Мой гадский сосед

12. Потаскуха

— Жень! Ну, дай встать!

— Куда?

— Ну надо мне… Жень… Опять?

— Тише, Маша.

— Нет. Нет. Не… Мхм.

С Евгением Медведьевичем, который на самом деле Никитич, вообще фиг поспоришь, даже когда он в благодушном состоянии, всё равно не уступит.

Встать мне так и не дал, вжал своей тушей в мягкую перину, распял под собой и рот закрыл поцелуем. И опять так жадно целует, так трогает, словно не было между нами всей этой сумасшедшей ночи.

И я не против.

Сама впервые такой отклик чувствую к мужчине. Казалось, нет больше сил ни физических, ни моральных, ан нет. Стоит ему только в своей варварской манере навалиться, зажать, и тело откликается, хотя честно, уже побаливает везде.

Но тут, понятно, такой медведина топчется всю ночь.

Мы, как начали в кухне, где он меня прихватил, опять начав рычать по поводу одежды моей, так там и продолжили возле стеночки, благо Евгений Медведьевич подготовленный пришёл, со средствами контрацепции. Потом на стол старенький перебрались, как он выдержал наши скачки, затем я его и вовсе на полу оседлала.

Честно, после сеновала, послала эту идею подальше, тем более перед папой было стыдно, просто жуть. Видела, что сосед зубами скрипит от натуги, понять, пытаясь, чего это я передумала, да цепануть как-нибудь, любыми способами внимание привлечь, но я пояснять ничего не собиралась. Да и что тут пояснять, там на сеновале наваждение какое-то случилось. Как говорится, сошлось всё воедино, а придя в себя и, поразмыслив, я решила, что у меня и так проблем до фига, чтобы создавать новые, переспав с гадским соседом.

Да, сейчас смешно, от собственной самонадеянности.

Думала я так, пока этот гад не появился в моём пространстве, и в своей медведской манере не доказал, что я сильно заблуждалась.

По фиг на проблемы, которых ещё нет. Отличный секс ещё никому не мешал.

Вот и сейчас, он вжимает меня в перину, скользя своими губами до зацелованной груди, к которой он явно неровно дышит, потому что уделяет ей очень много внимания. А я обнимаю его ногами и вплетаю пальцы в его волосы, поощряя все его действия.

Кто бы мог подумать, что за всей этой косматой внешностью и личиной грубияна скрывается такой чуткий любовник. Никогда бы не поверила, глядя на эту громадину волосатую, что он может так точно и чутко улавливать все мои вибрации, чувствовать все желания. И даже манера его болтать в процессе пошлости, тоже неплохо так вписалась в общую картину. Все наши разы, все были мои. И сейчас, я знаю, не исключение будет.

— Я тут вспомнил, язва моя сладкая, — отрывается от моей груди Женя, — что жопу твою не набил, за все твои косяки.

— Ты охренел, — фырчу, пытаясь оттолкнуть его, но куда там. Он только хищно ухмыляется.

— Ох, и нравится мне Маша, как ты шипишь сперва, а потом так стонешь сладко, — вибрирует низко его голос довольный.

Он перехватывает мои руки и, скрутив их за запястья, прижимает к подушке над головой.

Склоняется, придавив горячим телом, и оглядывает меня, таким чернющим взглядом, что понятно становится, что в голове похабные картинки мелькают.

В предрассветном сумраке комнаты он кажется ещё больше и темнее. Особенно там, где наши тела соединены и виден контраст между моей светлой и гладкой кожей и его шкурой.

Натуральный медведь.

— Ты ни с кем меня не перепутал? — продолжаю шипеть и даже пытаюсь опять дёргаться. — Иди, своим тёлкам деревенским хвосты крути, да жопы бей.

— А твоя жопа, стало быть, не подходит? — хмыкает он, наблюдая за моими потугами с мрачным удовольствием.

— Мне твои варварские закидоны…

— Очень даже заходят, — прерывает меня. — Иначе бы ты не срывала глотку, каждый раз кончая.

— Ты-то откуда знаешь, — не желаю сдаваться, — я и сейчас могу постанать.

И начинаю надрывно и пошло стонать, растягивая его имя, выгибаясь для наглядности.

— Зараза, — нисколько не оскорбляется Женя, плотоядно улыбаясь. — Сейчас эксперимент проведём.

— Какой ещё… — договорить не успеваю, потому что он переворачивает меня на живот, утопив лицо в подушке, а зад мой вздёргивает вверх.

— Ты что… — пытаюсь вывернуться, но он давит мне на лопатки, мешая подняться.

— Ох, и хороша, — урчит на моё раздражённое шипение, и на ягодицы с двух сторон прилетает по шлепку.

Кожу обжигает, и я дёргаюсь, но опять безуспешно.

— Ты совсем! — верещу я.

— Скажи ещё, что тебе не нравится, — выдаёт этот наглец и снова припечатывает своей здоровой ладонью.

Опять хлёсткая боль растекается по коже ожогом.

— Не нравится! Не нравится! — верчусь, пытаясь выбраться из-под него.

— Да ну, — усмехается он, оглаживая место удара, а потом склоняется и целует горячую кожу. — Вот ты, Машка, и врушка, — продолжает вести цепочку поцелуев ниже, я замираю, по горячим следам, ловя направление его губ, — текла бы ты так, коль не нравилось тебе.

И я хочу возразить, но не успеваю, и слова сказать, когда чувствую, как его горячий рот накрывает мою развилку, и я только вздрагиваю от сладкой судороги, что скручивает низ живота, непроизвольно раскрываюсь больше для него.

Похоже, сосед решил мне за одну ночь все свои таланты показать, потому что языком он не только зычные комментарии отпускать умеет, но и делать такие вещи, от которых я и вовсе забываю обо всём.

— Вот теперь верю, — говорит Женя, прерывая свою сладкую пытку, когда я начинаю мурлыкать от наслаждения и непроизвольно ёрзать. — Эксперимент успешен.

— Замри, Марусь, — командует, опять припечатав по ягодице, только теперь наряду с болью, становится жарко и нетерпеливо, и отчётливо ощущается пустота между ног.

Слышен шелест фольги, и уже через секунду на моей талии сходятся шершавые ладони, направляя меня так, как ему нужно. Давление медленное и дразнящее сводит с ума, и я сама падаюсь назад, чтобы уже, наконец, заполнится им до краёв.

— Вот теперь поехали, — комментирует Женя.

Несколько первых толчков, уверенных и длинных, сменяются яростными и быстрыми.

Пространство маленькой комнаты снова заполняется нашим громким, хриплым дыханием и стонами.

Кровать под нами начинает поскрипывать. И это только за одну ночь.

Да, навряд ли тёткина мебель видала подобное. Чтобы так испытывать её на прочность за такой короткий промежуток времени.

Я сдаюсь первой. И так была на грани, мне много и не надо было. Женя, впрочем, тоже не задерживается. Рычит в последний момент, в своей медвежьей натуре, опять отвесив моей пятой точке хлопок, и валиться сверху, полностью вдавив меня в перину.

— Марусь, пошли ко мне, — подаёт он голос.

Я уже задремала, передислоцировавшись наверх, на него. На тёткиной кровати только так и можно лежать, кому-то одному, второй неминуемо будет на него скатываться. Поэтому лучше уж я, чем Медведьевич своей тушей.

— Зачем? — выныриваю из сладкой дрёмы.

Всё же мы всю ночь не спали, а за окном уже рассвет занимается.

— А у меня кровать удобнее, — урчит в груди его голос.

— Потерпишь, — не нахожу убедительным данный аргумент, прикрываю глаза вновь. Мне вот очень удобно на нём лежать.

— А ещё у меня душ есть, — не унимается сосед.

— На что намёк? — опять выныриваю из дрёмы.

— На то, чтобы трахнуть тебя в душе.

Я окончательно просыпаюсь, приподнимаю голову, подозрительно смотрю в его косматое лицо. Под всей этой растительностью, и не поймёшь, шутит ли он. Только глаза синие сверкают. Надо же, столько общались, если можно так сказать, а цвет глаз лишь сейчас рассмотрела.

— Евгений Медведьевич, — вкрадчиво начинаю я, и при этом пытаюсь отползать, но там без особого успеха, на этой перине, где лёг, там и остался, — ты, откуда такой деятельный?

— Я, Язва Леонидовна, из тех ворот, откуда весь народ, — не остаётся, он в долгу. — Пошли, Марусь, не могу на этом облаке спать.

— Так, ты вроде и спать-то не собираешься. И вообще, зачем тебе я? Иди, а у меня отсыпной.

— Не, — Женя кладёт мне на плечи тяжёлую руку, притягивая обратно на свою грудь, — я теперь без сисек твоих и жопы не засну.

— Ловко ты меня охарактеризовал, — фыркаю рассерженно, сдвинуться только с места невозможно. — На сегодня мои сиськи и жопа недоступны.

— Я подожду, — не отстаёт он.

— Отвали, Жень, серьёзно.

— Я тоже серьёзно, Марусь, — он поднимается с кровати и натягивает штаны, оборачивается. — Голой через двор пронесу, — грозит.

— Да, отстань, пожалуйста, — у меня нет никакого желания, куда-то тащится, пусть это и соседний дом.

— Окей, я понял тебя, — кивает и, накинув свою футболку, возвращается к кровати и без слов взваливает меня на плечо, голой задницей кверху.

— Женя! — верещу я, поздно понимая, насколько он был серьёзен в своих обещаниях.

— Я говорил, — припечатывает пятернёй по ягодице.

— Ты дурак! Отпусти, сейчас же, — пытаюсь вывернуться, но этот медведь непробиваемый, держит так крепко, да и, честно говоря, больно давит плечом мне в живот.

— Мы, по-моему, ещё до рта твоего пакостного, сегодня, не добрались. Рискуешь нарваться на минет, Марусь.

— Да хрен тебе, а ни минет, — ругаюсь я, смирившись с положением, колотя его по спине.

— А могли бы спокойно одеться, ножками пройти…

Женя выходит на крыльцо, и я отчётливо всей своей обнажённой кожей чувствую всю прохладу раннего утра.

— Холодно, — жалуюсь я, повиснув смиренно на его плече.

— Щас согрею, — обещает он, шагая через мой заросший двор.

— Ты же сказал, спать будем.

— Это было условие для послушных девочек, но ты же не такая, Марусь. Я как знал…

Он вдруг останавливается.

— Доброе утро, Жень, — говорит кто-то третий. И этот третий — женщина.

— Нин, а ты чего здесь? — спрашивает Женя.

А я начинаю яростно выбираться из рук Медведьевича. Он опускает меня на землю и задвигает за спину. Прижимаюсь к нему, чтобы максимально прикрыться, хотя уже, наверное, поздно, тот ракурс, которым я предстала перед незваной гостьей, не оставляет простора для фантазии.

Выглядываю из-за плеча Жени.

Темноволосая, молодая женщина. Симпатичная. Немного замученная, что ли. Лицо бледновато, осунувшееся, и худая, стоит, в тонкую кофту кутается, а так вполне ничего.

Она сверлит своими большими карими глазами меня.

— Здравствуйте, — улыбается как-то истерично. Губы дрожат.

Я прячусь за плечо Жени, вцепившись в его футболку.

— Нин…

— Что это твои потаскухи, такие невежливые, — ехидно вставляет она.

— Что? — возмущённо вылезаю из-за медведя, позабыв о своей наготе.

— О, смотри, заговорила, — продолжила она тем же голоском, — видимо, своё имя признала.

— Нин, заканчивай, — Женя скидывает футболку и отдаёт мне.

Справляюсь я быстро. Бросив на меня короткий взгляд и убедившись, что я одета, он идёт навстречу этой Нине.

— Ты зачем пришла? — строго спрашивает он, пытаясь ухватить её под локоть.

— О, ну прости, я же не знала, что ты потаскуху себе нашёл, — не даётся ему она и пятится.

— Нин, давай потом поговорим…

— Давай, — истерично смеётся, бегая взглядом. То на меня смотрит, то к Медведьевичу возвращаясь. — Расскажешь, что умеет эта шлюха, чего не умею я.

— Заканчивай, — рычит медведь, пытаясь поймать её, и бросает на меня виноватый взгляд.

А я стою и обтекаю.

Да, вот потаскухой я ещё не была. Вот же любвеобильный медведь!