Глава сорок первая: Ени

— Я могу взять сумку, — ворчит мой Цербер, когда мы выходим из номера. — Слушай, Бон-Бон, гипс сняли, я не калека и хватит надо мной трястись.

Он такой милый, когда злится. Вот хоть тресни, а так и тянет его нарочно подергать за усы, посмотреть, как у него глаза темнеют, как он сводит брови к переносице и делает вид, что ему почти все равно.

Утром мы заселились в гостиницу, а сейчас, когда солнце уже клонится к закату, пришло время отчаливать на наш маленький тихий островок. Катер уже ждет у причала и все, о чем я могу думать — сколько времени пройдет после того, как мы останемся одни, прежде чем наброситься друг на друга. Смешно сказать, но после той аварии мы почти не были наедине, не считая последних недель, пока Рэм усиленно работал дома, с гордым видом водрузив загипсованную ногу на кофейный столик. И за это время я успела сделать несколько открытий. Во-первых, полностью одетый, занятый любимым делом мужчина так же сексуален, как и полностью раздетый. В особенности, когда он так увлечен, что даже не замечает, как выставляет кончик языка или усердно кусает нижнюю губу, или как чешет кончиком карандаша голову, из-за чего его волосы торчат во все стороны, словно у балованного мальчишки. Во-вторых, секс — это, конечно, хорошо и без него грустно, но спать в обнимку в одной постели — просто бесценно. Мой Цербер оказался до конца верен своему инстинкту собственника: даже, когда я случайно отворачивалась во сне, он брал меня за руку и разворачивал обратно, так, чтобы я снова его обнимала. А утром делал вид, что мне это приснилось. И так — чуть не каждую ночь. Ну и в-третьих, выяснилось, что мой муж не разбрасывает носки! А охотно и добровольно бросает их в стиральную машинку. Можно сказать, он лучше, чем идеал. Он — мой идеал.

Только упрямый.

— Ладно, Цербер, с тобой же бесполезно спорить, — говорю я, позволяя мужу взять наши вещи.

Он чуть-чуть прихрамывает, но делает вид, что так и задумано, а я иду следом и делаю вид, что не замечаю. Мне всего девятнадцать лет, но, кажется, я понимаю, что быть женой — значит, помогать ему оставаться сильным плечом, даже когда он хромает после аварии, в которой чуть не погиб, спасая мою жизнь.

Хорошо, что иду сзади, потому что глаза снова на мокром месте.

— Пялишься на мою задницу, Бон-Бон? — с игривыми нотками в голосе спрашивает Рэм и я чуть не горю от желания ущипнуть его за мягкое место. Совсем двинутая на нем, и в принципе, наслаждаюсь этим на всю катушку.

— Смотрю за двоих под ноги, — как бы безразлично фыркаю я, мысленно выуживая его из шорт. Да да, это прерогатива мужчины — раздевать свою женщину глазами, но чем я хуже, тем более, когда тут перед самым носом такой подкаченный «орех».

— Да у меня задница уже горит, — не верит он, и вдруг резко останавливается, так что я налетаю носом на его спину. Поворачивается, смотрит на меня вполоборота и спрашивает: — Ничего не забыла?

— Ты имеешь в виду зубные щетки? — воркую я.

— Я имею в виду те трусики из трех полосочек, малышка.

Приходиться встать на цыпочки, чтобы прямо ему в ухо шепнуть:

— Конечно, не забыла — они как раз на мне.

То, как муж рычит в ответ на провокацию, просто сводит с ума. А заодно действует, как лекарство от хромоты, потому что до самого причала мы чуть ли не бежим вприпрыжку. Удивительно, на какие подвиги толкает мужчину невинная шалость. Что с ним будет, когда я наряжусь в тот прозрачный комплект персикового цвета…?

Мы «арендовали» небольшой островок в Карибском атолле. Судя по фотографиям, там есть только одно бунгало, удачно замаскированное под хижину Робинзона. А еще пальмы, много песка, великолепный пляж и полной отрыв от цивилизации. Обслуживающий персонал будет приезжать только раз в неделю, но, конечно, у нас есть связь на экстренный случай. Всю дорогу в самолете Рэм делал вид, что изучает книгу о том, как приготовить акулу десятком разных способов, а я, взамен, весь сегодняшний день гуглила глупую фразу: «Как отбиваться от акулы культями».

Выбраться из сырого ноября на залитый солнцем остров, окунуть ноги в теплый песок, и вдохнуть полной грудью чистый, чуть-чуть подсоленный морским бризом воздух — что может быть лучше?

— А, может, мы его купим насовсем? — говорю я, когда катер скрывается из виду.

Падаю на песок и делаю «морскую звезду» из песка, активно «махая» по песку руками и ногами. Цербер возвышается надо мной и с улыбкой качает головой.

— Мне следовало догадаться, что после красного «Лексуса» твои требования возрастут.

— Ну а что? Представь, у всех унылые дачи: кособокий домик, грядки, искусственный бассейн с лилиями, а у нас — кокосовые пальмы и дрессированные обезьянки! И бассейн, который можно не чистить — сэкономим.

— Ты ненормальная, Бон-Бон.

— Нет, Цербер, я — твоя ненормальная. — Закрываю глаза и с наслаждением выскальзываю из топика, оставаясь в одних джинсовых шортах. Я бы и их сняла, но Рэм обещал мне романтический ужин, и что-то я сомневаюсь, что вид трех бессовестных полосочек а ля трусики не заставит его передумать. — И вообще, где мой «Секс на пляже»?


Помню, когда я была ребенком, сюжет «Русалочки» всегда казался мне самым романтичным. Она пожертвовала ради него голосом и чуть не погибла, спасая от лап злой морской ведьмы. А принц Эрик из мультфильма до сих пор был моим красавчиком номер один: такой смуглый, темноволосый, с улыбкой во весь рот. И вот, я валяюсь на песке, словно счастливая Ариэль, а мой Эрик возвышается надо мной, уперев руки в бока, словно решает, быть ему принцем и тираном. Я бы пожертвовала ради него всем, даже жизнью. И он сделал тоже самое. Мы не идеальны, каждый из нас немного эгоист и зараза с большой буквы, но вместе мы — одна сжатая в кулак пятерня. Если сражаться — то вместе, если прощать друг другу — то без оглядки.

Странно, что в той детской модели идеальных отношений, которую я придумала до Рэма и по которой собиралась жить, не было отведено ни единого пункта вот этому — жертвенности и умению любить со всеми недостатками и достоинствами. Я лепила Тапочка по идеальному шаблону, лишив его права быть простым смертным, водрузив на пьедестал, куда и сама поглядывала лишь с восторженным трепетом, а никак не с восторгом влюбленной женщины. Любить идеал легко и совсем не больно — это я теперь знаю. А попробуй любить самовлюбленного Цербера с замашками домашнего тирана? Вот только перспектива стать его рабыней не пугает, напротив — заставляет судорожно, до сладкой тяжести внизу живота, сжимать ноги.

Рэм выгибает бровь и медленно, даже не скрывая умысла, стаскивает футболку и бросает ее через плечо.

— В программу включен стриптиз? — Я снимаю поддерживающие волосы солнцезащитные очки и многозначительно грызу кончик «ушка».

— Ты же просила секс на пляже? — Он очень убедителен, делая вид, будто мои слова можно было истолковать лишь в таком ключе.

— А клубника где? — недовольно жмурюсь я и, не дожидаясь ответа, роняя голову в песок.

— Ладно, лентяйка, наслаждайся пляжем, — ворчит мой Цербер и топает в сторону бунгало.

Мне кажется, я успеваю задремать под мерный шум рыжего, в свете закатного солнца прибоя, когда Рэм появляется снова, но на этот раз с переброшенным через плечо покрывалом и корзинкой. Я сладко зеваю, потягиваюсь и не делаю ровным счетом ничего, чтобы помочь мужу оформить наш романтический ужин. Сегодня хочу быть беззаботной капризной принцессой, хочу наслаждаться его мужской опекой, сегодня я хочу быть Ариэль, которая, победив злую Морскую ведьму, получила своего Эрика.

Странно, что Рэм, который вообще не дружит с готовкой, даже вполне сносно нарезал фрукты, и смешал приличный коктейль в шейкере. Он протягивает мне бокал, и я с наслаждением впиваюсь взглядом в обручальное кольцо на его пальце. Собственница во мне никогда не перестанет радоваться этой метке моего единоличного владения этим непокорным монстром.

— Не уверен, что хотел бы тебя сегодня пьяной, — посмеивается Рэм, когда я совсем не по девичьи, одним махом выпиваю весь коктейль из бокала и с невинной улыбкой тянусь за новой порцией. — Спать ты не будешь, Бон-Бон.

— И в мыслях не было, — говорю я, чувствуя полное и безоговорочное расслабление.

Нет, спать я, конечно, буду, но не сегодня, а все те дни, которые мы проведем на острове, наслаждаясь друг другом в любое время суток. Возможно, кто-то скажет, что я расклеилась — и что с того, даже если и так? Что плохого в том, чтобы любить до остатка? Что плохого в том, чтобы в ответ на такую пришибленную любовь получать такой же шквал эмоций? Тем более от толстокожего мужчины, который, кажется, знает миллион способов выразить иронию и цинизм, и лишь несколько, чтобы сказать, как я ему дорога.

— Напьюсь и буду творить чудеса, — обещаю я, прекрасно понимая, что нарываюсь. — Буду бегать голая по пляжу и танцевать ритуальные танцы вокруг костра.

— Так бы сразу и сказала, — расплывается в улыбке муж и подливает еще немного в моей бокал.

Болтаю его в руке, наслаждаясь постукиванием кусочков льда о стенки. Мне бы хотелось верить, что Рэм предусмотрел и это, но я почти уверена, что лед он взял в холодильнике. Ну и черт с ним? Я без ума от не идеальности своего Цербера, и не хочу менять в нем совсем ничего. Он — моя коллекционная китайская пиала для чая: хорош и уникален не тем, что снаружи, а трещинками на эмали внутри.

— О чем ты думаешь? — мягко, но настойчиво вынимая бокал из моих пальцев, спрашивает Рэм.

— О том, что ты моя чайная пиала. — Я поддаюсь попытке перевернуть меня на лопатки. Хорошо, что Рэм принес покрывало, потому что песок — это, конечно, хорошо, но только когда его не так много.

— Что за идиотская метафора, Бон-Бон? — он перебирается на меня сверху и недвусмысленно тянется к пуговицам на шортах. И я даже поднимаю бедра, давая себя раздеть. — Не помню, чтобы соглашался на смену прозвища.

— Оно же тебе никогда не нравилось, — посмеиваясь я, хоть после того, как пальцы мужа начали поглаживать внутренность моих бедер, это с каждой минутой все сложнее.

— Мне много чего сперва не нравилось, малышка. В особенности одна разбалованная девчонка в моей постели, которая не давала нормально спать.

Я позволяю себе окунуться в прошлое, вспомнить те дни, когда была уверена, что этот мужчина — самый невыносимый, больной эгоист и грубиян на свете. И что сейчас? Он все тот же невыносимый эгоист и грубиян, но, кажется, именно за это я в него и влюбилась.

Я поднимаю руки, поглаживаю кончиками пальцев дневную щетину на подбородке мужа. Невыносимо хочется потереться о нее щекой, насладиться этой брутальной шероховатостью. Но в голове почему-то снова и снова мелькают и та авария, и образ Рэма с окровавленным виском. И в груди щемит: до боли, до надрыва.

— Что такое, Бон-Бон? — обеспокоенно спрашивает Цербер.

— Я бы не смогла жить без тебя, — говорят мои губы, хоть на самом деле говорит мое сердце. — Все говорят, что мужчинам нельзя говорить, что любишь их сильнее всего на свете, но ведь мы с тобой не совсем нормальный люди? — Дожидаюсь его утвердительного кивка и продолжаю. — Ты значишь для меня больше, чем все остальные люди на всем белом свете, Цербер. Я за тобой в огонь пойду, и по канату над пропастью, и на край света, и на Марс полечу. И не важно: сейчас, завтра или когда нам будет по сто лет. Видишь, я вся перед тобой. Какая есть. Совсем не идеальная, не милая и пушистая.

Муж сглатывает, и я тянусь, чтобы оставить невесомый поцелуй на его шее, ровно в том месте, где чуть-чуть выпирает край кадыка.

— Не нужна мне милая и пушистая, Бон-Бон. Надеюсь, ты останешься оторвой и на Марсе.

Для кого-то эти слова прозвучали бы грубо, а я готова попросить жизнь включать повтор раз сто. Ни разу не сомневалась, что мой Цербер никогда не оскорбит меня ванильными банальностями.

Когда Рэм стаскивает с меня футболку и видит, что под ней я совершенно голая, из его горла вырывается раскаленный вздох. Не знаю, смеяться мне от счастья, что делаю с ним все это, или рыдать, потому что муж, похоже, намерен измотать меня до состояния безвольной медузы, которая должна быть благодарна уже за то, что ей вообще разрешили существовать, а не превратили в паразита на восьми кубиках идеального пресса. И все же я стону, потому что Рэм, вместо того, чтобы перейти к решительным действиям, зарывается пальцами мне в волосы и начинает массировать голову, успокаивая и расслабляя. Не уверена, что меня надолго хватить терпеть эти эмоциональные качели: от накала высшей степени до полного релакса, словно в СПА-салоне.

— Я тебя точно убью, если не перестанешь делать это со мной, — угрожаю я, когда муж из фазы нежностей вдруг переключается на грубые, почти болезненные покусывания моего плеча.

— Убьешь? — посмеивается он, не делая ровным счетом ничего интимного, но я почти готова распасться на облачка шизанутых бабочек.

— Точно убью, — не сдаюсь я, ведь теперь его рука скользит ниже, накрывает грудь и почти невесомо перекатывает по шершавой поверхности тугой, болезненно чувствительный камешек соска.

Я вытягиваюсь в струну, совершенно бесконтрольно колочу пятками по песку, и Рэм меняет позу: понятия не имею, как ему это удается, но буквально за секунду он уже на мне и плотно держит коленями мои сжатые ноги. Брыкаюсь, шиплю, как пойманная за хвост змейка, но в то же время наслаждаюсь ощущением покорности, которые дарит этот собственник. Еще не случился даже наш первый раз, но я знаю, что обязательно хочу взять его сверху, хочу, чтобы и Рэм тоже почувствовал непередаваемое ощущение плена, в котором мучитель стремиться лишь к одному — заставить жертву просить не о пощаде, а о продолжении пытки.

— Если ты и дальше будешь угрожать мне расправой, придется тебя связать, Бон-Бон, — поддразнивает муж и опускает ладони ниже.

Гладит мой живот, посылая под кожу бархатные волны предвкушения. Не могу ждать, сама подставляюсь ему навстречу, и краешком не до конца утонувшего в вожделении сознания вдруг замечаю, что мой Цербер ухмыляется, словно победитель, взявший не только главный приз, но и новый Мировой рекорд. Злюсь от нетерпения и все-таки стучу его кулачками по груди, и добиваюсь желаемого: Рэм кладет руку мне между ног, одним поглаживанием между напухшими от возбуждения складками сводя на нет мои попытки вести эту партию.

— Сегодня, малышка, ты будешь лежать на спинке и отдаваться, как последняя шлюшка, — низкой и обещающей интонацией говорит Цербер.

— Обойдешься, — огрызаюсь я, но лишь для того, чтобы спровоцировать его снова.

Ничего не могу поделать со своим желанием снова и снова быть им покоренной, поставленной на колени и послушной. В повседневной жизни мы навсегда останемся полноправными партнерами, но в постели я хочу быть его рабыней, его Малышкой Бон-Бон, с которой он играет, когда и как вздумается.

— Боюсь, что я не расслышал твоих последних слов, — как бы сокрушается он, одновременно сдвигая в сторону трусики и проникая пальцем в мою влагу.

Мне ни капельки не стыдно, я открыта перед ним так сильно, как только может быть открыта женщина перед мужчиной, в чьей любви ни на миг не сомневается, и в чьих глазах каждую минуту видит свидетельство того, что она — самое прекрасное, что он видел.

Я выгибаю поясницу, отчаянно сучу ногами: наверняка завтра на колени будет жалко смотреть, но это будет только завтра, а пока я добровольно тону в страсти и желании, и хочу получить так много, как только смогу. Сегодня наша первая ночь. Она будет идеальной.

— Ты такая жадная, малышка, — на выдохе бормочет Рэм, продолжая осторожно гладить меня по влажным лепесткам, изредка задевая клитор, из-за чего я брыкаюсь и срываюсь на громкие стоны. — Просто разрываешься меня своим видом.

Я хочу сказать, что я и сама готова взорваться, но не могу, потому что забыла все слова. В голове крутится только бесстыжие фразочки, которые бы точно украсили фильм для взрослых. «Хочу, чтобы ты меня трахнул, муж, и хватит нежничать!» — кричу ему одним взглядом, потому что из горла вырываются лишь вздохи и стоны. Рэм так нежно потирает мой клитор, что между ногами становится горячо и до боли остро. Хочется одновременно и сбежать, и дальше добровольно подвергаться этой пытке.

— Вообще с тобой голову теряю, — немного злится Цербер, и я его понимаю, потому что тоже самое верно и для меня. — Хотел превратить тебя в растаявшее ванильное мороженное, но сейчас просто лопну к чертям.

— Мне тебя искренне жаль.

Понятия не имею, откуда взялись силы на осколок иронии в этом царстве чистой похоти, но после него Рэм словно взрывается. Обрушивает свой рот на мою грудь, сжимает зубами сосок и чуть оттягивает на себя, вынуждая мое тело разламываться на кусочки.

— Еще, еще… — приказываю я, прижимая его голову к своей груди. Вместе с его пальцами у меня между ног язык, кружащий вокруг моих сосков, превращается в настоящий сладкий ураган. В воронку, куда меня неумолимо засасывает распустившееся между ног желание.

— Хочу, чтобы ты кончила, малышка. — требует Рэм и снова меняет позу. — Давай, отпускай себя.

На этот раз он между моими ногами и без зазрения совести забрасывает одну себе на плечо, покусывая щиколотку, пока я сжимаю в кулаках песок, готовая в любую секунду вылететь из собственного тела, превратиться в чистую эйфорию. Он может делать со мной все, что угодно, но я всегда буду неизменно откликаться на его ласки. Потому что под его пальцами мое тело превращается в музыкальный инструмент. Вот и сейчас: я — лишь мелодия, рожденная его поцелуями и ласками, показываниями, собственническим рыком, когда один палец проникает внутрь меня.

Это так безумно горячо, что я начинаю тяжело дрожать, запрокидывать голову и вести себя, словно кошка после кошачьей мяты. Разве что не качаюсь из стороны в сторону, да и то лишь потому, что Рэм крепко держит меня за ногу.

— Ты здесь такая узкая, Бон-Бон, — рассказывает он, и я удивлена, что до сих пор не утратила способность разбирать слова. — Понятия не имею, сколько смогу продержаться. Давай, малышка…

Я честное слово пытаюсь еще хотя бы на миг оттянуть сладкое мгновение полета, но ничего не получается. Интонация, голос, приказ — это словно заклинание, кодовое слово, на которое я тут же откликаюсь.

Кричу. Запрокидываю голову и взрываюсь. Хочу раствориться в этом безумии, в хаосе накатывающих одна за другой сладких волн. Хочу вырваться из обжигающего плена его пальцев, но не могу: Рэм снова и снова с ювелирной точностью осторожно постукивает по чувствительному бугорку у меня между ног. И на каждое такое прикосновение я откликаюсь то ли стоном, то ли мольбой.

— Хватит, пожалуйста… — умоляю я, чувствуя себя семечком одуванчика, угодившим в эпицентр шторма. — Задыхаюсь, задыхаюсь…

Загрузка...