Мой первый встречный: случайная жена зельевара (СИ)

Глава 11

За завтраком я решила окончательно отвергнуть все диеты: взяла хорошую порцию яичницы, три жареных колбаски и целое озеро печеных помидоров с фасолью и шампиньонами. Студенты, которые сидели за столами, ели так, словно до обеда еще несколько исторических эпох, и я последовала их примеру.

— Все получилось, — негромко произнес Пинкипейн. Сегодня троллийская зелень его глаз была насыщенной и густой: он решил не маскироваться, чтобы Абернати ничего не заподозрил.

— Лунные лисы теперь в безопасности, — сказал Кассиан. — В относительной, конечно. — Знаете, я готов каждый день варить такое зелье, чтобы скрыть ребят и от Абернати, и от убийцы.

— Если убийца в академии, то он уже знает результаты, — заметила госпожа Анвен. — Больше ему тут нечего делать.

— Думаете, он теперь уедет? — предположил Пинкипейн. — Опасно! Особенно, если это кто-то из преподавателей с годовым контрактом. Будет спокойно работать дальше, только и всего.

— А если у него другой способ различения? — спросила я. — Не по крови, а как-то еще? Тогда наш фокус его не обманул.

— О каких это фокусах вы говорите?

Оливия подошла, держа в руке блюдо, на котором не было ничего, кроме свежих овощей. Да, такая стройность стана достигается только значительными усилиями, почти пытками.

— Вспомнила, как в прошлом году ходила на ярмарку с однокурсницами, — ответила я. — Фокусник вынул голубя из шляпки Мэри Дюваль.

Оливия села рядом с Пинкипейном — сегодня она была спокойная, какая-то смущенная и присмиревшая. Я хотела надеяться, что внебрачная дочь государя уже собирает вещи.

— Как это мило. Ярмарочные фокусы, простота души и ума, — тонко улыбнулась Оливия. — Как вы считаете, почему в академии не нашлось ни одной лунной лисы? Чисто статистически это невозможно. Лисы существуют, в них много магии, они будут учиться в академии! Но тут ни одной нет. Не замешан ли здесь тоже какой-нибудь фокус?

Я старательно разрезала колбаску на куски, не глядя по сторонам. Пинкипейн пожал плечами.

— Может, они есть в других академиях? Например, у Донжевальда?

Оливия презрительно фыркнула.

— Хотите сказать, что у Донжевальда академия? Это позор магической науки, он обещает выучить вас чарам, даже если вы полностью лишены способностей! И все это прекрасно понимают. Нет, тут дело нечисто. Ректор сейчас остынет и будет искать новые способы обнаружить лису.

Госпожа Анвен нахмурилась.

— Какие еще способы? Сделать вскрытие наживую? Посмотреть на их внутренние органы?

Оливия пожала плечами.

— Понятия не имею. Будем сидеть за книгами многовековой давности, думать. Наверняка ведь что-то осталось, надо лишь оживить память древних времен.

Мы с Кассианом все-таки переглянулись. Да, в старинных книгах наверняка есть какая-то зацепка. Распознающие чары не работают на тех, кто привит от оспы, но мало ли — вдруг найдется какая-нибудь деталь, вроде серебряной крови в лунном свете?

Мы помогли лунным лисам, но они все равно в опасности. И защищать их надо не только от Абернати и Оливии, но и от убийцы.

— Кажется, я кое-что придумал, — негромко сказал Кассиан, когда мы поднимались в лабораторию. Сегодня четыре пары, и зелья нам предстоит варить очень сложные. — На базе варева, которое готовил для Шеймуса.

— Хорошо, — кивнула я. — Поговорим тогда вечером.

Первая и вторая пары были отданы первокурсникам. Ребята в белых халатах, которые поднялись из-за столов, приветствуя нас, выглядели встревоженными. Кассиан закрыл двери, кивнул, разрешая студентам садиться, и я принесла на его стол коробку с пузырьками. На белой крышке стояла печать с драконом: обращаться осторожно.

— Итак, осень в разгаре, и сегодня мы приготовим зелье, которое поможет вам избавиться от кашля, — произнес Кассиан, и палочка мела побежала по доске за его спиной. — На ваших столах вот такие коробки: вы можете купить их в любой аптеке и приготовить зелье самостоятельно. Но есть пара нюансов.

Три малых меры светлячковой пыли, большая мера меда для смягчения вкуса, две больших меры родниковой воды — Кассиан вынул коробочку из коробки, показал студентам и произнес:

— В принципе, в этом зелье допустимы любые белые цветы. Но! Их обязательно нужно обработать дымом пиориуса, а об этом в аптеках не говорят.

Студенты переглянулись, и невысокий рыжеволосый паренек заметил:

— Конечно, не говорят. Вот купил я такую коробку, ничего сварить не смог и все равно пошел к аптекарю за зельем.

— Совершенно верно, — согласился Кассиан. — Эта коробка в каком-то смысле игрушка. Но я научу вас, как работать с ней правильно.

Он поставил котел на малый огонь и, пока вода не закипела, принес медово-золотую палочку пиориуса и поджег. По лаборатории заструился сладковатый дымок; Кассиан ловко вытряхнул лепестки в прозрачную чашу, начал водить над ними палочкой, и их белизна постепенно наполнилась золотом.

— Видите? — спросил Кассиан. — Теперь цветы можно использовать в зелье от кашля. А до этого они просто приятно пахнут, не больше.

Лепестки отправились в закипевшую воду — ровно две минуты Кассиан размешивал зелье, потом добавил в него мед и светлячковую пыль, и по лаборатории поплыл густой запах липового цвета, словно из осени мы перенеслись в июнь. Когда запах растаял, Кассиан аккуратно отфильтровал загустевшее зелье, потом перелил его в банку и произнес:

— Вот и все! Пиориус также продается в аптеках, но его секрет аптекари не раскрывают. Теперь вы его знаете. Берите ваши коробки, подходите к котлам. На второй паре у нас Кошачий коготок — простое, но эффективное зелье от мелких царапин и ссадин. За работу!

Все первокурсники справились с зельем и получили несколько пузырьков отличного средства от кашля и стройную колонку пятерок в журнал. На перемене заглянул Пинкипейн — подошел к нам и негромко сказал:

— Абернати рвет и мечет. Понимает, что тут дело нечисто, но доказательств у него нет. Собирается в Королевский архив, поднимать все документы по лунным лисам.

— И откуда ты только все это знаешь? — поинтересовался Кассиан. Пинкипейн ослепительно улыбнулся.

— Заходил в ректорат, к Милли, — ответил он. — Она как раз оформляла запрос на допуск в архив, а я спросил, для чего. Потом Абернати вышел, назвал меня троллийской грязью и велел не лезть к его секретарше даже по работе.

— Ты теперь с Милли? — поинтересовался Кассиан. — Уже устал считать твоих поклонниц, честно говоря.

В улыбке Пинкипейна мелькнула печаль.

— Тоже считаешь, что мне пора остепениться? — спросил он, крутя в пальцах галтованный сердолик: медовый свет этого камня нужен для того, чтобы усилить Кошачий коготок. — Нет, на мне мой род и закончится. Незачем подвергать кого-то моим горестям.

Я прекрасно его понимала. Нет ничего приятного в том, что тебя оценивают по далекому предку, а не по твоим делам.

— Жизнь меняется, — заметил Кассиан. — Далеко не все такие, как Оливия и Абернати.

— Верно, — не стал спорить Пинкипейн. — Но таких, как они, достаточно, чтобы…

Он вдруг осекся. Дотронулся до виска, опустил руку и вдруг рухнул на пол, потеряв сознание.

Студенты, которые рассматривали коробки со всем необходимым для создания Кошачьего коготка, дружно ахнули. Кто-то из девушек бросился было помогать, но Кассиан махнул рукой: не мешайте! Мы склонились над Пинкипейном, Кассиан похлопал его по щекам и поднес к носу пузырек с нюхательными солями.

— Дружище, ты чего это? — спросил он, когда Пинкипейн открыл глаза. — Ну-ка, нюхай! Сейчас станет легче.

Один из парней открыл окно, впуская в лабораторию сырой осенний ветер. Кассиан помог Пинкипейну сесть; тот провел ладонями по лицу и снова начал клониться в сторону.

— Давайте доктора позовем, — предложила одна из девочек, глядя на Пинкипейна с нескрываемым сочувствием и теплом. Кассиан кивнул и снова принялся водить пузырьком с солями у него под носом.

— Неужели забор крови натощак так повлиял? — спросила я. — Мы же потом позавтракали.

Голова Пинкипейна безжизненно свесилась к левому плечу, и он хрипло пробормотал что-то невнятное. В лабораторию вбежал доктор с саквояжем в руках — присел рядом с пациентом, оценил его состояние и вынул золотистый кристаллик.

— Эх, слаб народ, — произнес Даблгласс. — То вы с супругой у меня под наблюдением, теперь еще вот это…

Он прижал кристаллик к виску Пинкипейна, и я увидела, что по коже биолога расползается тоненькая темная сетка, похожая на паутинку. Когда кристаллик уткнулся в нее, послышалось недовольное шипение, словно недуг сопротивлялся исцелению.

— Лихорадка гван, — сухо отрапортовал доктор Даблгласс. — Она спокойно спит в организме, но проявляется на фоне кровопотери. Вот, пожалуйста!

Кассиан нахмурился.

— Хотите сказать, что все это из-за забора крови?

Доктор только плечами пожал.

— Получается, что так. Одолжи мне пару ребят покрепче, понесем этого бедолагу в больничное крыло, — он обернулся на студентов, которые сейчас были похожи на стайку воробушков, дрожащих от страха. — Ну что, дети, на этой неделе вы точно без введения в общую биологию.

В лаборатории всегда есть носилки для тех, кто может пострадать от взрыва или отравления — Пинкипейна, который едва пришел в сознание и бормотал что-то неразборчивое, уложили на них, и двое парней понесли его в больничное крыло. Кассиан пошел сопровождать друга, а я осталась с ребятами: Кошачий коготок был простым зельем, и я вполне могла с ним справиться и без Кассиана.

— Итак, Кошачий коготок. Ускоряет заживление мелких ран, порезов и кровоподтеков в два-три раза. Нам понадобится пять средних листьев алоэ, малая мера порошка корня окопника, три больших меры дождевой воды и две малых меры луары. Ставим котел на слабый огонь!

Студенты дружно сделали, что было велено. Я отправила несколько сушеных корней окопника в каменную ступку и принялась работать пестиком.

— А с господином Пинкипейном все будет хорошо? — спросила хорошенькая девушка с испуганными голубыми глазами. Я кивнула.

— Разумеется! Доктор Даблгласс профессионал, он поднимет его на ноги. Не волнуйтесь, скоро вы встретитесь на лекции по биологии.

Девушка вздохнула так, словно хотела бы встретиться с Пинкипейном не на лекции, а где-то в более романтичном месте, и студенты дружно взялись за пестики и ступки.

Вернулся Кассиан — я подошла к нему и негромко спросила:

— Ну как он там?

— Да, это лихорадка гван во всей красе, — мрачно ответил зельевар. — Доктор Даблгласс дал ему все лекарства, но он так еще толком и не пришел в себя.

Я испуганно посмотрела на Кассиана и спросила:

— Неужели это может быть от забора крови? Ты ведь взял совсем немного!

— Не знаю, не знаю, — покачал головой Кассиан. — Лихорадка вспыхнула так, словно у него уже была какая-то болезнь крови. Или ее взяли намного больше, чем взял я.

На большой перемене мы отправились в больничное крыло. Возле белых дверей уже толпились девушки с цветами и фруктами, и доктор Даблгласс выглянул в коридор и сердито сказал:

— Куда вы с цветами, барышни? Рано, он еще не умер!

Девушки смущенно опустили свои букетики, а Кассиан заметил:

— Ну и юмор у вас, доктор. Прямо мороз по коже.

— Какие все нежные, словами не передать, — буркнул доктор и приказал: — Все подарки кладем вон туда, в корзину. Я все передам. И топтаться здесь незачем, лихорадка гван передается воздушно-капельным путем!

Поклонниц Пинкипейна как ветром сдуло. Мы вошли в больничное крыло, и доктор сказал:

— Вообще она передается через укус комара гван. Но очень уж мне их девичьи писки-визги под дверью надоели.

Пинкипейн лежал на койке и, казалось, спал, но открыл глаза, услышав наши шаги, и на его губах появилась слабая улыбка. Кассиан присел на стул, ободряюще похлопал друга по руке.

— Как самочувствие? — спросил он.

— Лучше, чем было, но хуже, чем будет, — философски произнес Пинкипейн, и я обрадовалась: если у человека есть силы на юмор и философию, значит, он обязательно пойдет на поправку. — Летом я был на островах Шайзин… наверно, там ко мне и прицепилась эта дрянь.

Лицо его было бледным, черты заострились, троллийская зелень в глазах сияла болезненно и ярко. У меня сердце сжалось от печали и сочувствия.

— Ничего, поправишься, — спокойно и уверенно пообещал Кассиан. — Я сварю тебе хорошее зелье, через неделю приема уже будешь читать лекции и улыбаться барышням.

— Ну если только ради барышень, — откликнулся Пинкипейн, и в это время дверь в больничное крыло распахнулась с таким грохотом, словно ей дали пинка.

Абернати ворвался внутрь с неотвратимостью идущего шторма. Громилы, которые защищали его в день отставки ректора Эндрю, топали сзади, и Кассиан встал так, словно хотел закрыть собой друга.

— Ну конечно! — пророкотал Абернати, останавливаясь в благоразумном отдалении. — Троллийская дрянь тут еще и с заразой! Ребята, берите его и выкидывайте из академии. У меня тут и так полно проблем, еще и троллей с их чумой недоставало.

Услышав о том, что его пациента выбрасывают на улицу, доктор Даблгласс встал перед Абернати с таким видом, словно собирался выбросить его и не обращал внимания на помехи.

— Вы в уме? — спросил доктор. — Это мой пациент! Это ваш преподаватель! Я не позволю!

— Это моя академия! — напомнил Абернати. — И я здесь распоряжаюсь. Троллийской мрази тут не будет.

— Где ж ему лечиться? — возмутился Кассиан. Абернати обернулся к нему и выплюнул:

— Да мне насрать. В больнице для нищих. В канаве. Чумных троллей тут не будет. Я отвечаю за академию и студентов и не могу подвергнуть их…

— Он не заразен! — воскликнул доктор. — Лихорадка гван передается только через комариный укус! Вы! — он обернулся к громилам, которые шагнули было к койке Пинкипейна. — Не трогайте его! Я запрещаю!

Громилы замерли, настолько решительно и властно говорил доктор, но Абернати этим было не пронять. Он хотел избавиться от Пинкипейна с самого начала и не собирался упускать случай.

— Что ты тут можешь запрещать, докторишка? — процедил он. — Хочешь сам вылететь вместе с ним? Изволь, я это устрою. Подберу нового академического врача, за забором очередь таких, как ты!

Доктор Даблгласс вздохнул. Снял перчатки, небрежно бросил их на пол.

— Извольте. Я подаю в отставку и немедленно пишу письмо в министерства. Вы отказываете тяжело больному сотруднику в медицинской помощи, и я вас засужу!

Ноздри Абернати дрогнули, словно он не ожидал отпора и сейчас был потрясен до глубины души.

— Я тоже подаю в отставку, — поддержал доктора Кассиан. — Наверняка за забором у вас очередь зельеваров, которые так и бегут с вами поработать.

— И я тоже, — послышался голос госпожи Анвен: мы и не заметили, как она вошла в больничное крыло. Сейчас она стояла прямая, как туго натянутая тетива, скрестив руки на груди и глядя на Абернати с нескрываемым презрением. — И не сомневаюсь, что остальной коллектив нас поддержит. А полное увольнение педагогического и руководящего состава академии — это повод министерства обвинить ректора в утрате доверия и навсегда запретить занимать эту должность.

Отчеканив это, госпожа Анвен уставилась на Абернати с таким довольным видом, словно сегодня было Рождество, и она получила самый желанный подарок.

Некоторое время Абернати смотрел на нас с такой яростью, будто хотел исторгнуть драконье пламя и обратить всех в пепел. Потом он как-то вздрогнул и обмяк, словно из него вытащили стержень и лишили опоры. Ректор махнул рукой и бросил:

— Ладно, хрен с вами. Пусть лечится.

Развернувшись, он пошел к выходу и только тогда, когда Абернати со своими громилами покинул больничное крыло, мы все поняли, что сумели его победить и отстояли коллегу и друга. Госпожа Анвен радостно вздохнула и вдруг воскликнула с девической энергией и задором:

— Так тебе, драконище лысый! Не на тех напал!

И мы рассмеялись так заливисто и звонко, что от той злобы и тьмы, которая пришла сюда с Абернати, не осталось и следа.

— Нет, ну если он действительно думал, что мы позволим вот так взять и изгнать нашего коллегу, товарища, то он, простите, набитый дурак! А как говорила моя прабабушка, дурака и в церкви бьют!

Мы с Кассианом кивнули, соглашаясь, и госпожа Анвен широко улыбнулась. Не думала я, что она такая бунтарка — и как же это хорошо для академии! После того, как Абернати выбежал из больничного крыла, она написала письмо в министерство обо всем, что случилось. Я понимала, что это, конечно, не избавит нас от Абернати — но капля камень точит. Когда таких писем будет десять, на него посмотрят совсем другими глазами.

— Так что я надеюсь, он поутихнет. И больше не станет кричать об увольнении настоящего профессионала, — госпожа Анвен церемонно подняла бокал с яблочным соком. — Да, у Пинкипейна троллийские корни, но мы давно привыкли оценивать людей по их делам. А дела его самые достойные.

Мы согласились. Сейчас за ужином, когда мы отвоевали коллегу и друга у дракона, стало будто бы даже легче дышать. Мы все были не просто винтиками в механизме, который крутят чужие руки — и хорошо, что Абернати это тоже понял.

— Он продолжит искать лунных лис, — негромко произнес Кассиан, разглядывая студентов за столами. Сегодня на ужин был пастуший пирог из картофеля и мяса и овощной салат — все сытное, вкусное, ребята ели за обе щеки, только приюжанка, влюбленная в несчастного Шеймуса, так и не притронулась к содержимому своей тарелки.

— Увы, — вздохнул Аликан, поддевая вилкой кусочек пирога. — В анализ крови он не поверил. Да, это сбило его с толку, но… Посмотрим, что там найдется в Королевском архиве.

— Мы можем защитить наших ребят, пусть временно, — от веселого восторга госпожи Анвен не осталось и следа. — Но лунных лис не перестанут искать. И убийца здесь, в академии. И у него свой способ, который мы пока так и не обнаружили. Лорнет Оливии это все-таки немного другая вещь.

— К тому же, я не думаю, что она вот так возьмет и отбросит приказ отца ради своих целей, — сказал Кассиан. — Лишний раз проявить себя перед его величеством и натянуть нос Абернати… она не убивала бы Шеймуса, а тащила его к отцу.

С этим нельзя было не согласиться. Мы негромко обсуждали события в академии до конца ужина, но так и не пришли к каким-то общим выводам. Потом, когда мы с Кассианом уже вошли в нашу комнату, он вдруг заметил:

— Мы ведь так и не понимаем его мотив. Зачем ему кровь лунной лисы? Как элемент исцеляющего зелья? Но мы бы знали, если б в академии был кто-то с тяжелой болезнью.

— Мой Троллийский недуг, — усмехнулся Кассиан. — Но даю тебе слово, я не убийца.

Мог бы и не говорить — я никогда не поверила бы, что Кассиан способен причить кому-то зло. Узор на ковре поменялся вместе с фазой луны; я задумчиво посмотрела на него и спросила:

— Зелье невидимости? Или избавление от порчи? Помнишь, ты говорил, что Пинкипейн справился с любовным проклятием?

— Говорил, — рассмеялся Кассиан. — Но любовные проклятия все-таки не такая штука, для которой нужна кровь лунной лисы. Их можно снять зельем дурбаган. Три капли слезы лебедя, малая мера порошка из корня мандрагоры и белая роза, которая расцвела в полнолуние.

Я кивнула и вспомнила, что в колледже Септимуса Франка никогда не было белых роз — слишком дорогой товар. Зелье дурбаган мы изучали только в теории. Кассиан поставил чайник на огонь, я прошла к окну и, глядя на тьму, которая окутала сад, предположила:

— А если ему нужен голем? Легендарный помощник, который никогда не слабеет и не устает?

— Голема придется показать в академии, — откликнулся Кассиан. — Его не скроешь от людей.

Он достал с полки чашки и вдруг сказал совсем другим тоном, теплым и мечтательным:

— И что мы все говорим о преступлениях и мотивах убийцы? Я бы предпочел вернуться к тому, на чем мы вчера остановились.

Я отвернулась от окна, чувствуя, как на щеках проступает румянец. Мне вдруг сделалось холодно, но за этим холодом горел огонь — куда там драконьему пламени.

Мы и правда говорили не о том. Никто не знал, сколько времени нам отпущено — убийца искал лунных лис, Абернати был в ярости, понимая, что его обманули, но не зная, кто именно и как это сделал. Рано или поздно он догадается о зелье, и тогда нам несдобровать… но Кассиан смотрел на меня, и все остальное лишалось смысла. Становилось ненужным и глупым.

Неправильным.

Лишним.

…У Кассиана были сильные и одновременно очень нежные пальцы — когда они скользнули по моему телу, я вдруг почувствовала себя очень важным ингредиентом зелья. Того зелья, которое сплавляет двоих в единое существо.

Губы горели от поцелуев. Там, где Кассиан прикасался ко мне, кожу охватывало огнем, но он не жег и не ранил, а окутывал теплом, на которое каждая струна моей души отзывалась музыкой. Я закусывала губу, чтобы не кричать, и все-таки не в силах была удержать крик.

Двое становились одним, ведомые тем, что наверно и было любовью. Без красивых книжных слов, без обещаний и клятв — просто движимые тем глубинным ритмом, который сплавлял навсегда, так, чтобы никто не смог разделить и разлучить.

И потом, лежа в объятиях Кассиана, я думала, что все это навсегда. Наша нежность и тепло, наша любовь, которая вдруг взяла и соединила первых встречных так, чтобы больше никогда не уйти.

Тогда я еще не знала, что уйду от него сразу же, как только часы пробьют полночь.