Контракт для герцогини

Глава 4

Две недели промчались как одна долгая, тревожная ночь, наполненная мерцанием шёлка, шелестом бумажных выкроек и безмолвными взвешиваниями каждой фразы в письмах от будущей свекрови, которых, к счастью, не последовало. И вот настало утро, которое должно было раз и навсегда разделить её жизнь на «до» и «после».

В её девичьей комнате в доме отца, уже казавшейся чужой, царила не радостная суета, а сосредоточенная, почти военная подготовка. Платье, доставленное из ателье герцога накануне, не висело на видном месте для всеобщего восхищения. Оно ожидало её на манекене, как доспехи перед турниром.

Это было творение из тяжелого серебристо-белого атласа, лишённое кружев, рюшей и вычурного декора. Линия — строгая, почти архитектурная. Высокий воротник обрамлял шею, длинные рукава сужались к запястьям. Лиф был закрытым, лишь тонкая вышивка серебряной нитью по подолу и манжетам, имитировавшая морозные узоры, намекала на роскошь. Оно не украшало. Оно облачало. Превращало Эвелину в монумент, в символ, в живую печать на их контракте. Когда горничная застёгивала последнюю пуговицу сзади, ткань с мягким шелестом сошлась, и Эвелина почувствовала, как тяжесть атласа придавила её плечи. Это был не вес платья. Это был вес титула.

В зеркале на неё смотрела не невеста. Смотрела будущая герцогиня Блэквуд. Бледная, с безупречно уложенными волосами, скрытыми под фатой из того же серебристого тюля, с глазами, в которых горел не свет счастья, а холодное, ясное пламя решимости. Она взяла в руки букет — не пышные розы, а строгие белые каллы и веточки мирта, связанные серебряной лентой. Холодное оружие флориста.

Внизу ждал отец. Граф Уинфилд в своём лучшем, но всё же чуть старомодном фраке казался одновременно растроганным и окончательно разбитым. Его глаза блестели влагой, когда он взял её руку и положил её на свой рукав.

— Дитя моё… — его голос сорвался. Он не знал, что сказать. Поздравить? Пожалеть? Поблагодарить за жертву? Он лишь сжал её пальцы. — Будь… будь счастлива.

Она знала, что это невозможно. Но кивнула. «Я буду осторожна, отец».

Карета герцога, громадная, лакированная, с фамильным гербом на дверце, доставила их к ступеням собора Святого Георгия. Не маленькой домашней часовне, а главному светскому собору Лондона. Здесь венчались короли. Зрелище должно было быть публичным, помпезным и неопровержимым.

И оно было. Высокий неф собора был залит светом, льющемся через витражи, но не теплом. Воздух гудел от сдержанного шёпота. Каждая скамья была занята. Здесь был весь цвет, вся плесень и весь блеск высшего общества Англии. Лица, повёрнутые к ней, выражали не умиление, а жадное, холодное любопытство. Они пришли не благословить, а засвидетельствовать. Увидеть, как павшая леди Уинфилд совершает головокружительный кульбит, хватаясь за самую прочную и самую холодную соломинку в королевстве. В первом ряду сидела леди Арабелла в нежно-голубом, с лицом ангела и глазами змеи.

И впереди, у алтаря, ждал он.

Герцог Доминик Блэквуд стоял спиной к толпе, безупречный и недвижимый, как колонна из черного мрамора. Его фигура во фраке казалась ещё более внушительной и отстранённой в этом божественном пространстве. Он не обернулся на звук её шагов. Не шелохнулся.

Музыка заглушила шёпот. Шаги Эвелины, мерные и твёрдые, отдавались эхом под сводами. Она не смотрела по сторонам. Её взгляд был прикован к спине мужчины у алтаря. Это была самая длинная прогулка в её жизни.

Отец передал её руку. Рука герцога в белой перчатке была твёрдой и прохладной. Он наконец повернул голову. Их взгляды встретились. В его серых глазах не было ни волнения, ни нежности, ни даже простой любезности. Была только концентрация. Взгляд полководца в день решающего сражения.

Архиепископ начал речь. Слова о любви, верности и божественном союзе звучали горькой иронией под его сводами. Настал момент клятв.

— Клянётесь ли вы, Доминик, любить, утешать, уважать и хранить её…

Голос герцога прозвучал громко, чётко, без тени дрожи. Но в каждой ноте слышалась не страсть, а точность.

— Клянусь.

Это прозвучало как «Согласен» под юридическим документом.

— Клянётесь ли вы, Эвелина…

Она вдохнула. Её голос, к её собственному удивлению, был таким же ясным и не дрогнул. Он заполнил собор, заставив на миг смолкнуть даже самых заядлых сплетников.

— Клянусь.

Она клялась соблюдать условия. И всё.

Обмен кольцами. Его пальцы были такими же холодными, как золото тяжелого, гранёного обручального кольца, которое он с бесстрастной эффективностью надел ей на палец. Её кольцо для него было простой широкой полосой платины. Без украшений.

— То, что Бог сочетал, да не разлучит человек…

И вот он настал — момент, которого с таким сладострастием ждал весь зал. Поцелуй.

Герцог повернулся к ней. Наклонился. В его движении не было порыва, только необходимая траектория. Его губы, сухие и прохладные, коснулись не её губ, а щеки, чуть ниже скулы. Контакт длился ровно столько, сколько требовалось, чтобы его заметили репортёры с камерами в дальнем конце нефа. Это был не поцелуй. Это была печать. Тихая, сухая, публичная виза, поставленная на их договоре.

Раздались сдержанные аплодисменты — больше из вежливости, чем от души.

Он выпрямился, снова взял её руку и повернул к залу. Лицо его оставалось бесстрастным. Её — застывшим в безупречной, легкой улыбке, которую она репетировала перед зеркалом. Они стояли так секунду, позволяя собравшимся вдоволь насмотреться на новую, самую странную и холодную пару сезона.

Обряд был завершен. Благословения не прозвучало. Но союз — скреплён. Перед Богом и людьми, которые были куда менее милосердны.

От собора до Блэквуд-Хауса путь пролегал в глухой, давящей тишине их кареты. Бархатные сиденья, герб на дверце, ровный стук копыт по брусчатке — всё кричало о невероятном статусе, в который она только что была возведена. Они сидели напротив друг друга. Он смотрел в окно на проплывающие улицы, его профиль был резок и бесстрастен. Она держала руки сложенными на коленях, чувствуя, как холод металла обручального кольца проникает под кожу. Ни слова не было произнесено. Церемония окончена. Начиналась следующая часть спектакля.

Блэквуд-Хаус, их лондонская резиденция, в день свадьбы предстал не мрачной цитаделью, а оправой для самого дорогого алмаза в королевстве. Гигантские ворота были распахнуты настежь, аллея, усыпанная лепестками роз (белыми, конечно), вела к парадному подъезду, где шеренги ливрейных лакеев замерли в безупречном поклоне. Но даже эта показная роскошь не могла скрыть истинной сути места: это была крепость, на один день принудительно украшенная для осады взглядами.

Главный бальный зал поражал не красотой, а мощью. Высоченные потолки с фресками, изображавшими триумфы древних герцогов, колонны из тёмного мрамора, гигантские камины, в которых пылали целые стволы деревьев. Всё было грандиозно, дорого, безупречно. И абсолютно бездушно. Цветы — белые орхидеи, каллы, гортензии — стояли в массивных серебряных вазах, как солдаты на параде. Длинные столы ломились под тяжестью фарфора, хрусталя и яств, которые больше напоминали архитектурные сооружения, чем еду: паштеты в виде лебедей, заливное с гербами, башни из экзотических фруктов. Музыка — живой оркестр, скрытый за пальмами в галерее, — исполняла безупречные менуэты и полонезы, но в её мелодиях не было ни капли радости, только церемонная торжественность.

Воздух был густ от запахов дорогих духов, воска, жареного мяса и тонкой, едкой пыли светского лицемерия.

Гости уже ждали. Море шёлка, бархата, бриллиантов и накрахмаленных воротничков. Когда они вошли — он, ведя её под руку с расстоянием в дюйм, предписанным этикетом, — волна почтительных поклонов и реверансов прокатилась по залу. Но за этой волной Эвелина ощутила другое. Взгляды. Сотни пар глаз, скользящих по ней, как руки оценщика по драгоценности сомнительного происхождения. Взгляды были разными: холодное любопытство старых аристократов, циничная оценка молодых повес, завистливое изучение дам, меривших богатство её туалета. Нигде — ни в одном уголке этого огромного пространства — она не увидела тёплого, искреннего поздравления. Это был не праздник. Это был смотр. Инспекция новой, неожиданной единицы в их сложной иерархии.

Они заняли свои места во главе стола. Действо началось.

И вот тут началась самая сложная часть. Игра. Герцог, не меняя своего ледяного выражения, исполнял роль безупречного супруга с механической точностью. Он наливал ей в бокал именно то вино, которое она едва успела предпочесть. Он галантно предлагал ей блюдо, прежде чем его отведал сам. Он наклонялся к ней, когда она что-то говорила, демонстрируя внимательность. Их диалоги, слышимые соседями, были образцами нейтральности:

— Цветы сегодня исключительны, не находите?

— Да. Управляющий знает своё дело.

— Музыкальный коллектив, кажется, из Королевской академии.

— Верно. Они играют здесь второй сезон.

Ни слова лишнего. Ни одного намёка на интимность или истинные чувства. Они были двумя великолепно отлаженными шестерёнками в публичном механизме их брака. Эвелина отвечала тем же. Её улыбка была лёгкой, едва касающейся губ. Её благодарности — сдержанными. Она ела мало, чувствуя, как каждый кусок встаёт комом в горле от всеобщего внимания.

Атмосфера была ледяной. Смех звучал приглушённо, беседы велись шепотом, полным намёков. Это было празднество, лишённое души, великолепный маскарад, где все маски были идеально пригнаны, но глаза под ними оставались холодными и оценивающими.

И тогда, сквозь толпу, как змея сквозь заросли, к ним пробилась она.

Леди Арабелла Стоун была одета в платье нежного персикового оттенка, который делал её похожей на райский плод. В волосах сверкала диадема, но ничто не сияло так ярко, как её голубые, полные ядовитого любопытства глаза. Она подошла с сияющей, сладчайшей улыбкой, совершив безупречный реверанс.

— Ваша светлость. Позвольте поздравить вас от всего сердца. — Её голос был подобен звону колокольчиков. — И вас, дорогая герцогиня. Какая невероятная… трансформация. Буквально на наших глазах. Вы выглядите абсолютно ослепительно. Хотя, с таким супругом, это неудивительно.

Каждое слово было отравленной конфетой. «Трансформация» намекала на скандал. «На наших глазах» — напоминала, что она была свидетельницей. «Ослепительно» звучало как насмешка над её холодным, строгим нарядом.

Эвелина почувствовала, как рука герцога под её локтем едва заметно напряглась. Но его лицо ничего не выражало.

Прежде чем он мог что-то сказать, Эвелина подняла взгляд. Она не улыбнулась в ответ. Её лицо приняло выражение вежливой, но бездонной отстранённости, которое она подсмотрела у самого герцога. Она слегка кивнула, как королева — подданной.

— Леди Арабелла. Как любезно с вашей стороны разделить с нами этот день. — Её голос был ровным, холодным, как горный ручей. — Ваше присутствие придаёт вечеру особую… завершённость. Ведь вы так близко были к самым началам этой истории. Практически её… соавтор.

Она сделала микроскопическую паузу, позволяя словам «соавтор» зависнуть в воздухе. Арабелла чуть помедлила с ответом, её идеальная улыбка на миг застыла.

— О, я лишь скромная свидетельница счастья, — парировала она, но прежней сладости в голосе уже не было.

— Свидетелей бывает много, — мягко, но неумолимо продолжила Эвелина. — Но лишь немногие оставляют такой… неизгладимый след в памяти. Благодарю вас за ваши поздравления.

Это был безупречный удар. Благодарность, обернувшаяся напоминанием о вине. Вежливость, за которой скрывалась стальная воля. Эвелина не оправдывалась, не злилась. Она царила. Она приняла ядовитый комплимент и вернула его отправительнице, обернув в лёд собственного достоинства.

Арабелла, поняв, что на этот раз не получит своего, сделала ещё один реверанс и отплыла прочь, унося с собой тень досады в своих идеальных локонах.

И в этот момент Эвелина мельком поймала взгляд герцога. Он смотрел на неё. Не на гостей, не на стол. На неё. И в глубине его серых, всегда бездонных и пустых глаз, промелькнуло нечто. Не улыбка, не одобрение в обычном смысле. Скорее, короткая, молниеносная вспышка признания. Как у мастера фехтования, увидевшего у ученика чистый, неожиданно точный выпад. Это длилось менее секунды. Затем его взгляд снова стал непроницаемым, он отвернулся, чтобы ответить на вопрос соседа.

Но этого было достаточно. Эвелина почувствовала странное, леденящее тепло где-то глубоко внутри. Это не была победа над врагом. Это было нечто большее — первое, крошечное подтверждение, что выбранная ею тактика верна. В этом мире ледяных масок и скрытых клинков её оружием должен стать не гнев, не страх, а такое же безупречное, стальное самообладание. И её первый выпад только что был отмечен самым строгим судьёй.

Приём длился ещё несколько мучительных часов. Но теперь у Эвелины, помимо тяжести титула, появилось и новое, странное ощущение — острота отточенного лезвия собственной воли, впервые испытанного в бою.

Бал, этот бесконечный маскарад льда и света, наконец подошёл к концу. Последние гости, наполненные дорогим шампанским и ещё более дорогими сплетнями, отбыли в своих каретах. Гул голосов сменился непривычной, звенящей тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием догарающих поленьев в каминах и мягкими шагами слуг, гасивших свечи.

Герцог, стоявший рядом с Эвелиной у величественного камина в холле, где они формально прощались с гостями, обернулся к ней. Его лицо в дрожащем свете пламени казалось вырезанным из тёмного янтаря — красивым, твёрдым и непроницаемым.

— Вы, должно быть, утомлены, — произнёс он. Фраза была штампованной, лишённой настоящего участия, но безупречной с точки зрения формальной заботы. — Позвольте проводить вас.

Это не было предложением. Это было заявлением о следующем действии в распорядке дня. Он протянул руку, и она, автоматически, положила свои пальцы на его локоть. Прикосновение через слои ткани было таким же безличным, как рукопожатие с незнакомцем.

Они двинулись прочь от парадных залов. Шли молча. Звук их шагов — его уверенных, её более лёгких, но твёрдых — гулко отдавался в пустых, освещённых редкими настенными бра коридорах. Они миновали галерею с портретами, библиотеку, бильярдную. Дорога казалась бесконечной. Этот дом был лабиринтом, городом в городе, и Эвелина с ужасом осознавала, что без проводника может запросто заблудиться в его бесконечных переходах и анфиладах.

Они не поднимались по главной, парадной лестнице. Вместо этого он свернул в узкий, но не менее роскошный боковой проход, ведущий к менее помпезной, но всё же величественной лестнице из тёмного дуба. Они поднимались. Первый этаж, второй… На третьем этаже воздух стал ещё тише, ещё холоднее. Здесь явно не было дневной суеты. Это были приватные территории.

Наконец, он остановился перед высокой двустворчатой дверью из полированного ореха, украшенной лишь скромной, но изящной резьбой по краям. Это не были общие апартаменты для семейной пары. Это было отдельное, суверенное владение.

— Ваши покои, — сказал он просто, отпуская её руку. Он не стал открывать дверь, лишь указал на неё. — Ваша горничная, миссис Бартоломью, уже ждёт вас внутри. Она отвечает за это крыло и будет к вашим услугам.

Эвелина кивнула, не находя слов. Что можно сказать? «Спасибо, что не повёл меня в свою спальню»?

Он стоял, глядя на неё. В свете массивного серебряного канделябра, стоящего на консоли рядом, его черты казались ещё более отточенными и неприступными. Затем его губы, тонкие и чётко очерченные, приоткрылись, чтобы произнести прощальную формулу. И в этот момент он впервые с момента заключения контракта назвал её не «леди Эвелина», а…

— Доброй ночи, герцогиня.

Слово прозвучало не как комплимент, не как ласковое признание нового статуса. Оно прозвучало как напоминание. Как титул, взятый на службу. Как обозначение её роли в этом спектакле. «Герцогиня» — это была должность. Обязанность. Маска, которую она должна была носить безупречно. В его устах это было лишено всякой интимности, всякой теплоты. Это был ярлык. И в то же время — щит, который он ей даровал и который теперь требовал, чтобы она использовала его правильно.

Он слегка склонил голову, едва заметный, но безупречный жест, и, развернувшись, пошёл обратно по коридору. Его тёмная фигура растворялась в полумраке, удаляясь в противоположный конец длинной анфилады, где, как она поняла, находились его личные апартаменты. Между ними лежали десятки ярдов пустого, замершего пространства, несколько закрытых дверей и весь неписаный свод правил их соглашения.

Эвелина осталась стоять одна перед высокими дверями. Она услышала его шаги, затихающие вдали. Затем — тихий, но отчётливый, металлический щелчок где-то далеко. Дверь в его мир закрылась. Окончательно. Непроницаемо.

Она вздохнула, и звук собственного дыхания показался ей неприлично громким в этой тишине. Она повернула массивную бронзовую ручку и толкнула дверь. Та поддалась бесшумно, на хорошо смазанных петлях.

Перед ней открылись её новые владения. Роскошная, огромная гостиная в пастельных тонах, с камином, диванами, книжными шкафами. Всё безупречно, дорого, безвкусно… и абсолютно безлично. Как номер в самом дорогом отеле, который никогда не станет домом.

На пороге внутренних дверей, ведущих, видимо, в спальню, стояла пожилая, сухопарая женщина в строгом тёмном платье и белоснежном чепце — миссис Бартоломью. Она совершила глубокий реверанс.

— Ваша светлость. Добро пожаловать.

Эвелина переступила порог. Дверь сзади неё медленно, бесшумно закрылась сама, на пружине. Щелчка не было. Был лишь мягкий, заключительный звук вхождения в новую реальность. Её золотую, бесконечно одинокую клетку. Первая ночь в роли герцогини Блэквуд начиналась не в брачном ложе, а в ледяном, роскошном одиночестве. Игра, как напомнил ей его последний взгляд и холодное «герцогиня», шла исключительно на публике. За кулисами же царили тишина, порядок и непроницаемые границы.