Контракт для герцогини

Глава 29

Путь во дворец в этот раз был иным. Не было помпезной кареты с гербом, не было свиты, не было почтительного шепота швейцаров и льстивых поклонов слуг. Эвелина ехала в простом, наёмном экипаже тёмного цвета, который сливался с грязью лондонских улиц. Лишь лорд Хэтфилд, сидевший напротив, своим присутствием придавал этой поездке видимость законности и протекции. Но даже он, обычно невозмутимый, нервно постукивал тростью о деревянный пол, его взгляд был прикован к промокающему под мелким дождём окну.

Эвелина не смотрела на город. Она смотрела внутрь себя, повторяя про себя каждый довод, каждый факт, каждое имя. Она не позволяла страху или сомнениям проникнуть в ту цитадель холодной решимости, которую возвела в своей душе за эти дни. На коленях у неё лежала простая кожаная папка. В ней не было драгоценных камней или тиснёного золота. В ней лежала судьба её мужа. И её собственная.

Платье, которое она надела, было глубокого тёмно-синего цвета, оттенка ночного неба перед грозой. Ни вышивки, ни кружев, ни блеска. Высокий воротник, длинные узкие рукава, строгий крой, подчёркивавший худобу её фигуры. Это был цвет верности, цвет моря, которое не меняется ни в бурю, ни в штиль. И цвет траура по украденной жизни, по неделям ужаса и несправедливости. Её волосы были убраны в гладкий, тугой узел, лицо — бледно и совершенно лишено румянца. Она была похожа не на светскую даму, явившуюся на аудиенцию, а на обвинителя, готового предстать перед высшим судом.

Экипаж остановился не у парадного подъезда, а у маленькой, неприметной калитки в стене дворцового сада, известной лишь посвящённым. Лорд Хэтфилд вышел первым, огляделся и кивнул ей. Они прошли по узкой, выложенной булыжником дорожке, мимо голых, мокрых от дождя кустов, к чёрной дубовой двери, охраняемаяу двумя гвардейцами в плащах. Хэтфилд что-то тихо сказал старшему, показав пергамент с королевской печатью. Дверь открылась беззвучно, впуская их в полумрак низкого сводчатого коридора.

Они шли молча, их шаги глухо отдавались по каменным плитам. Запах старого камня, воска и влажной шерсти плащей висел в воздухе. Этот путь, лишённый привычной дворцовой роскоши, казался символичным: они шли не по пути просителей, а по тайной тропе чрезвычайного положения, по коридору власти, куда допускают лишь в случае крайней необходимости.

Наконец Хэтфилд остановился перед массивной дверью из тёмного дерева, украшенной лишь скромной резьбой в виде дубовых листьев. Он постучал, дождался тихого «войдите» и отворил дверь, пропуская Эвелину вперёд.

Малый кабинет короля был невелик, уютен и поразительно аскетичен. Высокие книжные шкафы из тёмного дерева, тяжёлый письменный стол, заваленный бумагами и картами, кожаное кресло у камина, в котором ярко пылали поленья. Окна, высокие и узкие, пропускали скудный серый свет, не в силах рассеять уютный мрак комнаты, борющийся с живым светом огня.

У камина, спиной к ним, стоял король. Он не обернулся сразу, продолжая смотреть на пламя, его руки были заложены за спину, плечи слегка ссутулены. Он казался меньше, чем на троне в парадном зале, и бесконечно более усталым. Когда он наконец повернулся, Эвелина увидела лицо, изборождённое глубокими морщинами, глаза, запавшие и отягощённые грузом, который не снять короной. Он выглядел не как монарх, а как старый, утомлённый долгой войной полководец, которому вновь принесли донесение о новой угрозе на давно забытом фланге.

— Леди Блэквуд, — произнёс он, и его голос был тих, хрипл и лишён всякой торжественности. — Лорд Хэтфилд. Благодарю, что пришли. Прошу, садитесь.

Он сам указал на два кресла, стоявшие напротив его собственного у огня. Эвелина села, положив папку на колени, выпрямив спину. Хэтфилд опустился рядом, сложив руки на набалдашнике трости.

Король медленно занял своё кресло. Он не спешил начинать разговор, его взгляд изучал Эвелину — её строгий наряд, бледное, сосредоточенное лицо, непоколебимую осанку. Он искал в ней следы истерики, мольбы, женских слёз — обычного оружия женщин в таких ситуациях. Но не находил ничего, кроме спокойной, холодной готовности к бою.

— Лорд Хэтфилд вкратце изложил суть вашего… ходатайства, — начал наконец король, откидываясь на спинку кресла. — Я выслушал его с величайшим вниманием. И, должен признаться, с величайшей усталостью. Дело герцога Блэквуда… оно отравляло воздух при дворе слишком долго. Скандалы, намёки, похищения, а теперь и обвинения в измене. Я надеялся, что, приняв те… меры в отношении графа Рейса, я положу конец этому хаосу. Но, как вижу, адвокаты и тюремщики были недостаточно убедительны.

В его голосе звучало не раздражение, а глубокая, костная усталость от бесконечных интриг, подкапывающихся под фундамент его власти.

— И вот теперь вы, леди Блэквуд, в ситуации, которую любой на вашем месте счёл бы безнадёжной, находите в себе силы не просить пощады для себя, а требовать… пересмотра? Оправдания? Что именно вы принесли мне сегодня?

Эвелина не опустила глаз. Она встретила его усталый взгляд своим ясным, не мигающим.

— Я принесла не просьбу, Ваше Величество. Я принесла доклад. И доказательства. Я пришла не умолять о милости, а предъявить счёт. Счёт лжи, фабрикованной против невиновного человека. И я готова его оплатить всей полнотой представленных фактов.

Король слегка приподнял брови. Такой тон, такая уверенность от женщины, чей муж находился в Тауэре, были не просто неожиданны — они были беспрецедентны.

— Доклад? — повторил он. — Хорошо. Я слушаю. Но будьте кратки. И, ради всего святого, убедительны.

Эвелина открыла папку. Она не стала листать бумаги в поисках начала. Всё было уже выстроено в её голове.

— Краткость, Ваше Величество, будет обеспечена последовательностью. Я изложу цепь событий, как она есть. Начну с мотива. Граф Малькольм Рейс ненавидел моего мужа не из-за политических разногласий. Эта ненависть была личной, кровной и уходила корнями в смерть сестры герцога, леди Изабеллы. Герцог Блэквуд, ведя своё частное расследование, вышел на след графа. Он обнаружил, что Рейс стоял не только за неосторожным поступком, приведшим к гибели девушки, но и за целой системой коррупционных схем, опутавших армейские поставки. Мой муж начал против него тихую войну, собирая доказательства. Рейс понял, что его могуществу приходит конец. И решил нанести упреждающий удар. Но не силой — он был слишком хитер для этого. Он решил уничтожить герцога морально и юридически, используя его же главную силу — репутацию безупречной честности.

Она сделала небольшую паузу, дав королю осознать глубину личной мести.

— Для этого, Ваше Величество, ему понадобилось сфабриковать обвинение в государственной измене. И здесь мы переходим к исполнению. — Эвелина вынула из папки оттиск фальшивой печати и образцы бумаги, положив их на маленький столик между ними. — Для создания поддельных писем был нанят мастер-гравёр Симеон Кларк, человек, которого Рейс держал в долговой кабале, а потом взял в заложники его маленькую внучку, дабы гарантировать молчание и послушание. Вот матрица печати. При детальном рассмотрении вы увидите ошибки: кончик пера короче, венок имеет восемь листьев вместо семи. Вот образцы бумаги — особенная, континентальная, с водяными знаками, которую почти невозможно достать в Англии легальным путём. Сам Кларк находится под стражей. Он готов дать показания под присягой, подтвердить, что работал по приказу посредника Рейса, некоего Стерджа, и слышал, как тот говорил о «прижимке гордеца Блэквуда».

Король взял в руки матрицу, повертел её, поднёс ближе к свету камина. Его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы, ощупывавшие металл, были внимательны.

— Фальсификатор — фигура зыбкая. Его можно купить или запугать снова, — произнёс он, но это был не отказ, а проверка.

— Его внучка в безопасности. Он понимает, что Рейс его убил бы, как только необходимость в нём отпала. Его единственный шанс на жизнь — это наша защита и ваше правосудие. Кроме того, — Эвелина вынула следующую папку, — есть финансовый след. Лорд Хэтфилд, с вашего позволения.

Хэтфилд кивнул и, опираясь на трость, подал королю несколько листов.

— Это, Ваше Величество, выписки, добытые через доверенных лиц в Амстердаме. Они показывают переводы крупных сумм с континентальных счетов, связанных с Рейсом. Часть этих денег пошла на погашение долгов Кларка. Другая часть, двумя неделями позже, была переведена на счёт отставного майора Келсо, старого армейского товарища графа. Именно майор Келсо, как установили ваши же люди после истории с фермой в Эшдауне, командовал наёмниками, осуществлявшими похищение леди Блэквуд. Таким образом, финансовая нить связывает оплату фальсификатора и оплату похитителей. И ведёт это всё к одному кошельку — кошельку графа Рейса.

Король медленно просматривал выписки, его брови всё больше сдвигались. Это была уже не теория. Это была бухгалтерия заговора.

— Допустим, — сказал он, откладывая бумаги. — Допустим, Рейс оплачивал подлог и похищение. Но где прямая связь между ним и обвинением в измене? Где доказательство, что именно он подбросил эти письма в дело?

— Это доказательство, Ваше Величество, — Эвелина произнесла тихо, вынимая последний, самый грязный и засаленный листок, — я держу в руках. И его предоставил человек, которого Рейс считал своим союзником. Младший брат герцога, лорд Себастьян Блэквуд.

На лице короля впервые мелькнуло неподдельное изумление.

— Себастьян? Он… он участвовал в этом?

— Он был слабым звеном, в которое ударил Рейс, — ответила Эвелина без тени снисхождения. — Задолжав, запутавшись, обозлённый на брата, Себастьян стал лёгкой добычей. Рейс завербовал его, обещая оплатить долги в обмен на «услуги». Вот расписка, написанная рукой графа, с обещанием оплаты «за оказанные услуги по урегулированию семейных дел». Без даты, но Себастьян готов подтвердить, что получил её за неделю до своего предательства. Именно он передал Рейсу информацию о тайном охотничьем домике, что привело к похищению. А после ареста герцога, когда потребовалось живое, «независимое» свидетельство для Тайного совета, кто, как не сломленный долгами и чувством вины брат, мог стать идеальной пешкой для давления на мистера Лоуренса? Себастьян знал, что Лоуренс преклонного возраста и имеет больную сестру. Рейс пригрозил расправой над ней, если Лоуренс не подтвердит подлинность печати на суде. Лоуренс, выбирая между честью господина и жизнью близкого человека, сломался. Но теперь, когда его сестра в безопасности, а сам он горит желанием искупить вину, он готов дать правдивые показания.

Она замолчала. В камине потрескивали поленья. Тишина в комнате была густой, как смола. Король сидел, уставившись в огонь, его лицо было скрыто тенью. Он долго молчал, переваривая услышанное.

— Выстроено, — наконец произнёс он, не глядя на неё. — Железно. Фальсификатор, деньги, предатель-родственник, запуганный свидетель. Цепочка… она смыкается. Она логична. Она объясняет всё: и мотив, и способ, и исполнителей. — Он тяжело вздохнул и повернулся к ней. В его глазах не было одобрения. Была усталая, горькая ясность. — Вы проделали работу, достойную моего лучшего канцлера или главного судьи. Более того — вы сделали то, чего не смогли или не захотели сделать мои официальные следователи. Вы нашли правду.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Но вы понимаете, что это создаёт мне чудовищную проблему? Я уже позволил арестовать пэра королевства по этим самым, как вы теперь доказываете, сфабрикованным доказательствам. Его имя опозорено, имущество опечатано. Весь двор, вся страна видели его унижение. Если я сейчас, на основе вашего частного расследования, объявлю, что это была ошибка… нет, не ошибка, а намеренный подлог со стороны другого пэра, члена Тайного совета… это будет не просто скандал. Это будет землетрясение. Это подорвёт доверие ко всей системе правосудия, к Тайному совету, ко мне лично. Вы предлагаете мне публично признать, что мои собственные институты настолько прогнили, что в них возможно такое?

Это был не риторический вопрос. Это был крик души правителя, осознающего пропасть между правдой и политической целесообразностью.

Эвелина не дрогнула.

— Ваше Величество, — сказала она, и её голос прозвучал с неожиданной, почти жестокой прямотой, — что подорвёт доверие к вашей власти больше: признание ошибки, исправленной благодаря вашей же проницательности и воле к справедливости? Или казнь невиновного человека, совершенная вашим именем, чтобы сохранить видимость порядка? Один скандал можно пережить. Его можно представить как торжество закона, который настиг даже высокопоставленного преступника. Но тень невинно осуждённого, тень герцога Блэквуда, будет падать на ваш трон вечно. История простит монарху, который признал и исправил ошибку. Но она не простит того, кто предпочёл удобную ложь ради спокойствия своего правления.

Она говорила не как подданная к монарху, а как один правитель к другому. Как человек, несущий ответственность за судьбу другого человека, к человеку, несущему ответственность за целое королевство.

Король смотрел на неё, и в его усталых глазах что-то изменилось. Исчезло раздражение, исчезла усталость от интриг. Появилось что-то вроде уважения. И глубокой, бездонной печали.

— Вы не оставляете мне выбора, леди Блэквуд, — тихо сказал он. — Вы приперли меня к стене не угрозами, а самой неприятной из всех вещей — неопровержимой моральной правотой.

Он поднялся с кресла, прошёлся к окну, снова посмотрел на серое небо.

— Хорошо. Я дам вам ваше землетрясение. Но на моих условиях. Завтра утром будет созвано экстренное заседание Тайного совета. Я председательствую лично. Вы будете присутствовать. Вы представите свои доказательства. Все ваши свидетели — гравёр, Лоуренс, Себастьян — должны быть доставлены во дворец и готовы дать показания. Лорд Хэтфилд, — он обернулся, — вы обеспечите их безопасность и явку. Я позабочусь о том, чтобы граф Рейс тоже присутствовал. Он получит возможность защищаться.

Он повернулся к Эвелине, и теперь его взгляд был тяжёл, как свинец.

— Но помните: вы поднимете руку на одного из столпов этого государства. Вы обвините его публично. Если ваши доказательства дадут хоть малейшую трещину, если хоть один свидетель дрогнет или окажется лжецом — вы проиграете не только вы. Вы похороните и себя, и своего мужа окончательно. И я не смогу вас защитить. Вы идёте на огромный риск.

Эвелина тоже встала. Она была бледна как полотно, но в её глазах горел тот же стальной огонь.

— Я знаю риск, Ваше Величество. Но я также знаю правду. И завтра утром правда выйдет из тени. Для меня это не риск. Это долг.

Король долго смотрел на неё, а потом, очень медленно, кивнул.

— Так тому и быть. До завтра, леди Блэквуд. Приготовьтесь. Завтра вы либо спасёте своего герцога, либо похороните себя вместе с ним.

Аудиенция была окончена. Эвелина поклонилась и вышла из кабинета, чувствуя, как её колени слегка подрагивают не от страха, а от колоссального напряжения. Первая битва была выиграна. Она получила своё поле боя. Теперь нужно было выиграть войну. Завтра. В том самом зале, где всё началось.

На следующее утро небо над Лондоном по-прежнему было затянуто тяжёлым, свинцовым пологом, но дождь прекратился, оставив после себя лишь ледяную, пронизывающую сырость, впитывавшуюся в самые камни города. Сент-Джеймсский дворец в этот ранний час был окутан неестественной, зловещей тишиной. Никаких церемоний, никаких толп придворных. Лишь мрачные гвардейцы в полном вооружении, расставленные с удвоенным числом по коридорам и у дверей, давали понять — происходит нечто выходящее за рамки обычного.

Большой зал Тайного совета, тот самый, где месяц назад свершилось предательство, казался теперь другим местом. Шторы на высоких окнах были распахнуты, но серый свет лишь подчёркивал мрак, скрывавшийся в углах под высокими сводами. Длинный стол, покрытый тёмно-бордовым сукном, был пуст, если не считать тяжёлых серебряных чернильниц и пепельниц. Члены совета занимали свои места молча, без обычных шуток и перешёптываний. Их лица были напряжённы и невыразительны. Воздух был густ от невысказанных мыслей, страха и притаившегося любопытства. Все они получили экстренный вызов с лаконичной пометкой «по высочайшему повелению, дело герцога Блэквуда». Никто не понимал до конца, что происходит, но все чувствовали — сейчас рухнет что-то большое.

Король вошёл последним. Он не восседал на троне в конце зала, а занял своё обычное место во главе стола. Его лицо было замкнутым и уставшим, но в этой усталости теперь чувствовалась стальная решимость. Он кивком разрешил совету сесть. Его взгляд скользнул по собравшимся, ненадолго задержавшись на графе Рейсе, который сидел чуть в стороне, с невозмутимым, даже слегка скучающим видом. Рейс был одет с безупречной элегантностью, его пальцы с тонкими, ухоженными ногтями покоились на столе. Он выглядел как человек, пришедший на досадную формальность, которая вскоре завершится в его пользу.

— Милорды, — начал король, и его голос, обычно тихий, прозвучал на удивление чётко и громко в гробовой тишине зала. — Мы собрались здесь вновь по делу, которое, как мне казалось, было закрыто. Делу герцога Доминика Блэквуда. Однако были представлены новые обстоятельства, требующие высочайшего и безотлагательного внимания. Я приказал доставить герцога из Тауэра. И я предоставляю слово для изложения этих обстоятельств леди Эвелине Блэквуд.

В зале пронёсся едва слышный, подавленный гул. Все взгляды устремились на небольшую дверь в боковой стене. Она открылась, и в зал вошла Эвелина.

Она была в том же строгом синем платье, но теперь её осанка была не просто прямой — она была подобна клинку. Она медленно прошла к столу, к специально оставленному для неё стулу рядом с креслом короля. Она не смотрела ни на кого, кроме пустого пространства перед собой. Но каждый в зале ощутил её присутствие как физический удар — тихий, холодный и неумолимый. Рейс слегка нахмурился, в его глазах мелькнуло первое подобие беспокойства, но он тут же взял себя в руки.

И тогда открылись главные, тяжёлые дубовые двери. В проёме, в сопровождении четырёх гвардейцев, появился он.

Доминик Блэквуд.

Он был бледен до синевы, словно месяц не видел солнечного света. Тёмные круги под глазами подчёркивали резкость скул, щёки ввалились. Его чёрный сюртук висел на нём свободно, выдавая потерю веса. Но именно в этой физической хрупкости проступала сокрушительная, почти нечеловеческая сила духа. Он шёл той же неспешной, гордой походкой, что и в день ареста. Его спину не согнули ни сырые стены Тауэра, ни унижения. Он вёл себя так, будто гвардейцы были его почётным эскортом, а не тюремщиками. Его лицо было каменной маской, за которой бушевали ураганы, но ни один мускул не дрогнул.

Его подвели к специально поставленному стулу в центре зала, напротив стола совета. Он сел, положив сцепленные руки на колени. И только тогда его глаза медленно поднялись и встретились с глазами Эвелины.

Этот взгляд длился всего мгновение, но в нём прошла вечность. В её взгляде не было слёз, не было дрожи. Была лишь абсолютная, кристальная уверенность. Уверенность полководца, который видит свою армию на поле боя и знает, что победа близка. В его глазах сначала вспыхнуло глубочайшее, немыслимое изумление — что она здесь делает? Зачем? Как она посмела? А затем, сквозь трещины в его ледяной маске, пробилась вспышка чего-то такого, чего, возможно, не видел в них никто и никогда: чистой, неверующей, ослепительной надежды. Она пришла. Она не сдалась. Она сражается. Для него.

Он едва заметно кивнул, один раз. И снова стал статуей.

Король прокашлялся.

— Герцог Блэквуд, вы присутствуете здесь, чтобы выслушать новые свидетельства по вашему делу. Леди Блэквуд, — он повернулся к Эвелине, — вам слово.

Эвелина поднялась. Она не нуждалась в бумагах — каждое слово, каждый факт были выжжены в её памяти. Она начала негромко, чётко, без эмоциональных всплесков, как будто читала сухой отчёт о состоянии полей или финансов.

— Ваше Величество, милорды. Месяц назад в этом зале герцог Блэквуд был публично обвинён в государственной измене на основании поддельных писем и лжесвидетельства. Сегодня я представлю вам доказательства того, что эти обвинения были сфабрикованы. Целью этой фабрикации было уничтожение герцога как политического и личного врага. Исполнителем был человек, обладающий властью, связями и личной ненавистью к моему мужу. Граф Малькольм Рейс.

В зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием кого-то из лордов. Рейс не двинулся, лишь тонкая, презрительная усмешка тронула его губы.

Эвелина, не обращая на него внимания, методично, как опытный прокурор, повела совет по цепочке преступления.

— Всё началось с мотива. Граф Рейс стоял за смертью сестры герцога, леди Изабеллы. Когда герцог в ходе своего расследования приблизился к разоблачению коррупционных схем графа, тот решил нанести упреждающий удар. Но не силой — силой его было не сломить. Решено было сломить его репутацию. Создать видимость самого тяжкого преступления — измены. Для этого требовались искусные подделки.

Она сделала паузу и кивнула лорду Хэтфилду, сидевшему у двери. Тот встал и открыл дверь. В зал, робко озираясь, вошёл старый, тщедушный Симеон Кларк в сопровождении Джека. Кларк дрожал как осиновый лист, но, встретив взгляд Эвелины, выпрямился.

— Этот человек — мастер-гравёр Симеон Кларк, — голос Эвелины прозвучал твёрже. — Его долги использовал граф Рейс, а затем взял в заложники его внучку, чтобы принудить к работе. Мистер Кларк, покажите совету, что вы изготовили по приказу посредника графа Рейса.

Кларк, запинаясь, но понятно, рассказал всю историю. Он показал матрицу печати, указал на ошибки. Показал образцы особой бумаги. Назвал имя Стерджа. Совет, затаив дыхание, слушал этого жалкого, сломленного старика, чья история была настолько чудовищной и детальной, что в её правдивости нельзя было усомниться.

— Благодарю вас, мистер Кларк, — сказала Эвелины, когда он закончил. — Вы можете быть свободны под охраной короны. А теперь, милорды, финансовое подтверждение. — Она представила выписки, объяснив, как деньги с континентальных счетов Рейса шли на оплату долгов Кларка и наёмников, похитивших её. Лорд Хэтфилд подтвердил подлинность документов.

Рейс сидел, не двигаясь, но его лицо начало постепенно бледнеть. Его пальцы слегка постукивали по столу.

— Но самое главное, — продолжала Эвелина, и её голос приобрёл новую, леденящую остроту, — это связующее звено. Человек, который знал о плане, который был внутри семьи и которого можно было шантажировать и использовать. Младший брат герцога, лорд Себастьян Блэквуд.

В зале вновь пронёсся шёпот. Двери открылись, и в зал ввели Себастьяна. Он был бледен, трезв и невероятно испуган. Он не смотрел ни на брата, ни на Рейса. Его взгляд был прикован к полу.

— Лорд Себастьян, — сказала Эвелина без тени снисхождения, — расскажите совету о ваших делах с графом Рейсом.

И Себастьян, срывающимся, но громким голосом, выложил всё. Долги, вербовка, обещания, расписка, переданная информация об охотничьем домике, своё участие в давлении на Лоуренса. Он говорил, и с каждым его словом маска на лице Рейса трескалась всё больше. Это было не просто свидетельство. Это был акт публичного саморазрушения, но оно било с сокрушительной силой. Когда Себастьян закончил, в зале стояла абсолютная, оглушительная тишина.

Рейс медленно поднялся. Его лицо было искажено не гневом, а холодной, смертельной яростью.

— Ваше Величество! Это — чудовищный фарс! — его голос, обычно бархатный, теперь звучал резко и пронзительно. — Вы позволили этой… этой женщине, жене осуждённого изменника, устроить в священных стенах Тайного совета театр абсурда! Она скупила этих жалких людишек, запугала слабоумного старика и сломленного алкоголем негодяя, чтобы они очернили меня! Она мстит за мужа, используя самое грязное оружие — ложь и клевету!

Он обвёл совет взглядом, пытаясь найти поддержку.

— Милорды, вы же видите! Это сговор! Она нашла фальсификатора? Кто поручится, что это не она сама наняла его, чтобы подставить меня? Она предоставляет какие-то бумаги? Их можно было подделать! А этот… этот выродок, — он презрительно кивнул на Себастьяна, — он продал бы собственную мать за бутылку джина! Его слова ничего не стоят! Это всё инсценировка отчаявшейся авантюристки!

Но его речь, ещё месяц назад звучавшая бы убедительно, теперь теряла силу с каждым словом. Она была слишком эмоциональной, слишком злобной на фоне ледяной, фактологической аргументации Эвелины. Он пытался перейти в контратаку, но атаковал тени, тогда как на него обрушилась стена из камней.

— Если это инсценировка, граф, — раздался спокойный голос короля, — то объясните, пожалуйста, как леди Блэквуд, женщина, находящаяся под домашним арестом, без средств и связей, сумела за месяц найти и подкупить именно этого конкретного гравировщика, о котором даже моя разведка не знала? Как она могла подделать финансовые документы из банков Амстердама? И, наконец, — король посмотрел на Себастьяна, — что могло заставить лорда Себастьяна публично признаться в самом позорном предательстве, если не желание спасти свою жизнь от вашего покровительства и надежда на милость короны?

Рейс открыл рот, но не нашёлся, что ответить. Его ум, всегда находивший выход, впервые наткнулся на тупик, выстроенный из неопровержимых фактов. Он увидел, как взгляды членов совета, ещё недавно полные подобострастия, теперь стали осторожными, оценивающими, отдаляющимися. Он понял, что почва уходит из-под ног.

— Это… это ловушка! — выкрикнул он, уже почти теряя самообладание. — Они все против меня! Блэквуд и его интриганка-жена! Они хотят моей головы, чтобы скрыть свою собственную измену!

— Довольно!

Слово короля, тихое, но произнесённое с такой непререкаемой властью, что оно отрезало речь Рейса как ножом, прозвучало в зале. Король поднялся. Вся его усталость, казалось, испарилась, уступив место холодному, беспристрастному гневу монарха, чьим именем пытались играть.

— Мы выслушали достаточно, — сказал он, и его голос налился металлом. — Мы выслушали обвинения, основанные на подлоге и шантаже. Мы выслушали свидетелей, чьи истории переплетаются и подтверждают друг друга. Мы увидели вещественные доказательства. И мы услышали ответ обвиняемого, который состоит лишь из голословных отрицаний и оскорблений в адрес тех, кто осмелился говорить правду.

Он обвёл взглядом совет.

— Милорды, я не вижу необходимости в дальнейших прениях. Дело ясно как день. Герцог Доминик Блэквуд стал жертвой гнусного, искусно спланированного заговора с целью уничтожения его личности и чести. Обвинения в государственной измене не имеют под собой никаких оснований и сфабрикованы графом Малькольмом Рейсом, его сообщниками и подкупленными или запуганными лицами.

Он повернулся к Доминику, который сидел недвижимо, лишь его глаза, прикованные к королю, горели немым, всепоглощающим пламенем.

— Герцог Блэквуд, от имени короны и от моего собственного имени я приношу вам глубочайшие извинения за причинённые несправедливость и страдания. Вы свободны. Все обвинения с вас снимаются. Ваше доброе имя, титул и имущество подлежат немедленному восстановлению во всей полноте.

Затем король повернулся к Рейсу. Его взгляд стал ледяным.

— Граф Малькольм Рейс. Вы использовали своё положение, власть и богатство для фабрикации государственного преступления, клеветы на пэра королевства, похищения, шантажа и принуждения к лжесвидетельству. Ваши действия являются не просто преступлением, а прямым вызовом короне и всей системе правосудия. Я приказываю ваш немедленный арест по обвинениям в государственной измене, клевете, похищении и коррупции. Отведите его.

Наступила секунда абсолютной тишины, а затем гвардейцы, стоявшие у дверей, шагнули вперёд. Их лица были непроницаемы. Они подошли к Рейсу.

И тут ледяная маска графа рухнула окончательно. Его лицо исказила гримаса абсолютной, животной ненависти и ужаса. Он отшатнулся от стола.

— Нет! Вы не можете! Я — Рейс! Я… я служил короне! Это они… они обманули вас! Ваше Величество, умоляю!

Но его руки уже схватили. Он вырывался, его крики, полные бессильной ярости и страха, эхом разнеслись по высокому залу, пока его не выволокли за дверь. Звук захлопнувшейся двери отрезал его голос, поставив жирную точку в его карьере и жизни.

В зале повисла тяжёлая, но уже иная тишина — тишина после бури, тишина освобождения. Все взгляды были прикованы к двум фигурам в центре зала: к Доминику, который медленно поднимался с места, и к Эвелине, всё ещё стоявшей у стола.

Их глаза встретились снова. И на этот раз в его взгляде не было ни льда, ни маски, ни даже надежды. Было нечто большее. Было потрясение. Было благоговение. Была бездонная, немыслимая благодарность и любовь, которая, наконец, вырвалась на свободу из-под всех оков. Он смотрел на неё, на эту женщину в строгом синем платье, которая одна, против всего мира, выиграла для него не только свободу, но и честь.

Он сделал шаг вперёд. Всё ещё не говоря ни слова. Он подошёл к ней, остановился в двух шагах. Весь зал, король, совет — всё исчезло. Существовали только они двое в этом огромном, тихом пространстве.

Он медленно, как бы не веря в реальность происходящего, опустился на одно колено. Не как подданный перед монархом. Как рыцарь перед своей дамой, спасшей его из самого мрачного плена. Он взял её руку, ту самую, что держала папку с доказательствами, и прижал её ко лбу. Этот жест был красноречивее любых слов. Это была клятва, это было признание, это было безоговорочное капитуляция его одинокого сердца перед её силой.

Эвелина не плакала. Она положила свою другую руку на его склонённую голову, на тёмные волосы, и в её глазах стояло то же безмерное чувство — не триумфа, а обретения. Она нашла его. Вытащила из бездны. И теперь они были вместе.

Король, наблюдавший за этой немой сценой, первый нарушил молчание. Он поднялся, и в его голосе впервые за многие дни прозвучала тёплая, человеческая нота.

— Совет закрыт. Леди и лорд Блэквуд, я думаю, вам нужно время. Мои кареты к вашим услугам.

Тишина, наполнившая зал после ухода короля и членов совета, была иной. Она не была тишиной напряжения или ожидания. Это была широкая, глубокая, почти осязаемая тишина после свершившегося чуда. Свет из высоких окон, всё такой же серый и безрадостный, теперь ложился на пустые кресла и полированную поверхность стола не как судный свет, а как обычный дневной свет, наконец-то пробившийся сквозь тучи долгого ненастья.

Доминик всё ещё стоял на одном колене, его лоб покоился на руке Эвелины. Он не двигался, словно боялся, что малейшее движение разрушит этот хрупкий, невероятный миг, и он снова окажется в каменном мешке Тауэра, а всё это окажется лишь голодным сном. Его плечи под тонкой тканью сюртука слегка вздрагивали, но не от рыданий — от сдерживаемого, колоссального напряжения, которое наконец-то начало спадать, выпуская наружу всю накопленную боль, унижение и теперь — ослепительное, оглушительное облегчение.

Эвелина стояла над ним, её рука лежала на его голове. Она чувствовала под своими пальцами тёплые, живые волосы, твёрдые кости черепа. Она чувствовала дрожь, проходящую по его телу. Она смотрела вниз, на склонённую шею, на линию плеч, и её собственное сердце колотилось не от триумфа, а от бесконечной, щемящей нежности. Она сделала это. Она вернула его. Не его титул или имущество — его самого. Его честь. Его право смотреть миру в глаза.

Он наконец поднял голову. Его лицо было бледно и мокро от слёз, которые он не пытался скрыть. В его глазах, этих знаменитых ледяных глазах «Лорда Без Сердца», теперь бушевало море таких сильных и таких уязвимых эмоций, что у Эвелины перехватило дыхание. Там были и боль, и стыд за свою беспомощность, и безграничная благодарность, и что-то ещё, более глубокое и всепоглощающее — полное, абсолютное признание её не просто как союзника или возлюбленной, а как равной. Как той, что оказалась сильнее.

Он не сказал «спасибо». Это слово было бы слишком мелким, слишком ничтожным для того долга, который он чувствовал, и для той связи, что теперь соединяла их. Он просто смотрел на неё, и в этом взгляде было всё.

Он медленно поднялся. Его движения были осторожными, будто после долгой болезни. Он всё ещё держал её руку в своей, и его пальцы сжались сильнее, не желая отпускать, как будто она была якорем в реальном мире, в который он только что вернулся.

Они вышли из зала тем же путём, каким он вошёл, но теперь гвардейцы, стоявшие у дверей, вытянулись в струнку, отдавая честь не опальному узнику, а восстановленному в правах герцогу. Их лица были непроницаемы, но в глазах некоторых читалось смущение и даже что-то вроде уважения. Доминик не смотрел на них. Его взгляд был прикован к длинному коридору, ведущему на свободу.

У парадного выхода их ждала не тюремная карета, а элегантный, тёмно-зелёный экипаж с фамильным гербом Блэквудов, который, по приказу короля, уже успели вернуть и подготовить. Кучер, старый слуга дома, которого Эвелина не видела с момента ареста, сидел на козлах, и его лицо сияло такой радостью и облегчением, что оно казалось освещённым изнутри. Он чуть не упал с сиденья, пытаясь сделать поклон.

Доминик помог Эвелине подняться в карету, его рука под её локтем была твёрдой и бережной. Затем он сел напротив. Дверца захлопнулась, и мир снаружи, мир дворца, власти и суда, остался за толстым стеклом и лакированным деревом.

Карета тронулась с места, мягко покачиваясь на рессорах. Внутри было тихо, тепло и пахло знакомой смесью кожи, воска для полировки и слабого аромата лаванды, которым всегда пропитывали сиденья. Этот запах был запахом дома. Запахом их прошлой, украденной жизни, к которой они теперь возвращались.

Они не говорили. Не было слов, способных вместить всё, что они пережили. Доминик сидел, откинувшись на спинку сиденья, и смотрел в окно. Но он смотрел не на мелькающие улицы Лондона. Он видел их сквозь призму только что пережитого. Каждый прохожий, каждый фонарь, каждый вывеска были частью мира, от которого его отрезали на целый месяц. Мира, который существовал без него. И который теперь, благодаря женщине напротив, снова был его.

Он перевёл взгляд на неё. Эвелина тоже смотрела в окно, её профиль был спокоен и задумчив. Синее платье казалось теперь не траурным, а торжественным, как знамя победы. В её позе не было ни напряжения, ни усталости победителя — лишь глубокая, умиротворённая сосредоточенность.

— Как? — произнёс он наконец, и это было не слово, а выдох, полный изумления. Его голос, не использовавшийся для нормальной речи так долго, звучал хрипло и непривычно.

Она медленно повернула голову и встретила его взгляд.

— Что «как»?

— Всё. — Он сделал жест, который вмещал в себя и зал суда, и улики, и свидетелей, и её невозмутимость перед лицом короля и совета. — Как ты это сделала? Одна. В том доме, который они опечатали. Когда все отвернулись.

В его голосе не было недоверия. Было лишь жаждущее понять благоговение.

— Я не была одна, — тихо ответила она. — Были те, кто остался верен. Не тебе как герцогу, а… тебе как человеку. И мне. Миссис Браун. Джек, конюх. Лорд Хэтфилд, в конце концов. И даже… — она сделала паузу, — даже мистер Лоуренс. Он сломался под давлением, но его раскаяние было искренним. Он помог найти архивы.

Доминик закрыл глаза, услышав имя секретаря. На его лице промелькнула тень старой боли, но она тут же растворилась.

— Ты использовала мои записи. Дневник.

— Да. Они были картой. Я просто пошла по пути, который ты начал прокладывать. Нашла концы, которые ты не успел найти. Использовала то, чего у тебя не было.

— Чего? — спросил он, открыв глаза.

— Верности тех, кого высокомерный мир не замечает. Деревенских парней, служанок, старых друзей в нужных местах. И… — она посмотрела на него прямо, — отсутствия страха. Потому что когда терять уже нечего, страх уходит. Остаётся только ярость. И любовь.

Слово «любовь», произнесённое так просто, так естественно в контексте шпионажа, подкупа и суда, повисло в воздухе кареты, наполнив его теплом и смыслом.

Он потянулся через пространство между сиденьями и снова взял её руку. На этот раз он не целовал её, а просто держал, переплетая свои длинные, бледные пальцы с её более тонкими и тёплыми.

— Себастьян, — прошептал он, и в его голосе прозвучала не ненависть, а бесконечная, уставшая горечь. — Он… он действительно…

— Он был слаб и запуган. Рейс нашёл его слабое место. Но в конце он выбрал спасение. Он дал нам расписку. Он будет свидетельствовать. Король, я думаю, сошлёт его. Но оставит в живых.

Доминик кивнул, снова глядя в окно. Простить брата он, возможно, никогда не сможет. Но понимать — да. Он и сам знал цену слабости, хотя и прятал её под маской силы.

— А Рейс? — спросил он, и в его голосе впервые зазвучали отголоски того самого холодного, беспощадного тона, которым он вёл свою тихую войну.

— Арестован. По обвинению в государственной измене, — ответила Эвелина. — Его игра закончена. Ты победил, Доминик. Твоя война окончена.

Он покачал головой, и его взгляд вернулся к ней, полный той же немой благодарности.

— Нет. Это не я победил. Это мы. Ты. Ты закончила её. За меня.

Карета свернула на знакомую улицу, на Беркли-сквер. И вот он показался — их дом. Но уже не тот мрачный, запечатанный склеп, из которого она вела свою войну. Королевские печати с дверей уже сняты, тяжёлые дубовые створки были распахнуты настежь. На ступенях стояли все, кто остался, и даже те, кто, услышав новости, поспешил вернуться, — горничные, лакеи, повар. Во главе, прямая как палка, стояла миссис Браун, а рядом с ней, с красными от слёз глазами, — мистер Лоуренс. Когда карета остановилась, и Доминик вышел, помогая сойти Эвелине, со стороны слуг вырвался сдержанный, но единодушный вздох облегчения и радости.

Доминик остановился на мгновение, окидывая взглядом фасад своего дома, свой штаб, свою крепость, которую он думал уже потерял навсегда. Затем он кивнул слугам, один короткий, но тёплый кивок, в котором было больше благодарности, чем в любой длинной речи. И, не отпуская руки Эвелины, повёл её внутрь.

Дом встретил их не сыростью и запустением, а теплом растопленных каминов, запахом свежего воска и хлеба, доносящимся из кухни. Кто-то уже успел навести порядок. В прихожей не было следов недавнего хаоса. Всё сверкало и было на своих местах.

Они молча поднялись по главной лестнице, прошли по знакомым коридорам в их личные апартаменты. Дверь в спальню была открыта. Внутри тоже горел огонь в камине, и кто-то застелил огромную кровать свежим бельём.

Здесь, в этой комнате, где они делили и холод отчуждения, и первые проблески страсти, и мучительные разлуки, они наконец остановились. Доминик закрыл дверь, и внешний мир окончательно остался снаружи.

Он обернулся к ней. И здесь, наконец, в полной тишине и безопасности их комнаты, последние остатки его железного самообладания рухнули. Не с громом, а с тихим, сокрушительным стоном. Он схватил её за плечи, не грубо, а с отчаянной силой, и прижал к себе, зарыл своё лицо в её волосах на её шее. Его тело содрогалось от беззвучных, глубоких судорог. Это были не слёзы отчаяния, а слёзы освобождения, слёзы человека, которого вытащили со дна пропасти и который только теперь начинает понимать, как глубоко он пал и как высоко его подняли.

Эвелина обняла его, её руки скользнули по его спине, ощущая под тонкой тканью рёбра, выступающие больше, чем прежде. Она держала его, качала, как ребёнка, шепча бессвязные, утешительные слова, которые были не нужны. Она чувствовала, как его горячие слёзы капают ей на кожу. И её собственные слёзы, сдержанные всё это время, наконец потекли по её щекам, смешиваясь с его. Это были слёзы за него. За его боль. За его одиночество в той камере. За всё, что он перенёс, не сломавшись.

Он отстранился, чтобы посмотреть на неё, его лицо было мокрым и опухшим, но очищенным.

— Я… я не знал, есть ли ещё что-нибудь в этом мире, ради чего стоит бороться, — прошептал он, его голос был разбит. — Когда они увели меня… я думал только о тебе. О том, что ты в опасности. И о том, что я ничего не могу сделать. Это было хуже, чем сама камера. Чувство полной беспомощности. А потом… потом я слышал обрывки слухов. Что ты ещё в доме. Что ты не сбежала. И это… это давало какую-то странную надежду. Безумную.

— Я не могла сбежать, — просто сказала она, стирая пальцами слёзы с его щёк. — Ты — моя война. Моя причина. Ты научил меня сражаться. И я сражалась.

Он взял её лицо в свои ладони, смотря в её глаза с такой интенсивностью, будто хотел впечатать её образ в свою душу навсегда.

— Ты не просто сражалась. Ты победила. Ты сделала то, чего не смог бы сделать я. Ты была сильнее. Сильнее всех нас.

Он поцеловал её. Это был не поцелуй страсти, не поцелуй благодарности. Это был поцелуй завета. Поцелуй человека, который признаёт, что нашёл свою вторую половину, свою опору, свою равную. В нём была горечь прошлого, сладость настоящего и обещание будущего.

Когда они наконец разъединились, он провёл её к креслу у камина, усадил, а сам опустился на ковёр у её ног, как делал это в те редкие моменты полного доверия. Он обнял её колени и положил голову ей на колени. Она запустила пальцы в его волосы, медленно расчёсывая их.

— Контракт истёк, — тихо сказала она после долгого молчания, глядя на огонь.

Он не поднял головы.

— Да. Сегодня. В день моего освобождения.

— Что теперь? — спросила она, и в её голосе не было тревоги, лишь спокойный вопрос.

Он поднял на неё глаза. В них не было и тени нерешительности.

— Теперь — ничего. Или всё. Всё, что ты захочешь. Бумага ничего не значит. Она никогда и не значила ничего по-настоящему. Ты знаешь это. Я знаю это. Связывает нас не контракт.

Он сел на колени, взяв обе её руки в свои.

— Связывает нас то, что ты одна вошла в зал Тайного совета и вышла оттуда, ведя меня за руку. Связывает нас эта комната, эти стены, которые видели, как мы менялись. Связывает нас твоя рука на моей голове сегодня в том зале. И моя клятва, которую я дал тебе тогда, не произнеся ни слова.

Он прижал её ладонь к своему сердцу. Она чувствовала его ровный, сильный стук.

— Это — наш единственный контракт. Выстраданный. Заключённый не чернилами, а кровью, доверием и этой… этой немыслимой любовью, которую я даже не смел надеяться когда-либо познать.

Эвелина смотрела на него, и её сердце было переполнено таким миром и такой уверенностью, каких она не знала никогда в жизни. Страхи, опасности, интриги — всё это было позади. Впереди была только эта тишина, этот огонь в камине, и этот человек у её ног, который, наконец-то, был полностью её. Не по договору. По праву.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Тогда это — самый прочный контракт из всех возможных, — прошептала она. — И он не имеет срока давности.

Они оставались так ещё долго, пока сумерки не начали сгущаться за окнами, а огонь в камине не превратился в тлеющие угли. Они не нуждались в словах. Всё, что нужно было сказать, было сказано её действиями в зале суда и его немой клятвой на коленях. Они были дома. Они были свободны. И они были вместе. Вырванная из тисков лжи и ненависти, их любовь, закалённая в огне испытаний, наконец обрела право на тихую, прочную жизнь. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно.