Монстры вырезают троны

ГЛАВА 14

АДЕЛА

Прошла неделя с тех пор, как Уэйлон начал выпускать меня из комнаты чаще. Он называл это наградой — за «хорошее поведение». Я называла это тем, чем оно было: стратегической покорностью. Я улыбалась, когда он ждал этого. Благодарила, когда приносил еду. Позволяла ему делать невыразимые вещи и шептала в простыни слова благодарности после. Каждый такой акт был лезвием в горле, но я проглатывала его голосом — сладким, с надломом, который он обожал.

Потому что мне это было нужно.

Мне нужна была свобода передвижения. Возможность наблюдать. Планировать. Охранники всё ещё смотрели на меня, как на львицу в клетке, готовую перегрызть им глотку, стоит лишь отвернуться на секунду. Они не ошибались. Я бы перегрызла. Стоило только дать шанс.

А сегодня у меня был больше, чем шанс.

Олеся пришла после полудня с чистыми полотенцами и подносом — черствый хлеб, жареное мясо и какое-то неузнаваемое рагу. Глаз она не поднимала — охранники стояли в коридоре. Но полотенце уронила слишком уж театрально. Оно упало у комода.

Один из охранников шагнул вперёд, чтобы поднять.

— Ой, — пробормотала она, метнув на меня быстрый взгляд, который я едва успела уловить. — Неловкая сегодня.

Он вздохнул и присел, подбирая ткань. Всего три секунды невнимательности.

Я двинулась.

Моя рука скользнула под край ящика стола — того самого, что я заметила ещё несколько дней назад. Треснувший, расшатанный, с щелью в задней стенке. Тогда я увидела там что-то. И сегодня оно всё ещё было на месте.

Перьевая ручка. Острый, погнутый наконечник, треснувший корпус. Писать ей было вряд ли удобно. Но колоть — идеально.

Я схватила её, спрятала в рукав кардигана. Сердце колотилось, но лицо оставалось безмятежным. Повернулась, подняла стакан и медленно сделала глоток. А внутри кровь кипела, пульс звенел, как пожарная сирена.

Олеся закончила уборку, сладко поблагодарила охранников и вышла. Но я успела заметить, как угол её губ дрогнул в почти незаметной улыбке.

И вот так у меня оказалось оружие.

Позже ночью, когда имение стихло и только жужжание камер в коридоре нарушало тишину, я просунула пальцы под матрас и спрятала ручку. Сердце бухало в уши.

Её никто не найдёт.

Я легла на спину. Пот прилипал к тонкой майке, рёбра выпирали острее, чем прежде. Тело болело всё время — мышцы жрали сами себя. Ела я по пару кусочков — всё это мясо в мерзком соусе выворачивало желудок. Если я выберусь отсюда живой, никогда больше не притронусь к спагетти. Всё, что похоже на лапшу, будет тошнить.

Я следила за тем, чтобы ворочаться достаточно громко, чтобы охранники слышали. Иногда всхлипывала. Иногда просыпалась с криком. Но всегда звала его имя.

— Рэйф… — стонала я в темноте, свернувшись клубком. — Пожалуйста… Рэйф…

Если Уэйлон смотрел, он видел женщину, сломанную воспоминаниями. Узницу, которую мучили кошмары, звавшую того, кто не придёт.

А на самом деле?

Я репетировала спектакль. Спина болела, рёбра синели, мышцы тряслись от голода, порезы на запястьях пульсировали. Но я не была сломлена.

Я плакала ровно столько, сколько нужно. Шептала во сне. Иногда правда снился Рэйф, и я вздрагивала, просыпаясь.

Это держало Уэйлона в напряжении.

Если я думала о Рэйфе — значит, он не победил. А если я страдала из-за его отсутствия — это подпитывало его больную жажду власти. Любой вариант был мне на руку.

Я видела, как в его глазах что-то менялось каждый раз, когда он заходил. Смотрел дольше. Задерживался, будто проверял, насколько я «сломана». Я позволяла ему верить.

Сегодня я смотрела в потолок, ожидая утра. Мокрая майка липла к телу. Я давно не спала по-настоящему, но научилась притворяться.

Я повернулась на бок, приоткрыла глаза, будто выныривая из кошмара. Голос задрожал как надо.

— Рэйф… — простонала я.

Дверь распахнулась так, что рама задрожала. Я тут же закрыла глаза. Тяжёлые шаги, прерывистое дыхание. Матрас прогнулся под его весом.

— Ты правда думаешь, что он придёт за тобой? — прошипел Уэйлон, встряхивая меня. — Проснись, детка. Проснись! Он не придёт. Никогда!

Я медленно моргнула, будто вырываясь из сна. — У… Уэйлон?

В его взгляде — холодная пустота, похожая на маску. Он прижал губы к моим — наказание, жестокая метка, будто поцелуем он мог стереть имя, которое я произнесла.

Я позволила.

Ответила мягко, осторожно. Вцепилась в его плечи. Пусть думает.

— Ты теперь принадлежишь мне, — выдохнул он. — Ты моя игрушка.

Он не видел огня в моих глазах. Не понимал, что каждый стон — рассчитан. Каждая дрожь — спектакль. Что я запоминала всё: слабости, привычки, срывы.

Он верил, что я рушусь. А я никогда не была сосредоточеннее.

Он взял, что хотел. А я взяла своё. Когда он рухнул рядом, пробормотав, что я «наконец учусь», я осталась лежать с открытыми глазами.

И прошептала в темноту:

— Ты никогда меня не сломаешь, ублюдок.

Гром глухо катился за окнами. Уэйлон спал с открытыми шторами — любил смотреть на свои владения, будто он тут царь. Тошно.

Он ещё не уснул.

Рука лежала у меня на талии. Его пальцы лениво скользили по боку — не больно, легко.

Я повернулась. — Ты всегда так спишь? — спросила я тихо, будто сонно. — Обнимая, словно боишься, что сбегу?

Он усмехнулся, но напрягся. — Ты никуда не денешься.

— Я не это спросила.

Он приподнялся на локте. — Допрос?

— Просто разговор, — пробормотала я, рисуя пальцами круги у него на груди. — Больше-то говорить не с кем.

Он помолчал. — И что ты хочешь узнать?

Я спрятала лицо у него на плече. — Почему я?

Сначала молчал. Потом его пальцы грубо перебрали мои волосы. — Я знал о тебе ещё до Моро. Ты была огонь в шёлке. Опасная. Собранная. Сильная.

Я позволила дыханию сбиться, словно польщена. — И это тебя притянуло?

— Нет. Это заставило захотеть владеть тобой.

Он даже не ненавидел меня. Ему нужно было контролировать. То, что светилось так ярко, что рядом он казался тусклым.

— Я никогда не принадлежала Моро, — прошептала я.

— Знаю, — отозвался он. — Ты принадлежала Вону. Вот поэтому я тебя и взял.

Он замолчал, а потом неожиданно добавил: — Я ведь никогда не хотел быть как Моро. Работал на него, был умнее, делал всё правильно. А всё равно всё было у него. Люди. Власть. Женщины. И его мания на тебе.

Я не ответила. Пусть говорит.

— Так что я всё забрал обратно. По кусочку. После того как Вон пустил в него пулю.

— И стало легче? — спросила я шёпотом. — Отбирать вместо того, чтобы зарабатывать?

Он резко взглянул на меня. Но в глазах промелькнуло что-то ещё — сомнение? любопытство?

Я провела рукой по его животу. — Не отвечай. Ты уже ответил.

Я почувствовала, как его дыхание сбилось. Зерно посеяно.

Я поцеловала его в челюсть, сердце сжалось от отвращения. — Спокойной ночи, Уэйлон.

Он не ответил, но и не отпустил. А я знала: чем больше я играю в близость, тем больше у меня шансов выжить.

И увидеть мужа снова.

РЭЙФ

Я очнулся с привкусом крови во рту. Железо и ржавчина. Челюсть ломило, будто по ней ударили битой.

Голова раскалывалась.

Я сплюнул на холодный каменный пол. Дёрнулся — запястья связаны пластиковыми стяжками. Кожа на костяшках содрана до живого. Перед глазами — бетонные стены, одна лампочка, цепи в полу.

Подвал.

Запах знакомый — плесень, сырость, пот. Я знал этот мир с другой стороны.

Лаура сидела, прислонившись к стене, кровь стекала с виска. Нико рядом, губа рассечена, дыхание рваное. Киран на коленях, плечо выбито, губы шевелятся в молитве или проклятии.

Капкан Валерии захлопнулся чисто.

— Сучка… — зарычал я.

— Просыпайся, Вон.

Её голос вплыл в комнату раньше, чем она появилась. Безупречная, в шёлковом пальто и перчатках. Будто не она устроила засаду и не она держала нас тут, как животных.

— Я ждала от тебя большего, — произнесла, присев. — Ты был умнее.

— Был, — выплюнул я кровь. — А ты всегда была змеёй.

Она улыбнулась, провела пальцами по моим волосам и резко дёрнула голову назад. — Думаешь, всё ещё контролируешь?

— Думаю, что слишком много болтаешь без пистолета в руке.

Её лицо потемнело. — Тебе не нужна пуля. Тебе нужно истечь кровью. Медленно. Я бы сама, но у Уэйлона на тебя планы.

От имени у меня в животе закрутило. В глазах запылало. — Что он тебе пообещал? Деньги? Защиту?

— Наследие, — прошептала она. — Он строит новое. Больше. Нужно только раздавить остатки старого мира. Моро мёртв, и теперь он заберёт всё твоё.

Я рассмеялся, даже с кровью на губах. — Он забрал Аделу. И это была его последняя ошибка.

Её глаза блеснули. — Она забудет тебя. Он её сломает.

— Нет, — прошипел я, навалившись вперёд. — Её сломать нельзя. Я уже пытался.

Она оттолкнула меня, я ударился о камень. — Пусть гниют, — приказала. — Без еды и воды.

Дверь хлопнула.

Тишина. Тяжёлая, липкая.

Лаура рядом закашлялась. — Всё ещё хочешь попробовать питерские пирожки?

Я хрипло рассмеялся. — Только если сожжём это место после.

Нико застонал. — Мы её убьём, да?

— Медленно, — прорычал я. — Но сначала — выбраться.

Сначала зуд. Потом огонь.

Тело пылало, словно по нему бегали тысячи муравьёв. Желудок выворачивало. Я согнулся и вырвал — только жёлчь.

Я бился плечом о стену, чтобы отвлечься. Бессмысленно. Ломка жрала каждую жилу.

Без окси. Без облегчения.

Только яма.

Лаура подползла ближе, плечо к моему. — Дыши, Рэйф. Медленно. Вдох.

Я задыхался. Казалось, каждое дыхание — нож в лёгкие. Пот заливал глаза, рубашка прилипла к спине.

— Не могу, — хрипел я. — Лаура, не могу!

— Можешь, — прошептала она. — Ты справлялся и с худшим. Ты — Рэйф Вон.

Я засмеялся — рвано, срываясь. — Он держит её. А я здесь. Я, блядь, здесь!

Я врезался плечом в стену, заорал.

Она молчала. Что она могла сказать? Я рушился у неё на глазах.

Киран смотрел, молчал. Нико шепнул: — Мы выберемся. Ты делал невозможное. Не смей сейчас сдаться.

Но я уже не слышал.

В голове — кухня. Она в моей рубашке, пьёт кофе, улыбается.

— Чего ты так смотришь? — спрашивает.

— Потому что ты моя жена. И я люблю тебя.

Я моргнул — и закричал. Видение исчезло. Я прижался лбом к коленям. — Я не могу её потерять. Я умру.

Лаура положила голову мне на плечо. — Тогда мы вернём её. Только не сдавайся.

Тело снова свело, но я уже не сопротивлялся. Пусть ломает. Я соберу себя заново. А тогда никто не выживет.

Я лежал на полу. Суставы ныли. Пот остыл, липкий. Спазмы ослабли, но слабость вгрызлась в кости. Три дня без еды. Только глотки тухлой воды.

Голова гудела. Нико почти не двигался. Киран смотрел в пустоту.

Дверь скрипнула.

Каблуки.

Валерия вошла, будто в галерею. Смотрела на нас, как на картины.

— Что ж, — протянула. — Вам идёт голод.

Я поднял голову. Она присела напротив, пахнущая ядом и цветами. Сжала мою челюсть.

— Всё ещё дышишь? Как жаль.

Я молчал.

Она достала фотографию. Я прищурился.

Адела.

На кровати. Прикована к изголовью. Лицо на подушке, губы приоткрыты, волосы спутаны.

Кровать Уэйлона.

Меня взорвало. Я рванул цепи так, что врезался металлом в кожу. — Сука! Где она?!

Валерия расхохоталась. — Жива. Пока. Я подумала, тебе понравится сувенир.

Я кинулся снова. Голос сорвался в крик.

— Ты беспомощен, — усмехнулась она. — Ничего не можешь.

И вышла.

Тишина.

Грудь сотрясалась от рыданий и ярости.

Она жива.

— Нужно выбраться, — хрипло сказал Киран.

— Иначе сдохнем, — добавил Нико.

Лаура повернулась ко мне. — Ты узнал комнату?

Я покачал головой. — Нет. Но я найду. Свяжу его с этим местом.

Все смотрели на меня.

Я сжал зубы. — Мы выберемся. Найдём её. А Валерию я заставлю сожрать эту фотографию.