Кровавые клятвы

7

ТРИСТАН

Собор Святой Марии заполнен до отказа, на каждой скамье сидят самые влиятельные криминальные авторитеты из Майами, Бостона, Нью-Йорка и других городов. В списке гостей — все, кто связан с организованной преступностью на Восточном побережье, и все они здесь по одной причине — чтобы засвидетельствовать легитимность моих притязаний на империю Руссо.

Я стою у алтаря в сшитом на заказ чёрном смокинге и в третий раз за несколько минут поправляю запонки. На заднем плане играет традиционная музыка, а я осматриваю толпу, запоминая лица и делая мысленные пометки о том, кто здесь, а кого явно не хватает. Константин сидит в первом ряду со своей женой, и его присутствие явно говорит в пользу этого союза. Мой отец сидит рядом с ним и выглядит как настоящий гордый патриарх, хотя я знаю, что его удовлетворение не имеет ничего общего с отцовской любовью и связано исключительно с расширением влияния О'Мэлли. Но, несмотря на политический театр, разворачивающийся на скамьях позади меня, я ловлю себя на том, что всё моё внимание сосредоточено на дверях в задней части собора, откуда я впервые увижу свою невесту.

Начинается свадебный марш, и в зале воцаряется тишина. Я поворачиваюсь к проходу, и у меня перехватывает дыхание.

Симона идёт ко мне одна. Я почти не удивлён, что она отказалась от сопровождения, и в глубине души злюсь, она пренебрегает традицией как раз в тот момент, когда традиция нужна нам больше всего. Но в то же время я испытываю к ней уважение, даже сегодня, в день, которого, как я знаю, она боится, она отказывается сдаваться, когда её говорят, что она должна делать что-то помимо того, что от неё абсолютно точно требуется.

Я не знаю, сказать ли ей, что я горжусь ею, или перекинуть через колено и отшлёпать по заднице. От последней мысли мой член упирается в бедро, и мне приходится выбросить этот очень милый образ из головы, пока у меня не случилась эрекция прямо перед священником.

Не помогает и то, что она выглядит просто потрясающе. Шёлковое платье цвета слоновой кости облегает каждый изгиб её тела, сияя в свете, проникающем сквозь витражные окна. Её тёмные волосы собраны в элегантную причёску, несколько прядей обрамляют лицо, а длинная, до пола, фата струится за ней, словно в сказке. Она держится с царственной осанистостью, высоко подняв голову, несмотря на обстоятельства, которые привели её сюда, и идёт, не запинаясь, хотя я знаю, что она предпочла бы сбежать.

Она не смотрит на меня. Её взгляд устремлён куда-то за моё плечо, она не хочет встречаться со мной глазами. Она выглядит так, будто идёт на казнь, а не на свадьбу, и от этой стоической покорности у меня сжимается сердце. Не то чтобы мне было не всё равно, напоминаю я себе. Я хочу её: её империю, её наследство, её тело, и всё это вот-вот перейдёт ко мне после этой короткой церемонии. Её чувства по этому поводу не важны. Более того, мне нравится, когда она злится, так что мне должно быть всё равно, что она выглядит так, будто смирилась со своей судьбой, но не обрела в ней счастья.

Она останавливается рядом со мной, протягивает мне руку, и меня охватывает собственнический инстинкт. Моя. После сегодняшнего дня она будет моей во всех смыслах — юридически, социально, а вскоре и физически.

— Прекрасно выглядишь, — шепчу я, когда священник начинает церемонию.

Она не отвечает, даже не замечает, что я заговорил. Её рука в моей руке твёрдая, но холодная, как будто она ушла куда-то глубоко в себя, чтобы пережить это.

Церемония проходит со всей помпезностью, подобающей свадьбе мафиози. Священник говорит о любви и преданности и о том, что «пока смерть не разлучит нас», слова, которые кажутся пустыми в данных обстоятельствах, но служат своей цели для зрителей. Когда нас просят произнести клятвы, голос Симоны звучит ясно и ровно, не выдавая её внутреннего смятения. Но я чувствую напряжение в её теле, вижу, как сжимается её челюсть под маской безмятежности. Она идеально играет свою роль, но ненавидит каждое мгновение этого процесса.

Когда священник спрашивает, беру ли я Симону в жёны, я уверенно отвечаю: «Да». Ничто во мне не противится этому браку. Счастливая жена или нет, я с нетерпением жду той жизни, которую проведу с ней.

Когда он задаёт ей тот же вопрос, она делает самую короткую паузу — настолько короткую, что большинство людей, скорее всего, её не заметят. Но я замечаю. Я чувствую момент колебания, последний всплеск сопротивления, прежде чем она смирится с неизбежным.

— Да, — говорит она, и эти слова звучат как похоронный звон.

— Можете поцеловать невесту.

Вот и всё. Момент, который делает всё официальным, который решает её судьбу и узаконивает мои притязания на всё, что когда-то принадлежало Джованни Руссо. Я должен вести себя просто, в соответствии с обстановкой — целомудренный поцелуй, который соответствует традиции, но не вызывает скандала.

Вместо этого я беру её лицо в ладони и целую так, как будто это что-то значит.

Её губы под моими мягкими и тёплыми, и на мгновение она замирает, потрясённая силой этого ощущения. Она пахнет фруктами и шампанским, и я не могу устоять перед желанием облизнуть её нижнюю губу и проникнуть языком в её рот, заявляя на неё свои права на глазах у всех собравшихся, чтобы они увидели, что это моя грёбаная жена.

Я чувствую, как она начинает отвечать мне, сама того не желая, и её губы слегка приоткрываются под моим напором. Это длится всего секунду, ровно столько, чтобы я успел насладиться ею, прежде чем она вспомнит, где мы находимся, и попытается отстраниться. Я слышу удивлённые возгласы прихожан, чувствую, как она в знак протеста упирается руками мне в грудь.

Когда я наконец отпускаю её, её щёки пылают, а дыхание становится прерывистым. Она смотрит на меня со смесью шока и ярости, и мне снова хочется её поцеловать.

— Серьёзно? — Шипит она себе под нос, так тихо, что слышу только я.

— Серьёзно, — подтверждаю я, не утруждая себя раскаянием.

Священник неловко откашливается, явно взволнованный таким зрелищем, но ему удаётся завершить церемонию.

— Теперь я объявляю вас мужем и женой.

Собор, как и ожидалось, взрывается аплодисментами, когда мы поворачиваемся к нашим гостям, но я чувствую, как напряжение Симоны растёт с каждой секундой. Она натянуто улыбается, но улыбка не доходит до её глаз, и машет толпе, как идеальная принцесса мафии, которой её воспитали.

Но я знаю, чего ей это стоит.

Приём проходит в «Фонтенбло», в бальном зале, который был превращён в нечто, достойное королевской семьи. Столы накрыты шёлком цвета слоновой кости и кружевными скатертями, цветы покрывают все доступные поверхности, а струнный квартет исполняет кавер-версии поп-музыки, пока мы входим под вежливые аплодисменты гостей, которые едят закуски и потягивают шампанское. Мы с Симоной сидим во главе стола и председательствуем на празднике, как король и королева, которыми мы, по сути, и стали, или, возможно, как принц и принцесса, уступающие только Константину и его семейной империи. Для приёма она переоделась во второе платье — белое шёлковое, с разрезом сбоку, которое подчёркивает ключицы и верхнюю часть груди, демонстрируя потрясающее сапфировое колье.

Она выглядит как идеальная жена мафиози — красивая, уравновешенная и совершенно неприкасаемая.

Проблема в том, что она и со мной обращается как с неприкасаемым.

На все мои попытки завязать разговор она отвечает односложно. Когда я пытаюсь взять её за руку, она находит повод отстраниться. Во время первого танца она так напряжённо держится в моих объятиях, что мы больше похожи на незнакомцев, чем на молодожёнов.

— Улыбнись, — шепчу я ей на ухо, пока мы кружимся под музыку. — Люди смотрят.

— Я улыбаюсь. — Она растягивает губы в неестественной улыбке, и я хмурюсь.

— Это не улыбка. Это гримаса.

— Это лучшее, на что я способна.

Я разворачиваю её от себя, а затем притягиваю обратно, прижимая к своей груди.

— Это наш свадебный приём, Симона. Самое меньшее, что ты можешь сделать, — это притвориться, что ты рада быть здесь. Это твоя работа. Твой долг, — напоминаю я ей. — Всё не закончилось словами «да». Это только начало.

Она смотрит на меня так, словно кипит от злости, словно меньше всего на свете хочет, чтобы мужчина, за которого она только что вышла замуж, напоминал ей о её обязанностях. Я чувствую исходящую от неё ненависть, и это не сулит ничего хорошего на остаток вечера. Да и шоу, которое мы должны устроить, от этого не выигрывает. Я вижу, как некоторые гости перешёптываются, а отец сверлит меня убийственным взглядом.

— Мы должны устроить шоу, — шиплю я на неё, когда меняется музыка. — Показать преступному миру Восточного побережья, что произошла смена власти. Не то чтобы я тебя похитил, но ты ведёшь себя так, будто я это сделал.

Симона впервые за вечер мило улыбается мне.

— Разве нет? Я думала, ты за честность, Тристан. Честность заключается в том, что я здесь не по своей воле.

Я сжимаю челюсти.

— Я хочу, чтобы ты приняла реальность. Это происходит, хочешь ты того или нет. Ты можешь извлечь из этого максимум пользы или провести остаток жизни в страданиях. Выбор за тобой.

— Как великодушно с твоей стороны предоставить мне выбор.

Песня заканчивается, и она тут же высвобождается из моих объятий, разглаживая юбку руками, которые были твёрже, чем должны быть. Гости вокруг нас вежливо аплодируют, но я вижу в их глазах сомнение. Они интересуются динамикой отношений между новыми мистером и миссис О'Мэлли, пытаясь понять подтекст наших взаимоотношений.

То, что они видят, не вселяет оптимизма в стабильность этого союза.

Остаток вечера проходит по той же схеме. Симона безупречно играет свою роль, по крайней мере, в какой-то степени компенсируя своё холодное отношение ко мне. Она любезно принимает поздравления, ведёт светскую беседу с жёнами важных персон, разрезает торт с улыбкой, которая могла бы быть нарисованной. Но каждый раз, когда я пытаюсь сблизиться с ней, она находит способ держаться на расстоянии.

Этого достаточно, чтобы я задумался, что мне делать сегодня вечером. Я всегда планировал затащить её в постель, я едва ли был способен думать о чем-то другом, но мысль о том, чтобы трахнуть холодную статую, меня не возбуждает, даже если это Симона. Я хочу, чтобы она была пылкой и набрасывалась на меня тёплой и готовой. Я не хочу холодное, безжизненное тело.

Как будто отец услышал мои мысли, и вскоре он загоняет меня в угол по дороге в бар.

— Тристан. Можно тебя на пару слов?

Это не совсем просьба, поэтому я выхожу за ним из бального зала в коридор, где он оглядывается, чтобы убедиться, что мы одни, и только потом поворачивается ко мне.

— Я хочу получить от тебя заверения, что сегодня вечером всё пройдёт без проблем, — говорит он без предисловий.

Я хмурюсь.

— Я не понимаю, о чём ты. — На самом деле я понимаю, но это не тот разговор, который я хотел бы с ним вести.

— Твоя жена выглядит так, будто скорее умрёт, чем позволит тебе прикоснуться к ней. — Он не стесняется в выражениях. — Это не лучшая реклама, но, полагаю, ты не можешь заставить её улыбаться и выглядеть счастливой. Я думал, что ультиматума, который поставил ей Константин, будет достаточно, чтобы она поняла, насколько всё серьёзно, но, очевидно, она не вняла его совету.

— Ей больше не грозит смерть, — иронично замечаю я. — Значит, она менее... мотивирована.

— Найди способ мотивировать её, — огрызается мой отец. — Или же держи её внутри и с глаз долой. Но самое главное, Тристан, будь абсолютно уверен, что сегодня вечером ты заключишь этот брак. В этом не может быть никаких сомнений. Ты должен сделать этот брак законным и практически нерушимым. — Он говорит как ни в чём не бывало, словно мы обсуждаем деловой контракт, а не самый интимный аспект брака. — Я вижу, что она будет сопротивляться, но донеси до неё, что её сопротивление бесполезно. Дай ей понять, что поставлено на карту.

В глубине души я не думаю, что ей есть до этого дело. Но мой отец не в том настроении, чтобы это слышать.

— А если она продолжит сопротивляться? — Спрашиваю я, зная, каким будет его ответ. И дело не в моём удовольствии. Неважно, что Симона будет лежать неподвижно, как доска, от меня тоже ждут, что я выполню свой долг. Впервые я ощущаю проблеск того, что она, должно быть, чувствовала всё это время, и быстро прогоняю мысль прочь. Это неприятно, и я не хочу задерживаться на этой мысли.

— Тогда напомни ей, какие у неё есть альтернативы. Твёрдо, если необходимо. Но этот брак должен быть консумирован сегодня вечером, Тристан. От этого зависит всё. — Отец бросает на меня последний многозначительный взгляд и уходит, не сказав больше ни слова.

Этот разговор оставляет неприятный осадок, но я не могу спорить с его логикой. Брак, который не был консумирован, может быть аннулирован, и тогда мы вернёмся к тому, с чего начали: Симона останется без защиты, а империя Руссо будет захвачена. Я не могу допустить этого, как бы я ни относился к методам, необходимым для предотвращения этого.

Вернувшись в бальный зал, я вижу Симону там же, где и оставил её: она потягивает шампанское за столиком для влюблённых и лениво оглядывает зал, явно не в настроении танцевать или веселиться. Я подхожу к ней и касаюсь её плеча.

— Готова уйти?

Я не вижу смысла затягивать это. После разговора с отцом я чувствую себя ещё хуже, и Симоне не становится лучше. С таким же успехом мы могли бы перейти к следующей части вечера.

Она напрягается от прикосновения, но не отстраняется.

— Настолько готова, насколько вообще могу быть готова.

По дороге в поместье мы молчим, погрузившись в свои мысли. Симона смотрит в окно на тёмную воду вдалеке, а я пытаюсь примирить суровый совет отца с собственными чувствами по поводу этой ночи.

Теперь она моя жена. Через несколько часов она станет моей женой во всех смыслах этого слова. Эта мысль должна меня воодушевлять, и отчасти так и есть. Но есть и что-то ещё, что-то, что сейчас вызывает у меня неприятное чувство вины.

Мне не нравилось чувствовать, что меня к чему-то принуждают. Именно это я и делал с Симоной всё это время… и получал от этого удовольствие. Я хотел обладать ею, владеть ею, сделать её своей.

Потому что она моя жена. Потому что так уж всё устроено. Я сжимаю челюсти и подавляю это чувство. Я стараюсь не думать о лице Симоны во время церемонии. Смиренность в её глазах, то, как она держалась, словно готовилась к удару.

Я женился на ней, чтобы получить контроль над империей её отца. Она вышла за меня, чтобы остаться в живых. Таковы факты, какими бы холодными и неромантичными они ни были. И я не хочу, чтобы эта ночь была холодной. Я хочу, чтобы она ненавидела меня или возбуждалась от меня, но в любом случае я хочу, чтобы между нами была страсть. Но Симона напряжена и холодна, когда мы проезжаем через ворота поместья. Она расправляет плечи, словно готовится к тому, что будет дальше.

В поместье темно, за исключением света, который оставила наша служба безопасности. Тишина давит на нас, пока мы поднимаемся по ступенькам к входной двери. Симона не сказала ни слова с тех пор, как мы выехали из отеля, но я чувствую, как от неё волнами исходит напряжение. Я вздыхаю и поворачиваюсь к ней, окидывая её взглядом, пока мы стоим на ступеньках.

Она прекрасна в лунном свете, сияющая в белом кружеве. Несмотря ни на что, во мне пробуждается желание прикоснуться к ней, когда мне заблагорассудится, и моя кровь кипит, даже если её сердце остаётся ледяным. Я улыбаюсь ей и открываю дверь:

— Добро пожаловать домой, миссис О'Мэлли.

Она поджимает губы.

— Ты, должно быть, шутишь.

— Что? — Я распахиваю дверь шире. — Мне что, перенести тебя через порог?

В её голосе слышится лёд.

— Ты приглашаешь меня домой? В мой особняк? В дом моего детства? Он не твой, — шипит она. — Даже если ты завладел им, принудив меня к этому браку. Ты не перенесёшь меня через порог.

Яд в её голосе и её поза заставляют меня отступить. Она в ярости, она буквально дрожит от злости, но в ней нет ни капли тепла, только ледяная ярость, от которой меня на мгновение пробирает холод.

Я вздыхаю и переступаю порог особняка Руссо… теперь это особняк О'Мэлли.

У меня такое чувство, что ночь будет долгой... и совсем не такой, как я надеялся.