под патронажем короны, оба имеют безупречную репутацию и прозрачную отчётность. Выберите один. Изучите их годовые отчёты, которые я распоряжусь доставить вам. Затем мы обсудим размер первоначального пожертвования.

Это было движение. Первое. Он не просто дал ей бюджет, как безликий денежный мешок. Он дал ей выбор. Пусть и между двумя вариантами, которые он сам одобрил. Пусть и под его полным контролем. Но это был шаг от абсолютного диктата к управляемому партнёрству. Он признавал её способность принимать решения в отведённой ей сфере. Это была иллюзия свободы, но иллюзия, тщательно выстроенная и несущая в себе намёк: если она будет действовать так же разумно, как сегодня, пространство для её манёвра может постепенно увеличиваться.

— Я изучу оба, — твёрдо сказала Эвелина, беря проспекты. — И приму решение.

— Хорошо, — он кивнул. — Меня ждут в Сити. Приятного дня, герцогиня.

И он ушёл, оставив её одну в солнечной комнате. Но теперь одиночество было иным. На столе перед ней лежали не только дурацкое расписание, но и проспекты благотворительных фондов, а в памяти — чёткие колонки цифр и уважительный, хоть и настороженный взгляд управляющего Бэнкрофта.

Эвелина обхватила пальцами края проспектов. Они были простой бумагой, но в её руках они казались оружием. Якорем. Пропуском в реальность этого нового мира. Она вдруг с предельной ясностью осознала: её поле битвы за собственное достоинство, за право не быть просто декорацией, лежит не в будуаре, не в брачной спальне. Оно лежит здесь, в столбцах счетов, в протоколах благотворительных комитетов, в тихих, но важных хозяйственных решениях. Именно здесь, в мире цифр, отчётов и протоколов, она сможет доказать свою ценность. Не как женщина, а как партнёр. Как герцогиня в самом практическом смысле этого слова.

Она глубоко вздохнула. Воздух всё ещё был холодным, но в нём уже не чувствовалось прежней удушливой стерильности. В нём пахло бумагой, чернилами и… возможностью. Игра по его правилам началась. Но теперь у неё в руках были не только правила, но и первые фигуры. И она научилась ими ходить.