Контракт для герцогини

Глава 6

Лондонский сезон, этот бесконечный маскарад, окончился, оставив после себя лишь эхо сплетен и пачку визитных карточек, которые Эвелина методично разобрала по алфавиту, как сортировала счета. Она уже начала привыкать к ритму жизни в особняке на Гросвенор-сквер — к утренним отчётам с Бэнкрофтом, к благотворительным комитетам, к редким, деловым завтракам с герцогом. Привыкать к одиночеству, которое стало её постоянным спутником.

Поэтому, когда за одним из таких завтраков он, не отрываясь от депеши, произнёс ровным голосом: «Мы уезжаем в Олдридж в четверг. Сезон окончен. Там потребуется ваше присутствие», — она лишь слегка вздрогнула, опустив ложку в чашку с бесшумным звоном.

— Олдридж? — переспросила она, чтобы выиграть время.

— Родовое поместье. В Камберленде. На месяц, возможно, дольше. Требуется решить ряд вопросов на месте. Вам нужно будет распорядиться о сборе ваших вещей.

Он говорил так, будто сообщал о переезде в соседний квартал, а не о путешествии на другой конец Англии.

— Я… понимаю, — сказала Эвелина, хотя не понимала ничего. Замок Олдридж был легендой. Мрачной, готической легендой, о которой в свете говорили шёпотом. «Логово Блэквудов», «место, откуда не возвращаются прежними».

Дорога заняла два долгих дня. Они ехали в отдельном, огромном дормезе герцога, чьи рессоры мягко поглощали ухабы, но не могли поглотить тягостного молчания. Первый день они провели, почти не обменявшись и десятком слов. Он работал с бумагами, она смотрела в окно, наблюдая, как зелёные, ухоженные поля вокруг Лондона сменяются более дикими, холмистыми ландшафтами.

К вечеру первого дня, когда за окном поплыли сумерки, окрашивая землю в лиловые тона, Эвелина не выдержала тишины, давившей на уши.

— Это далеко от всего, — тихо произнесла она, не обращаясь конкретно к нему.

Он поднял взгляд от документа. Взглянул в то же окно.

— Да, — коротко согласился он. — Это и есть цель.

— Цель?

— Отдаление. От суеты. От глупых вопросов. От необходимости постоянно что-то изображать, — его голос был низким и, как показалось ей, усталым. — В Олдридже свои правила. Более простые.

Он снова углубился в бумаги, давая понять, что разговор окончен.

На второй день пейзаж изменился радикально. Исчезли уютные деревушки, церквушки с игривыми шпилями. Появились голые, ветром обточенные холмы, покрытые вереском и колючим кустарником. Небо стало ниже, тяжелее, затянутым свинцовыми тучами. Дорога вилась вдоль бурных, пенящихся речушек и темных, молчаливых лесов. Воздух, даже сквозь стекло, стал ощутимо холоднее и острее.

— Похоже на край света, — не удержалась Эвелина, кутаясь в плед.

Герцог, отложив перо, посмотрел вдаль.

— Для многих так оно и есть, — произнёс он загадочно. — Но здесь есть своя… честность. Природа здесь не притворяется доброй и уютной. Она сурова. И требует суровости в ответ.

Эвелина посмотрела на его профиль. На этом фоне дикой природы он казался не холодным аристократом, а чем-то древним, неотъемлемой частью этого ландшафта — таким же твёрдым, непоколебимым и таящим скрытую силу.

— Вы любите это место? — рискнула она спросить, удивляясь собственной дерзости.

Он задумался на мгновение, его пальцы слегка постукивали по кожаной обложке портфеля.

— «Любовь» — неподходящее слово, — наконец ответил он. — Это долг. Кровь. Ответственность. Это… бремя, которое я ношу. И место, которое, несмотря ни на что, является домом.

Больше он ничего не сказал. Но в этих немногих словах Эвелина услышала больше, чем за все предыдущие недели. Это было первое, хоть и скупое, признание чего-то личного.

Ближе к вечеру второго дня дорога пошла вверх, в гору. Лес поредел, открывая вид на широкую, пустынную долину, по которой носился пронизывающий ветер. И тогда, на самом краю высокого, обрывистого утёса, подобно наростому на скале костяку какого-то исполинского, доисторического существа, он показался.

— Олдридж, — произнёс герцог, и в его голосе не было ни гордости, ни тепла. Была лишь окончательность.

Эвелина прильнула к стеклу. Замок не был красивым. Он был грандиозным. Массивные, лишённые изящества стены из тёмно-серого, почти чёрного камня, узкие, похожие на бойницы окна, угрюмые башни, венчавшие его по углам. Он не парил в облаках — он впивался в скалу, срастаясь с ней, нависая над пропастью и долиной с безраздельным, ледяным владычеством. От него веяло не гостеприимством, а неприступностью. Не домом, а цитаделью. Сердцем тех самых «своих правил», о которых он говорил.

Дормез, запряжённая шестёркой могучих лошадей, начал медленный, тяжёлый подъём по извилистой дороге, ведущей к воротам. Эвелина не могла оторвать взгляда от нависающей громады. В груди защемило странное чувство — не страх даже, а благоговейный трепет, смешанный с леденящим предчувствием.

— Теперь я понимаю, — прошептала она больше для себя, — почему вас называют «Лордом Без Сердца».

Он услышал. Повернул голову. Его глаза в полумраке кареты казались совсем тёмными.

— Сердце, герцогиня, — сказал он тихо, но так, что каждое слово отпечаталось в её сознании, — не должно быть на виду. Особенно здесь. Иначе его разорвут.

Карета с грохотом проехала под опускающейся решёткой массивных ворот, и мрак крепостной арки поглотил последние лучи угасающего дня. Путешествие закончилось. Они прибыли.

Массивные дубовые ворота с железными засовами, достаточно широкие, чтобы пропустить конный отряд, медленно распахнулись перед ними с тягучим, низким скрипом, который, казалось, исходил из самых недр скалы. Карета въехала не на ухоженный парковый газон, а в просторный, вымощенный грубым булыжником внутренний двор-бастион, окружённый со всех сторон высокими, голыми стенами. Сумерки здесь наступали раньше, и двор уже погружался в глубокую, холодную синеву.

Их встречала не суета, а молчаливое построение.

По обе стороны от входа, от самого порога и до дверей главного здания, выстроились в две идеально ровные линии слуги. Мужчины в тёмно-зелёных, почти чёрных ливреях с тусклым серебряным шитьём (герб — вздыбленный грифон), женщины в строгих серых платьях и белых чепцах. Ни один мускул не дрогнул на их лицах. Ни один глаз не поднялся выше уровня груди вновь прибывших. Это была не встреча — это был смотр войск перед своим сюзереном.

Герцог вышел из кареты первым. Он даже не оглядел строй, просто бросил короткий взгляд на старого, седого как лунь дворецкого, стоявшего у подножия лестницы.

— Кендалл.

— Ваша светлость. Добро пожаловать домой, — голос дворецкого был сухим и безжизненным, как скрип пергамента.

Затем герцог, как того требовал формальный этикет, обернулся и протянул руку, чтобы помочь выйти Эвелине. Её пальцы легли на его локоть, и она ступила на булыжник, ощутив всей кожей ледяное, сырое дыхание замка.

Именно в этот момент она поймала взгляды. Быстрые, как удары шпаги, скользнувшие по ней из-под опущенных век. Десятки пар глаз, мельком, на долю секунды, оценивающих, сканирующих, пронизывающих. В них не было приветливости. Была смесь дикого, животного любопытства — кто она, эта южанка, эта лондонская пария, вдруг вознесённая на их небосклон? — и глубокого, первобытного страха. Страха не перед ней, а перед тем, что её появление может изменить в их строго регламентированном, веками отлаженном мире. Шёпот, тихий, как шелест летучих мышей под сводами, пробежал по рядам: «Герцогиня… Новая герцогиня…»

Герцог, казалось, не замечал этой подспудной бури. Он повёл её к широкой, высеченной из тёмного камня лестнице, ведущей к главным дверям.

— Вас проводят в ваши покои. Ужин будет подан через час в Малом зале. Кендалл, — он кивнул дворецкому, не оборачиваясь, — позаботьтесь о багаже герцогини.

— Так точно, ваша светлость.

И они вошли внутрь.

Если лондонский особняк был безупречной, холодной машиной для жизни, то Олдридж был чем-то иным. Это было живое воплощение истории, и история эта была суровой. Высоченные, стрельчатые своды центрального холла терялись в полумраке где-то на недосягаемой высоте. Воздух был не просто прохладным — он был ледяным, густым и пахнущим тысячелетней сыростью камня, воском гигантских свечей в железных подсвечниках и чем-то ещё — пылью веков и медным привкусом старой крови, впитавшейся в плиты пола.

Здесь не было хрустальных люстр. Скудный свет пробивался сквозь высокие витражи, изображавшие не библейские сцены, а мрачные эпизоды из хроник Блэквудов: рыцари в геральдике с грифоном, сражающиеся с драконами и друг с другом; похороны под чёрным балдахином; строгая женщина с короной на голове, взимающая дань. Цвета были глухими — бордовыми, тёмно-синими, зелёными, как мох на северной стороне скалы.

Стены были увешаны не портретами в золочёных рамах, а гобеленами. Огромными, тяжёлыми, ткаными из шерсти, потускневшими от времени. На одном гобелене чёрный грифон терзал белого оленя. На другом — процессия монахов несла гроб. Красота здесь была неотделима от мрака, величие — от жестокости.

И тишина. Не та благоговейная тишина музея, а глухая, давящая тишина крепости, привыкшей к осадам. Шаги герцога и Эвелины отдавались многократным эхом, будто за ними по пятам шла целая армия призраков.

Он провёл её по длинному, слабо освещённому коридору.

— Ваши покои в восточном крыле. Они были подготовлены, — сказал он просто, и в его тоне не было ни намёка на то, что эти покои когда-либо принадлежали кому-то ещё — например, предыдущей герцогине, его матери.

У одной из многочисленных арок их уже ждала пожилая женщина с ключами на поясе — экономка, миссис Бирчем, с лицом, вырезанным из того же камня, что и стены.

— Ваша светлость, — её реверанс был безупречным, но взгляд, брошенный на Эвелину, оценивающим и недружелюбным. — Всё готово.

Герцог остановился у тяжелой дубовой двери.

— Отдыхайте. Час до ужина, — он кивнул и, не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл обратно по коридору, его тёмная фигура быстро растворилась в полумраке.

Эвелина осталась одна с миссис Бирчем на пороге своего нового, временного дома. Воздух, втянутый в лёгкие, был густым и холодным, как вода ледяного ручья. Он пах старым камнем, воском и тайной. Тайной этого места, тайной его хозяина, тайной, которая, казалось, витала в каждом углу, за каждой складкой этих мрачных гобеленов.

Она переступила порог, понимая, что пересекла не просто географическую, но и символическую границу. Она вошла в самое сердце легенды о Лорде Без Сердца. И теперь ей предстояло выяснить, сможет ли она выжить в этом ледяном королевстве.

Тяжёлая дверь в её покои закрылась за миссис Бирчем, оставив Эвелину в одиночестве посреди гостиной, которая, несмотря на камин (холодный и пустой), казалась ледяным склепом. Комнаты в Олдридже были обставлены с суровой, военной простотой: массивная мебель из тёмного дуба, толстые гобелены на стенах для тепла, узкие окна, за которому уже воцарилась непроглядная северная ночь.

Прежде чем она успела осмотреться или поддаться приступу тоски, в дверь снова постучали. Три чётких, негромких удара. Не настойчивых, как у служанки, и не церемонных, как у дворецкого.

— Войдите, — сказала Эвелина, инстинктивно выпрямив спину.

Дверь открылась, и вошёл человек, которого она ещё не видела. Он не был слугой в ливрее. Он был одет в строгий, тёмно-серый сюртук, немного старомодного покроя, но безупречно чистый и отглаженный. Лет шестидесяти, сухопарый, с редеющими седыми волосами, аккуратно зачёсанными на пробор. Но больше всего привлекали внимание его глаза — светлые, серо-голубые, невероятно живые и проницательные за стёклами очков в простой стальной оправе. В них не было ни страха, ни подобострастия, лишь спокойная, безмятежная уверенность и острый, оценивающий ум.

Он закрыл за собой дверь, сделал несколько шагов вперёд и совершил неглубокий, но безукоризненный поклон.

— Ваша светлость. Позвольте представиться — Лоуренс. Арчибальд Лоуренс. Я исполняю обязанности личного секретаря его светлости.

Голос у него был тихим, ровным, с идеальной дикцией. В нём звучала интеллигентность, редкая для обитателей этой суровой крепости.

— Мистер Лоуренс, — кивнула Эвелина, чувствуя необъяснимое облегчение от того, что наконец видит лицо, не искажённое страхом или скрытой враждебностью. — Я рада знакомству.

— Взаимно, герцогиня, — он слегка улыбнулся, и это было не формальное движение губ, а настоящая, тёплая улыбка, на мгновение разгладившая морщины у глаз. — Его светлость попросил меня убедиться, что вы ни в чём не нуждаетесь и что всё соответствует вашим ожиданиям. Хотя, — он сделал небольшую паузу, и его взгляд скользнул по голым стенам, — я полагаю, «ожидания» — слишком громкое слово для восточного крыла Олдриджа. Здесь царит спартанский комфорт.

В его тоне не было извинений, лишь констатация факта, смешанная с едва уловимой иронией. Эвелина невольно ответила лёгкой улыбкой.

— Комфорт — понятие относительное, мистер Лоуренс. После двух дней в дороге любая крыша над головой кажется раем.

— Мудрое наблюдение, — согласился он. — Могу я показать вам апартаменты? Здесь есть несколько особенностей, о которых стоит знать.

Он провёл её по комнатам не как слуга, а как хранитель музея, посвящённый в его тайны. Он показал, как плотно закрывается ставня на самом ветреном окне, где спрятан рычаг, чтобы приоткрыть заслонку в камине для лучшей тяги, порекомендовал, какую именно шерстяную шаль стоит достать из сундука вечером («В этих стенах холод бывает коварным, ваша светлость, он подкрадывается к костям»).

Его ответы на её вопросы были краткими, точными и невероятно информативными. Когда она спросила о распорядке дня в замке, он не просто перечислил время завтрака и ужина.

— Его светлость встаёт на рассвете и обычно уезжает объезжать угодья или решать дела с арендаторами. Возвращается к обеду, если не задерживают дела в долине. Вечера он проводит в библиотеке или северной башне. Ужин в Малом зале ровно в восемь. Персонал обедает на час раньше, в кухонном флигеле.

Когда она осторожно поинтересовалась, много ли в округе соседей для визитов, он ответил, глядя прямо на неё:

— Формально — достаточно. Практически — немногие решатся нанести визит без прямого приглашения его светлости. Олдридж… имеет репутацию. Но для герцогини, разумеется, могут быть сделаны исключения, если вы пожелаете.

В каждом его слове, в каждой интонации сквозило глубокое, безоговорочное знание привычек, мыслей и статуса герцога. Он не просто служил ему. Он был его тенью, его архивом, его преданным часовым. И что самое важное — он смотрел на Эвелину не как на диковину, не как на досадную помеху или временное украшение. Он смотрел на неё с интересом аналитика. Как на новую, важную и весьма любопытную переменную в сложном уравнении, которым была жизнь Доминика Блэквуда.

Проводив её обратно в гостиную, он остановился у двери.

— Если позволите дать один непрошеный совет, герцогиня, — сказал он, и его голос стал чуть тише, доверительнее.

— Пожалуйста, мистер Лоуренс. Я буду благодарна.

— Люди здесь, — он сделал легкий жест, будто указывая на весь замок, — боятся перемен. Они преданы его светлости и дому Блэквудов фанатично. Но их преданность слепа, как преданность старых псов. Они видят угрозу в том, чего не понимают. — Он посмотрел на неё поверх очков, и его взгляд был пронзительным. — Дайте им время. И дайте им увидеть не лондонскую леди, а хозяйку, которая уважает их мир и их хозяина. Они прочтут это быстрее, чем любые слова.

Эвелина почувствовала, как его слова падают на благодатную почву. Это был первый луч света, первая карта в этом незнакомом лабиринте.

— Благодарю вас, мистер Лоуренс. Искренне.

— Всегда к вашим услугам, ваша светлость, — он снова склонил голову. — А теперь, если позволите, я вас оставлю. Камин уже растоплен. Хорошего вам вечера.

Он вышел так же бесшумно, как и появился. Но после его ухода комната уже не казалась такой ледяной и враждебной. У неё появился союзник. Не громкий и не явный, но проницательный и, судя по всему, обладающий огромным влиянием в тени трона. Мистер Лоуренс, хранитель ключей не только от комнат, но, возможно, и от тайн самого герцога. И его появление означало, что игра здесь, в Олдридже, будет вестись по ещё более сложным, но уже не совсем беспросветным правилам.

Ужин в Олдридже был событием, лишённым всякой радости общения. Малый зал, куда её проводила молчаливая служанка с опущенными глазами, мог бы сойти за трапезную в монастыре строгого ордена: длинный дубовый стол, способный вместить двадцать человек, на котором для неё одной было скромно сервировано одно место во главе. Напротив, в другом конце зала, в нише, горел камин, но его пламя казалось декоративным, неспособным победить вечный каменный холод. За её спиной у стены, недвижимые, как статуи, стояли два лакея.

Ели в абсолютной тишине, нарушаемой лишь тихим звоном серебра о фарфор и потрескиванием поленьев. Герцога не было. Как и предупреждал мистер Лоуренс, дела в долине задержали его. Эвелина чувствовала себя не хозяйкой, а чужеземной принцессой, взятой в заложницы и теперь отбывающей томительное заключение за этим царским столом.

Именно в этот момент, когда она уже почти смирилась с гнетущим одиночеством, дверь в дальнем конце зала бесшумно приоткрылась, и в щели мелькнул знакомый силуэт в сером сюртуке. Мистер Лоуренс вошёл не спеша, с небольшой папкой в руках. Он сделал почтительный поклон в её сторону.

— Прошу прощения за вторжение, ваша светлость. Несколько документов требуют срочного внимания, и, поскольку его светлость задерживается, я позволил себе побеспокоить вас. Возможно, вы не против, если я займусь ими здесь, у камина? Это займёт не более четверти часа.

В его тоне была та самая, едва уловимая смесь уважения и практичности, которая делала его просьбу не нарушением этикета, а разумным компромиссом.

— Конечно, мистер Лоуренс, — отозвалась Эвелина, испытывая неожиданное облегчение от возможности увидеть знакомое, разумное лицо. — Не стесняйтесь.

Он кивнул, занял место за небольшим письменным столиком у стены, погрузившись в бумаги. Тишина снова воцарилась, но теперь она была иной — менее враждебной. Она была сосредоточенной, деловой.

Эвелина медленно доедала десерт — какой-то местный ягодный кисель, терпкий и холодный. Её взгляд блуждал по стенам, покрытым тёмными дубовыми панелями, на которых висели портреты. Не парадные, а какие-то промежуточные, семейные. Молодой мужчина с умными, усталыми глазами, очень похожий на герцога — вероятно, его отец. Суровая дама в чёрном, его мать. И… девочка. Девочка лет десяти, с тёмными кудрями и живыми, смеющимися глазами, так непохожими на ледяной взгляд её брата. Эвелина замерла, ложка застыла в воздухе. Она никогда не слышала о сестре герцога.

— Прелестный портрет, не правда ли? — тихий голос мистера Лоуренса заставил её вздрогнуть. Она даже не заметила, как он закончил с бумагами и приблизился, следуя за её взглядом. — Леди Алисия. Младшая сестра его светлости.

— Я… не знала, — тихо призналась Эвелина.

— Мало кто знает, — ответил Лоуренс, и в его голосе появилась лёгкая, печальная нота. — Это было давно. Его светлость был ещё очень молод. — Он сделал паузу, его взгляд затуманился, глядя на портрет. — Он редко бывает в этом крыле. Восточное крыло… оно слишком сильно напоминает ему о тех днях. О печальных событиях.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и многозначительные. Эвелина не осмелилась спросить, что это за события. Но её молчание, полное вопроса, было красноречивее любых слов.

Лоуренс, словно опомнившись, что сказал слишком много, слегка поправил очки и сменил тему, но не раньше, чем бросил ещё одну фразу, словно брошенную в воду на удачу:

— Здешние люди, ваша светлость, преданы ему до мозга костей. Вы можете не видеть этого в их глазах — они суровы, как эта земля. Но он… он для них не просто герцог. Он защитил их, сохранил их дома, когда другие бросили бы на произвол судьбы. Он многое для них сделал. Просто… никогда об этом не говорит. Не афиширует.

Он снова сделал паузу, глядя на неё поверх очков, словно проверяя, понимает ли она глубину сказанного.

— Теперь, если позволите, я удалюсь. Его светлость должен вернуться с минуты на минуту. Спокойной ночи, герцогиня.

Он поклонился и вышел, оставив Эвелину одну, но уже не просто одинокую. Оставленную наедине с открывшейся бездной.

Она снова посмотрела на портрет смеющейся девочки, а затем на пустое кресло во главе стола, где должен был сидеть её ледяной муж. В её сознании что-то щёлкнуло, сложилось в новую, тревожащую картину. «Лорд Без Сердца». Это была не просто насмешка света над его холодностью. Это был щит. Панцирь, отлитый из боли и, возможно, вины, связанной с той самой «печальной историей» и этой девочкой на портрете. Его суровость к подданным, его удаление в этот мрачный замок, его нежелание пускать кого-либо в свою жизнь — всё это было не природной жестокостью, а… защитой. Защитой от новых ран. Защитой других от себя? Или себя — от других?

Мысли кружились в голове, когда вдруг её внимание привлекло лёгкое движение у двери. Та же самая молодая служанка, что провожала её, снова стояла на пороге, склонив голову. Но теперь в её опущенных глазах, мелькнувших на секунду, Эвелина прочла не просто страх, а что-то иное — смутное, робкое ожидание.

— Ваша светлость, — прошептала девушка, едва слышно. — Камин в вашей спальне… он, кажется, плохо разгорается. Миссис Бирчем велела доложить… и спросить, не прикажете ли принести ещё одно одеяло? Ночью в башнях бывает особенно сыро.

Это была не просто просьба об одеяле. Это был первый, крошечный, неуверенный проблеск контакта. Служанка, возможно, услышавшая от кого-то (от того же Лоуренса?), что новая герцогиня не просто кукла, рискнула заговорить. Чтобы проверить. Чтобы увидеть.

И Эвелина, всё ещё находясь под впечатлением от слов секретаря, увидела в этом шанс. Не просто дать распоряжение, а ответить по-человечески.

— Да, пожалуйста, — сказала она, и её голос прозвучал мягче, чем обычно. — Одеяло будет очень кстати. И… передайте миссис Бирчем, чтобы не беспокоилась о камине. Я разберусь. И поблагодарите её за заботу.

Девушка чуть заметно приподняла голову, кивнула и, скользнув последним взглядом по лицу Эвелины, бесшумно исчезла.

Эвелина откинулась на спинку тяжелого дубового стула. Тень прошлого, брошенная мистером Лоуренсом, теперь лежала и на ней. Но вместе с ней пришло и первое, робкое понимание. И, возможно, первая, едва заметная трещина в ледяной стене, отделявшей её от этого странного, сурового мира и его ещё более странного, закрытого хозяина. Она больше не просто пленница в золотой клетке. Она стала свидетелем. И это меняло всё.

Утро в Олдридже началось не с солнечных лучей, а с приглушённого гула ветра, бившегося в свинцовые стекла. Эвелина, уже одетая в тёплое шерстяное платье, сидела у камина в своей гостиной с книгой (привезённой из Лондона и казавшейся здесь чужеродным предметом), пытаясь не думать о леденящей пустоте коридоров. Где-то в замке был герцог, но он существовал в параллельной, недоступной ей реальности — в башне, библиотеке, на деловых встречах.

Её размышления прервал тихий, но настойчивый стук. Не тот уверенный стук мистера Лоуренса. Это был стук робкий и сдвоенный, будто за дверью стояли двое и не решались войти.

— Войдите.

Дверь приоткрылась, и в комнату словно вплыли две тени. Первая — миссис Бирчем, экономка, с лицом из гранита и ключами на поясе, позвякивающими при каждом движении. Вторая — женщина помоложе, с красными от холода руками и простым, но чистым платьем — ключница, миссис Элтон. Обе застыли на пороге, словно ожидая разрешения переступить запретную черту.

— Ваша светлость, — начала миссис Бирчем, её голос был сухим, как осенняя листва. — Мы… то есть, нам бы не хотелось вас беспокоить, но… есть вопросы по хозяйству, которые требуют… внимания.

— Конечно, — Эвелина отложила книгу и указала на два стула напротив. — Садитесь, пожалуйста. Расскажите.

Женщины переглянулись, явно не ожидая такого приглашения. Они робко опустились на краешки стульев, держа спины неестественно прямо.

Миссис Бирчем начала, складывая руки на коленях:

— В восточном флигеле, где живут плотник и кузнец с семьями, опять протекает крыша. С прошлой осени. Кадками воду вычерпывают. Его светлость был в курсе, но… — она запнулась, подбирая слова, — …решил отложить до лета. А люди мёрзнут и кашляют.

За ней заговорила миссис Элтон, чуть более оживлённо:

— И старый Томас, главный садовник, слёг. Нога у него, подагра старая. А парники с ранней зеленью без присмотра, да и клумбы у парадного входа… Непорядок.

— И ещё, — добавила миссис Бирчем, понизив голос, будто сообщая государственную тайну, — девушки из прачечной жалуются. В их комнате в западной башне такие сквозняки, что бельё на верёвках замерзает, а не сохнет. Просят хоть заделать щели. А печник говорит, тяга там плохая, печь перекладывать надо, а это…

— …деньги и время, — закончила за неё Эвелина. Она слушала внимательно, не перебивая, и её разум уже работал, сортируя проблемы по категориям: срочные, важные, долгосрочные. Те самые навыки, что она отточила на лондонских счетах, включались автоматически.

— У вас есть смета на ремонт крыши? — спросила она у миссис Бирчем.

Та моргнула, ошеломлённая.

— С… смета, ваша светлость?

— Да. Примерный расчёт, сколько потребуется материалов — сланца, дерева, гвоздей, — и сколько дней работы плотникам. Попросите нашего плотника составить такой список. С ценами. Если он сам не может, пусть прикинет, а мы сверим с ценами в ближайшем городе.

— Слушаюсь, — выдохнула миссис Бирчем, и в её глазах промелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Что касается садовника Томаса, — Эвелина повернулась к ключнице, — у него есть ученик? Помощник?

— Есть, ваша светлость. Мальчик, Джек. Усердный, но молодой, одного его боязно оставить.

— Хорошо. Поручить ему ежедневный уход за парниками и теплицами под вашим надзором, миссис Элтон. Вы будете проверять. А за клумбами у входа… — Эвелина задумалась на секунду. — Есть ли среди женщин, может, у одной из горничных, склонность к цветам? Чтобы временно, до выздоровления Томаса, следила за ними. За небольшую прибавку к жалованью.

Лицо миссис Элтон прояснилось.

— Мэгги, из комнат вашей светлости. Она всегда оконные ящики с геранью у себя в комнате держала, пока не перевели её сюда. Руки золотые.

— Отлично. Предложите ей. Теперь сквозняки. — Эвелина снова обратилась к экономке. — Печника вызывали для осмотра?

— Вызывали, ваша светлость. Он сказал, что за день-два может поставить временную заслонку и замазать худшие щели, чтобы тепло держало. Но капитально — только весной.

— Значит, делаем временный ремонт сейчас. Сегодня же. Пусть печник приступает, материалы ему предоставить. А на весну внести этот ремонт в план и запросить подробную смету у него же. Мы её согласуем с его светлостью.

Она говорила чётко, спокойно, разбирая каждую проблему, как сложный узел, и находя практичные, выполнимые решения. Она не суетилась, не впадала в панику от количества проблем и не отмахивалась высокомерно. Она работала.

Когда женщины встали, чтобы уйти, их лица изменились. Страх и подобострастие в глазах сменились сосредоточенностью и, что важнее, настороженным уважением. Они видели не изнеженную светскую даму, а хозяйку, которая слушает, понимает и действует.

— И, миссис Бирчем, — остановила их Эвелина на прощанье. — С этого дня все текущие хозяйственные вопросы, не требующие санкции его светлости, представляйте мне. Раз в два дня, в это же время. Будем решать их вместе.

— Так точно, ваша светлость, — ответила экономка, и в её голосе впервые прозвучала не просто покорность, а готовность к сотрудничеству.

Дверь закрылась. Эвелина осталась одна, но ощущение было иным. Она только что не просто отдала распоряжения. Она взяла на себя ответственность. Маленькую, локальную, но реальную. За протекающие крыши, за больные ноги стариков, за сквозняки в комнатах служанок.

И слухи в замке Олдридж, этой огромной, холодной каменной утробе, распространялись со скоростью подземных вод. К полудню уже знала вся кухня, к вечеру — конюшни и сады. Знала не через указы, а через шепот миссис Элтон плотнику, через слово миссис Бирчем печнику: «Новая герцогиня… слушала… смету просила… садовнику замену ищет… сквозняки велела заделать…»

Страх в глазах слуг при встрече с ней не исчез полностью. Но теперь в него примешивалось что-то новое: любопытство, проверка, а у самых смелых — зарождающаяся надежда. Может, эта южная леди — не просто временная тень. Может, она и вправду сможет что-то изменить в их суровом, веками застывшем мире. Первое решение хозяйки было принято. И оно, как первый камень, брошенный в ледяное озеро, начало расходиться тихими, но неумолимыми кругами.