Контракт для герцогини

Глава 27

Возвращение в особняк, который ещё утром был неприступной цитаделью, символом могущества и оплотом тихой семейной жизни, стало похоже на путешествие в иной, враждебный мир. Карета, что доставила Эвелину с рокового заседания Тайного совета, казалась погребальными дрогами, а знакомые улицы Лондона, по которым они ехали, мелькали за окном бессмысленной, размытой чередой теней. Она сидела в глубине сиденья, пряча лицо в складках плаща, но не для того, чтобы скрыть слёзы — их не было, её глаза горели сухим, колючим жаром, — а чтобы отгородиться от этого внезапно ополчившегося на неё города. Воздух в карете был густ и тяжёл, как свинец, каждый вдох давался с усилием, будто её лёгкие отказывались принимать ту же самую атмосферу, что наполняла зал предательства.

И когда карета наконец остановилась у чёрного кованого забора с фамильным гербом Блэквудов — орлом с распростёртыми крыльями, держащим в когтях меч, — она увидела, что герб уже не выглядел гордым. Он казался насмешкой, геральдическим клеймом позора. Ворота, обычно распахнутые настежь для экипажей знатных гостей, были прикрыты. Старый швейцар, Джонас, которого она знала по его неизменно почтительному поклону, стоял у них, но выражение его лица было не читаемо, будто высечено из камня. Он молча отворил калитку, пропуская её пешком. Это был первый знак. Первая перемена.

Широкая гранитная лестница, ведущая к парадным дверям из тёмного дуба, показалась ей бесконечно длинной. Каждая ступенька отзывалась в её ногах глухой, утомительной болью. На пороге её встретил не дворецкий Ходжкинс, чьё невозмутимое лицо было неотъемлемой частью домашнего уюта, а младший лакей, юноша с испуганными глазами, который пробормотал что-то невразумительное и тут же скрылся в глубине прихожей. Сама прихожая, огромное помещение с мраморным полом и высокой лепниной, была погружена в полумрак; кто-то забыл или не посмел зажечь канделябры. От неё веяло не гостеприимной прохладой, а склепным холодом.

Эвелина медленно сняла плащ и перчатки, положив их на привычную бронзовую консоль. Её движения были механическими, точными, будто она выполняла сложный ритуал, смысл которого давно утрачен. Из тени колоннады вышел мистер Лоуренс.

Увидев его, она почувствовала не волну ненависти или отвращения, а лишь ледяную, тошнотворную пустоту. Он был живым воплощением того, как почва уходит из-под ног. Его лицо, всегда такое доброжелательное и учтивое, было серым и опухшим от бессонницы и, возможно, слёз. Он не смотрел ей в глаза. Его руки, обычно занятые бумагами или пером, беспомощно висели по швам.

— Ваша светлость, — его голос был шепотом, лишённым всякой силы. — Я… я приказал распаковать ваш багаж. И… перенести ваши личные вещи в восточные апартаменты. По приказу… комиссара Его Величества. Главные покои будут… опечатаны. Для инвентаризации.

Он произнёс это так, словно сообщал о смерти близкого родственника. «Опечатаны. Для инвентаризации». Эти казённые, бездушные слова повисли в воздухе, окончательно превращая дом из жилища в объект конфискации, в вещественное доказательство.

— Я понимаю, мистер Лоуренс, — сказала Эвелина, и её собственный голос прозвучал ей чужим, спокойным и плоским, как поверхность мёртвого озера. — Где этот комиссар?

— В кабинете Его Светлости. Он прибыл с отрядом стражников и двумя писцами. Они… составляют опись. — Лоуренс сделал паузу, и в его голосе прорвалась запредельная мука. — Ваша светлость… Эвелина… я…

— Не сейчас, — перебила она его, не повышая тона, но в её словах прозвучала сталь. — Позже. Если вы ещё чего-то хотите мне сказать. Проводите меня в мои… новые покои.

Он кивнул, словно марионетка, и повёл её по боковой лестнице, вдаль от парадных залов, в те крылья особняка, что обычно занимали дальние родственники или почётные гости. Проход по длинным, знакомым коридорам стал унизительной процессией. Они встречали слуг — горничных, уборщиков, поварёнка. Одни отворачивались, торопливо шаркая ногами и скрываясь в ближайших дверях. Другие смотрели на неё с тупым, не скрываемым любопытством, в котором читалась жажда скандала. Лишь немногие — старая экономка миссис Браун, с глазами, полными немой боли, и юный конюх Джек, которого она когда-то спасла от гнева Грейсона, — встретили её взгляд и попытались сделать почтительный поклон. Но и эти поклоны были полны отчаяния и страха.

Восточные апартаменты были красивы, светлы и… совершенно безлики. Это были комнаты для визитов, лишённые истории, души, следов жизни. Кто-то уже перенёс сюда несколько её сундуков; они стояли посреди гостиной, неуклюжие и чужие, как и она сама в этих стенах. В камине не было огня, и от этого в комнате было зябко.

— Я распоряжусь насчёт дров и… еды, — пробормотал Лоуренс, застыв на пороге.

— Спасибо, — ответила Эвелина, подходя к высокому окну. За ним открывался вид на небольшой внутренний сад, ныне голый и печальный под низким небом. — Вы можете идти, мистер Лоуренс. И помните: я не желаю никого видеть. Никто. Пока я не позвоню.

Он ушёл, и тишина, наконец, обрушилась на неё во всей своей полноте. Но это была не та благословенная, умиротворяющая тишина, что царила в их общей спальне по утрам. Это была тишина опустошения. Тишина после битвы, которую проиграли. Она стояла у окна, положив лоб на холодное стекло, и впервые с того момента, как гвардейцы увели Доминика, позволила дрожи пробежать по своему телу. Это была не дрожь слабости, а содрогание всего её существа от чудовищной несправедливости происходящего. Она сомкнула веки, и перед ней вновь возник его взгляд — тот последний, прощальный, полный предостережения взгляд. «Живи. Беги». Но куда? От чего?

Её размышления были прерваны тихим, но настойчивым стуком в дверь. Не дожидаясь ответа, вошла горничная, не её личная служанка, а одна из младших девушек. Она несла серебряный поднос, но не с завтраком или чаем, а с аккуратной стопкой маленьких, прямоугольных карточек. Визитных карточек. Девушка поставила поднос на стол, не глядя на Эвелину, и выскользнула обратно.

Эвелина медленно подошла к столу. Она взяла верхнюю карточку. Тончайший бристольский картон, изящный шрифт. «Леди Арабелла Стоун». На обороте, быстрым, размашистым почерком, было начертано: «С глубоким сожалением вынуждена отозвать своё приглашение на вечер в среду, а также прекратить наше знакомство в свете нынешних, весьма прискорбных обстоятельств». Ни подписи, ни даже инициалов. Просто — отказ.

Она отложила эту карточку и взяла следующую. «Графиня Олдхэм». Оборотная сторона была чиста. Просто карточка, возвращённая без комментариев — самый красноречивый и презрительный из всех возможных жестов.

Третья. Четвёртая. Пятая. Графы, виконты, леди, почтенные матроны… Все они. Всё то общество, что ещё вчера осыпало её комплиментами, наперебой приглашало на свои приёмы, льстило «герцогине Блэквуд» в надежде на расположение её могущественного супруга. Теперь они, как стая крыс, почуявших, что корабль дал течь, спешили покинуть его. Одни отзывали приглашения. Другие «приостанавливали» знакомство. Третьи, самые трусливые, просто возвращали свои карточки, даже не утруждая себя написанием лживых слов сожаления. Каждая карточка была маленьким, холодным ударом кинжала в спину. Каждая — напоминанием о том, что она осталась совершенно одна. Одна против целого мира, который теперь видел в ней не герцогиню, а жену изменника, чумную, заразную, от которой нужно держаться подальше.

Она сгребла все карточки в ладонь. Тонкие края впились в кожу. Она хотела швырнуть их в камин, но камин был пуст и холоден. Вместо этого она просто разжала пальцы, и белые прямоугольники, словно лепестки ядовитых цветов, бесшумно рассыпались по полированному дереву стола.

В этот момент из окна донёсся шум с улицы — лязг замков, тяжёлые шаги, грубые голоса. Она подошла к окну. У парадного входа остановилась крытая повозка. Из неё вышли люди в форменных, но не придворных одеждах — чиновники королевской казны. С ними были стражники. Они внесли в дом несколько больших сундуков и ящиков. Началась опись. Обыск под видом инвентаризации. Они будут ходить по её дому, по комнатам, где она и Доминик смеялись и спорили, где они строили планы и делились тайнами. Они будут трогать их вещи, выдвигать ящики его письменного стола, совать свои носы в каждый угол. Это было вторжение, более страшное и унизительное, чем любое физическое насилие.

И пока всё это происходило, она услышала новые звуки — уже внутри дома. Приглушённые шаги по лестницам, скрип открываемых и закрываемых дверей, сдержанный плач. Слуги уходили. Они боялись быть связанными с опальным домом, боялись лишиться мест в других семьях, боялись просто оказаться рядом с несчастьем, словно оно было заразно. Кто-то уходил тихо, крадучись, унося свой узелок с пожитками. Кто-то — с шумом и причитаниями, требуя расчёта и вчерашних жалований. Крепость, которая держалась на дисциплине, порядке и, как она надеялась, на уважении, разваливалась на глазах, обнажая шаткую основу страха и корысти.

Эвелина отвернулась от окна. Ей нужно было что-то делать. Двигаться. Любое действие было лучше этой парализующей тишины и чувства полной беспомощности. Она начала расставлять книги, которые кто-то бесцеремонно свалил в ящик, по полкам. Её руки дрожали. Она взяла флакон с духами — подарок Доминика, с ароматом ночного жасмина и тёплого янтаря, — и едва не уронила его. Внезапная, острая волна боли и тоски накрыла её с такой силой, что она вынуждена была опереться о спинку кресла, чтобы не упасть. Где он сейчас? В какой сырой, тёмной камере Тауэра? Думает ли он о ней? Сожалеет ли, что вовлёк её в эту игру с такими высокими ставками?

Её спас от падения в эту пропасть новый стук в дверь — на этот раз более уверенный. Прежде чем она успела ответить, дверь открылась, и в комнату, как луч света в склеп, впорхнула её сестра, Сесилия.

Сесилия Марлоу была полной противоположностью Эвелины во всём, кроме родства. Лёгкая, жизнерадостная, чуть ветреная блондинка с глазами цвета весеннего неба, она вышла замуж за добродушного, небогатого сквайра и жила в Сомерсете, вдали от столичных интриг. Именно Сесилия отчаянно уговаривала Эвелину не соглашаться на этот брак, предрекая одни лишь несчастья. И теперь, увидев свою сестру, стоящую посреди полураспакованных сундуков в холодной, неуютной комнате, Сесилия не сказала «Я же тебя предупреждала». На её милом лице отразились лишь ужас и безграничная жалость.

— Эви, дорогая моя! — воскликнула она, бросаясь к Эвелине и обнимая её с такой силой, будто хотела защитить от всего мира. — Я примчалась, как только услышала! Это же кошмар! Совершенный, неправдоподобный кошмар!

Эвелина позволила себя обнять, почувствовав на мгновение слабое, почти забытое тепло человеческого участия. Но она не растаяла. Не разрыдалась.

— Сесилия. Как ты узнала? Это же случилось только сегодня утром.

— О, милая, в Лондоне такие новости разносятся быстро! — воскликнула Сесилия, отстранившись и окидывая комнату испытующим, полным негодования взглядом. — Уже весь город говорит! «Герцог Блэквуд — изменник, арестован, имущество конфискуют»… Я слышала такое на улице по дороге сюда! И я вижу, что это правда, — её голос дрогнул, глядя на разбросанные вещи и холодный камин. — О, Эви, как же ты должна страдать!

— Я в порядке, Сесилия, — сказала Эвелина, и это была наглая, отчаянная ложь.

— В порядке? В порядке?! — она всплеснула руками. — Ты одна, в этом… этом ледяном склепе, пока тут похабные чиновники хозяйничают, а вся столица показывает тебе спину! Это не порядок, это чистейшее безумие! Слушай меня, — она схватила Эвелину за руки, и её пальцы были тёплыми и мягкими. — Ты должна уехать. Сейчас же. Пока не поздно.

— Уехать? — эхо прозвучало в голове Эвелины. «Беги», — сказал взгляд Доминика.

— Да, уехать! — настаивала Сесилия, её глаза горели решимостью. — Твой контракт с ним… он ведь почти истёк, да? Через неделю, я слышала? Значит, ты свободна. Юридически. Тебя с ним связывала только эта бумага, а теперь и её не будет. Его имя запятнано, но твоё… твоё ещё можно спасти. Ты не виновна в его мнимых преступлениях. Все это знают!

— Все? — горько усмехнулась Эвелина, кивая в сторону стола с рассыпанными визитками. — Похоже, «все» думают иначе.

— Пустяки! Свет — стая глупых овец, которые бегут туда, куда дует ветер. Сейчас ветер дует против тебя. Но если ты исчезнешь, уедешь подальше от этого скандала, всё уляжется. Через год-другой о тебе забудут. А ты… ты сможешь начать всё сначала.

Сесилия говорила быстро, увлечённо, выстраивая картину спасения.

— У меня есть деньги. Не много, но достаточно. Генри (её муж) ни в чём мне не откажет. Мы купим тебе маленький домик где-нибудь на южном побережье, в Девоне или Корнуолле. Или… или ещё лучше — во Франции! В Швейцарии! Ты сможешь жить под другим именем, тихо, спокойно. Ты молода, умна, красива. Со временем… — она запнулась, понимая, что зашла слишком далеко, но всё же закончила, — со временем ты, возможно, встретишь другого. Доброго, порядочного человека, который не будет вовлечён в эти ужасные, опасные игры. У тебя может быть нормальная жизнь, Эви. Та, о которой ты всегда мечтала.

Она произнесла это с такой искренней верой в добро и справедливость, с такой уверенностью в том, что мир можно исправить простым бегством от проблем, что у Эвелины на мгновение перехватило дыхание. Это предложение было таким заманчивым. Таким лёгким. Представить себе: тихий домик у моря, шум прибоя вместо шёпота сплетен, простые, ясные заботы. Никаких тайн, никаких врагов, никакого леденящего душу страха за любимого человека. Забыть всё: и боль, и страсть, и ту глубокую, немыслимую связь, что возникла между ней и человеком по имени Доминик Блэквуд.

Она закрыла глаза. И перед ней встал не тихий домик, а его лицо. Не ледяная маска «Лорда Без Сердца», а то, каким она видела его лишь несколько раз: усталым, уязвимым, с глазами, в которых отражались её собственные отблески. Она вспомнила его голос в ночной тишине, когда он рассказывал об Изабелле. Вспомнила его руки, твёрдые и нежные одновременно. Вспомнила, как он сказал: «Ты — моя единственная опора в этой войне».

И поняла, что не может бежать. Не может предать его так же, как предали все остальные. Их связь не была бумагой. Она была сталью, выкованной в огне общей опасности и закалённой в водах взаимного доверия. Это была плоть от плоти её собственной души. Уехать сейчас значило бы признать, что всё это было ошибкой. Что его любовь, его доверие, его борьба ничего не стоили. Что она такая же, как все эти трусливые, продажные люди, чьи визитки лежали на столе.

Она открыла глаза и встретила полный надежды взгляд Сесилии.

— Спасибо, — тихо сказала Эвелина, и её голос впервые с утра приобрёл твёрдость, ту самую, что была ей свойственна. — Спасибо за заботу, за предложение. Это очень благородно с твоей стороны. И очень… просто.

— Значит, ты согласна? — обрадовалась Сесилия.

— Нет, — ответила Эвелина, и это короткое слово прозвучало в тихой комнате как выстрел. — Нет, Сесилия. Я не уеду.

На её лице отразилось полное недоумение, смешанное с ужасом.

— Но… почему? Ради чего? Ради него? Эви, он арестован за измену! Его, скорее всего, ждёт эшафот или вечная ссылка! Ты хочешь связать свою судьбу с этим? Ты хочешь сгнить в этой тюрьме вместе с ним?

— Он не изменник, — произнесла Эвелина с такой непоколебимой уверенностью, что Сесилия на мгновение замолчала. — Это ловко сфабрикованная ложь. Ловушка. И я знаю, кто её устроил. И я не позволю ему победить.

— Ты… ты собираешься бороться? Одна? Против всего двора? Против королевской комиссии? Эви, это безумие! Тебя раздавят!

— Возможно, — согласилась Эвелина, и странная, почти неземная улыбка тронула её губы. — Но если я сбегу, то он будет раздавлен наверняка. И тогда они победят по-настоящему. Не только его. Но и всё, во что я верю. Нет, — она покачала головой, подходя к окну и глядя на серое небо. — Я остаюсь. Я герцогиня Блэквуд. И пока у меня есть хоть капля силы и хоть искра разума в голове, я буду сражаться за имя своего мужа. За нашу правду.

Сесилия смотрела на неё, будто видя впервые. В её глазах читалось непонимание, страх и… капля того суеверного ужаса, с которым простые люди смотрят на святых мучеников, идущих на костёр.

— Ты любишь его, — прошептала она наконец, не как вопрос, а как приговор. — По-настоящему. Безнадёжно.

Эвелина не ответила. Не нужно было. Всё было написано на её лице, в её прямой осанке, в огне, что наконец-то разгорелся в глубине её глаз, отогнав леденящий холод отчаяния.

Сесилия вздохнула, поняв, что её миссия провалилась.

— Что ж, — сказала она с грустью. — Если ты решила, я не могу тебя переубедить. Но обещай мне одно. Если… если станет совсем невыносимо, если будет прямая угроза твоей жизни — вспомни о моём предложении. Дверь в наш дом в Сомерсете всегда открыта для тебя. Всегда.

Она ещё раз крепко обняла сестру, уже без надежды изменить её решение, а просто как родной человек, прощающийся с тем, кто избрал опасный путь.

Когда Сесилия ушла, в комнате снова воцарилась тишина. Но теперь она была иной. Она не была тишиной опустошения. Она была тишиной концентрации. Тишиной перед боем.

Эвелина подошла к столу, смахнула на пол оставшиеся визитные карточки — эти символы малодушия и предательства. Затем она подошла к одному из своих сундуков, открыла его и достала оттуда небольшую, изящную шкатулку из слоновой кости. В ней лежали не драгоценности. Там лежали ключи — от потайных ящиков в кабинете Доминика, от его сейфа в городском банке, тот самый ключ, что он отдал ей в ночь своего признания, со словами: «Теперь ты хранительница всех моих секретов».

Она сжала холодный металл в ладони. Сила, медленная и уверенная, начала возвращаться к ней. Страх отступил, уступая место холодной, ясной решимости. Она была не просто брошенной женой. Она была партнёром, союзником, последней надеждой человека, которого любила. И у неё было оружие. Знание. И воля, закалённая в огне их общей борьбы.

Она подошла к камину и дернула за шнур звонка. Через несколько минут в дверь постучали.

— Войдите, мистер Лоуренс, — сказала она, не оборачиваясь.

Она услышала, как дверь открылась, и почувствовала его неуверенное присутствие у порога.

— Ваша светлость звонила?

Эвелина медленно повернулась. Она смотрела на него — на этого сломленного, запутавшегося старика, который предал их, но чьи глаза всё ещё были полны муки и, возможно, раскаяния. Она не знала, можно ли ему доверять. Но знала, что другого выбора у неё сейчас нет. Он знал всё. Или почти всё.

— Да, мистер Лоуренс, — сказала она, и её голос приобрёл тот самый тон командования, который был так свойственен её мужу. — Я звонила. У меня для вас есть два поручения. И они не терпят отлагательств.