Мой первый встречный: случайная жена зельевара (СИ)

Глава 12

Мне приснился какой-то странный сон, очень невнятный и тревожный. Вроде бы я бежала куда-то босиком по лестнице, ступни леденели, и ночная сорочка не защищала от осеннего холода.

Кажется, я была в академии. Вот знакомая статуя Просперо Андроникуса, вот широкая лестница… куда же я так спешу, словно от меня зависит что-то очень важное, и я ни в коем случае не должна опоздать.

Нет, это все-таки не академия. Я не знала этих коридоров и лестниц, никогда не бывала в этом темном здании с неровными старинными стенами. И запаха этого не чувствовала — он, дикий и резкий, разрывал ноздри, не давая дышать.

Так пах хищник. Огромный древний хищник, для которого люди были добычей. Пищей, лакомой пищей.

Усилием воли я вырвалась из сна — стряхнула с себя призрачное видение пугающего незнакомого места, поняла, что стою босиком на полу.

Я стала ходить во сне? Такое иногда случается, когда магический фон, окружающий человека, слишком силен. Люди выходят из спален и бредут куда-то, ведомые луной и чарами. Надо будет сказать Кассиану, чтобы приготовил для меня зелье. Не хочу я просыпаться вот так, неизвестно где.

Посмотрев по сторонам, я поняла, что нахожусь в какой-то аудитории, из которой вынесли почти всю мебель. Осталось несколько рабочих столов, доска, исписанная мелом в несколько слоев, да большая установка на преподавательском столе — щетинились коготками бесчисленные металлические лапки, в колбах переливалась красноватая жидкость, в которой вспыхивали изумрудные искры…

Стоп. Если это какой-то заброшенный класс, то почему установка работает?

По стене скользнула тень — громадная, горбатая, жуткая. Один ее вид вызвал во мне тот трепет, который заставляет кролика в ужасе замереть перед змеей или волком. Тень проплыла мимо, содрогнулась, рассыпаясь на лохмотья, и я увидела…

— Господи, — выдохнула я, прижав руку к груди. — Как же ты меня напугал!

— Прости, — хрипло произнес Пинкипейн. — Но чем скорее я задавлю эту гадость в себе, тем лучше.

Он прошел к преподавательскому столу, и я заметила на нем узкий ящик с инструментами. Пинкипейн щелкнул замком, открыл крышку — я никогда не видела такого количества скальпелей.

— И что ты собираешься делать? — спросила я и не узнала своего голоса, испуганного и осипшего. Пинкипейн ободряюще улыбнулся, и троллийская зелень его глаз вспыхнула особенно ярко.

— Я знал, что у меня лихорадка гван, — сказал он. — Подцепил ее на юге… впрочем, неважно. Она спала, все было в порядке, — Пинкипейн вдруг улыбнулся совершенно безумной улыбкой, настолько чужой на его привлекательном лице, что я едва не рухнула в обморок от ужаса. — Кто бы мог подумать, что маленький забор крови после переливания ее оживит.

— Не понимаю, о чем ты, — прошептала я. — Какое переливание?

Пинкипейн кивнул в сторону своей установки, и красноватая жидкость в колбах забурлила с утроенной силой.

— Крови лунной лисы, — дружелюбно объяснил он. — Если наполнить ею вены, она сможет изменить суть живого существа.

Я прижала пальцы к губам. Глаза жгло — казалось, я никогда не смогу их закрыть. Пинкипейн смотрел так, словно я была его лучшим другом и просто не могла оставить его в беде.

— Не понимаю, о чем ты, — повторила я. Пинкипейн вздохнул. Снисходительно посмотрел на меня.

— Во время одной из поездок я нашел даже не документ, обрывок документа. Рассказ о принцессе, которую поразило проклятие: девушка превратилась в немыслимое чудовище, король-отец погрузился в горе и траур, но тут пришел на помощь местный чародей. Он сказал, что если кровь лунной лисы наполнит жилы девушки, то она снова станет человеком.

Он осторожно пощелкал по одной из колб. Улыбнулся.

— И тогда я подумал: вот оно! Вот то, что сделает меня человеком. Изгонит навсегда мою троллийскую суть. Это был шанс, дорогая Флер, и я не собирался его упускать.

Я смотрела на Пинкипейна, и в голове крутилось только одно: он безумен, безумен. Это какой-то бред, он болен, он не может на самом деле думать вот так!

— И это ты обескровил Кайлу, — прошептала я.

Ну скажи, скажи, что это не так! Пусть все это окажется страшным сном — я проснусь в объятиях Кассиана и вздохну с облегчением. Но Пинкипейн мягко усмехнулся и кивнул.

— Да. Обескровил, просидел всю ночь с установкой, но крови одной лисы оказалось мало. С заклинанием Конверсо я тогда вас обманул, признаю. Его не существует.

— И ты убил Шеймуса, — пробормотала я. Пинкипейн кивнул с нескрываемой горечью.

— Верно. И вроде бы все получилось, но вмешался этот дурацкий забор крови, который оживил лихорадку! Я так и не смог ее изгнать, она сидит намного глубже, но с ней можно жить.

— С троллийской кровью тоже можно, — сказала я. — Ты ведь хороший человек. Тебя уважают.

Пинкипейн устало усмехнулся.

— И плюнут мне вслед, как только ветер переменится. И от уважения не останется и следа. Я слишком давно это понял, Флер. И устал так жить. Мне хочется наконец-то стать человеком, а не троллем. Просто обычным человеком. Осталось совсем немного. Кровь всего одной лунной лисички — и конец. Понимаешь, о чем я говорю?

Нет, я не понимала. Душа отказывалась это принимать.

— Ты не можешь быть убийцей, — сказала я, с отчаянной горечью понимая, насколько глупо и наивно сейчас звучат мои слова, но все-таки повторила: — Ты ведь хороший человек.

Ну конечно. Все убийцы такими и выглядят — хорошими людьми, которым можно доверять. И только потом, когда нож вонзается в спину, ты понимаешь, насколько ошибался.

— Да, — кивнул Пинкипейн. — Я и хочу быть хорошим человеком. Человеком, а не чудовищем. Не бойся, Флер, больно не будет. Я не хочу никого мучить.

Мысль о том, что я сейчас умру, заслонила даже жуткое открытие: я лунная лиса. Таинственное и редкое существо, за которым ведется охота. Я не человек, я диковинное порождение магического мира — и скоро все будет кончено.

— Как ты узнал? — спросила я. — У тебя есть такой же лорнет, как у Оливии?

Пинкипейн усмехнулся. Выразительно дотронулся кончиком пальца до правого века.

— У меня есть мои глаза. Тролли порождение предвечной тьмы, и даже если в тебе хоть капля их крови, ты сможешь видеть чужие тайны. Над головой лунной лисы я вижу маленькое серебристое облачко. У тебя оно есть. А лорнет Оливии… да, он напичкан артефактами, но я просто подбросил его вам, чтобы как можно дольше отвлекать от себя.

— И как же ты меня выманил из комнаты?

Усмешка Пинкипейна стала мягче.

— Есть несколько заклинаний для подчинения, — ответил он. — Кассиан спит… а когда проснется, его ждет горький сюрприз.

— Не надо, — прошептала я, понимая, что умолять бесполезно. Пинкипейн одержим. Он на все пойдет, чтобы добиться своей цели. Если моей крови окажется мало, он убьет другую лунную лису — но никто и никогда больше не назовет его троллем.

Он хотел жить нормально. Не ждать, когда очередной ректор выкинет его из академии. Не бояться.

— Прости, Флер, — произнес Пинкипейн с искренним сочувствием и печалью. — Но у меня нет другого выхода.

Не знаю, чего он ждал, но я не собиралась стоять возле этой жуткой установки, как жертвенная овца. Когда он молниеносным движением выхватил из крепления один из скальпелей, я рванула к выходу — дверь была приоткрыта, я бросилась туда, к черному провалу, и шею вдруг обожгло чем-то горячим, словно ее оплел один из хвостов невидимой плети.

Меня дернуло назад, и рот наполнился кровью. Нет, нет, нет, повторяла я, вцепившись в шею и пытаясь ослабить захват, но пальцы лишь скользили по коже. Боль нарастала, помрачая разум. Мелькнула картинка — вот Кассиан входит в кабинет и замирает на пороге, глядя на меня. Его глаза расширяются, лицо сминается гримасой боли и скорби…

Ноги подкосились. Колени уткнулись в пол, все поплыло перед глазами, а в ушах поднялся шум. Вот и все. Вот и…

— Какого хрена?

Этот рык я узнала бы из тысячи — но что здесь делает Абернати?!

Захват ослаб — я рухнула на пол, поползла вперед, жадно хватая ртом воздух и не в силах надышаться им. Мир еще раз качнулся и обрел равновесие; Абернати грубо подхватил меня под руку, поставил на ноги и оттолкнул в сторону. Я привалилась к стене и сползла по ней на пол.

Надо было бежать отсюда. Звать на помощь. Но я и дышала-то сейчас с трудом.

— Ты что творишь, падаль троллийская? — растерянно произнес он, но эта растерянность не помешала ему тряхнуть руками, оживляя боевое заклинание. Руки ректора окутали потоки пламени, сгущаясь в огненные шары, и Пинкипейн сокрушенно покачал головой.

— Ну как же вы некстати, — вздохнул он. — Вами я хотел заняться позже.

— Чего? — не понял Абернати. Шагнул было к Пинкипейну, но тот небрежно провел пальцами по воздуху, и пылающие шары съежились, уменьшаясь в несколько раз.

— Того, — улыбнулся Пинкипейн. — Ты тоже…

Он не успел договорить — Абернати бросил один из своих шаров. Пинкипейн успел увернуться, но шар все-таки прокатился по его плечу. Ректор тотчас же швырнул второй — не просто, а по-особому, с вывертом. Шар с гудением полетел к Пинкипейну, тот увернулся снова, и шар угодил в установку.

Хлопнуло! Треснуло! Посыпались колбы, расплескивая содержимое, и в кабинете повис густой запах бойни.

Пинкипейн замер, словно это ударили в него. Протянул дрожащую руку, дотронулся до одного из безжизненно обвисших держателей — и перевел взгляд на ректора. В его глазах сейчас плескалась такая ярость, что перед ней и дракон отступил бы.

И Абернати попятился! Он спасовал перед этой чистой беспримесной злобой!

— Ты… — начал было он, и в это время прямо над моей головой что-то очень громко хлопнуло.

Пинкипейн содрогнулся всем телом. Схватился за плечо — сквозь пальцы заструилась кровь, и сейчас, когда в кабинет проникал лунный свет, я видела в ней серебряные ручейки.

Кассиан опустил пистолет. Я сумела-таки подняться на ноги — он прижал меня к себе так, словно хотел никогда не отпускать.

— Проснулся, а тебя нет рядом, — объяснил он. Сердце его билось быстро-быстро, будто Кассиан бежал со всех ног. — Запустил поисковое заклинание, бросил маячок полиции…

— Хрен с ними, с заклинаниями! — заорал Абернати. — Тролль рехнулся!

Тяжело дыша, Пинкипейн проковылял мимо рабочего стола, и я замерла в ужасе. Кассиан не опускал пистолета — Пинкипейн смотрел в черноту дула, и взгляд его был растерянным и усталым.

Он так долго, так отчаянно пытался стать человеком, но потерпел поражение.

Потому что людьми нас делает не кровь, а наши поступки. И он все разрушил сам.

Я не могла не смотреть на него — сломанного, разоблаченного, но не сдающегося до последнего.

— Я не тролль, — негромко, но твердо произнес Пинкипейн. Качнулся, пытаясь удержаться на ногах, оперся о столешницу. Все это время он двигался и действовал на чистом упрямстве — лихорадка брала свое, и я с искренним сочувствием, таким странным и неуместным сейчас, подумала: ему бы лежать в больничном крыле, под наблюдением доктора Даблгласса. Ему бы жить.

Я не могла жалеть человека, который собирался убить меня — и все-таки жалела.

В кабинет влетела Оливия — запыхавшаяся, в пеньюаре поверх ночной рубашки. Волосы были растрепаны, глаза горели, как у хищницы, которая догнала добычу — Оливия посмотрела на Кассиана с пистолетом, потом перевела взгляд на Абернати, который перебрасывал из руки в руку огненный шар, и спросила:

— Что случилось?

Ее взгляд был полон алчности — она смотрела на серебристую кровь, которая струилась по пальцам Пинкипейна и не могла оторваться.

— Он пытался убить Флоранс, — начал было Абернати, и я заметила, что его руки дрожат от волнения, которое он пытался сдержать, но все-таки не мог. Пинкипейн ослепительно улыбнулся и отчеканил:

— Он лунный лис. Забирай его, веди к королю. Проверь его кровь через пару дней, увидишь серебро.

Абернати ошарашенно посмотрел на Пинкипейна, словно не мог взять в толк, о чем он говорит — зато Оливия сориентировалась сразу же и резким движением правой руки отправила в сторону ректора густые золотые нити. Мгновение — и Абернати спеленало, словно муху в паутине. Он задергался, пытаясь освободиться, но у него ничего не вышло.

— Именем короля! — отчеканила Оливия и ухмылка победительницы, торжествующая и хищная, скривила ее губы. — Я забираю ректора до выяснения всех обстоятельств.

Я не могла не улыбнуться. Абернати так хотел найти лунных лис — что он теперь будет делать, когда сам оказался лунной лисой?

— Охренела?! — взревел он и задергался в коконе с утроенной силой. — Какая я тебе лиса?! Вон она! Вот ее надо брать!

Он указал на меня, и Кассиан сразу же встал так, чтобы заслонить собой от всех. Я не видела Оливии, но чувствовала, как она сейчас счастлива.

Она пылала торжеством и радостью, и этот жар раскалял все вокруг.

Победить соперника. Привести к государю-отцу желанную добычу. Освободить место возле Кассиана — да, тут будешь прыгать и плясать от радости. Все мечты сбылись.

— Он единственный лис в академии. Я думал, что прекрасная Флоранс тоже лисичка, но потом понял, что ошибался, — довольным тоном признался Пинкипейн. Я не выдержала, выглянула из-за спины Кассиана, и увидела, что Пинкипейн беззвучно смеется, потирая глаз. — Есть у меня способ видеть лунных лисиц, но я вам его не выдам, обойдетесь. Так что просто забирай Абернати, порадуй папочку!

— Ах ты..! — Абернати вновь задергался в золотой паутине, и над ней поплыли черные искры, а лицо пока еще ректора скривилось от боли.

— Отлично! — Оливия улыбалась, тяжело дыша, как после погони. Долгой погони, которая наконец-то завершилась — вот пойманная добыча, вот способ различения лунных лис.

Король будет счастлив. Теперь не Оливия будет кланяться законорожденным детям своего отца, а они ей. Может, в награду он даже признает ее своей дочерью.

А Пинкипейн в этот момент вдруг содрогнулся всем телом, выбрасывая заклинание, и между нами и им повисла сверкающая серебристая завеса. Коротко выругавшись, Оливия бросилась вперед, и завеса спружинила, оттолкнув ее в сторону.

— Стой! — воскликнул Кассиан, но Пинкипейн лишь усмехнулся и неуловимо быстрым движением прянул в сторону раскрытого окна и вскочил на подоконник.

Оливия охнула. Абернати затрясся в паутине с утроенной энергией, но так и не мог освободиться. Мы с Кассианом замерли, не в силах отвести взгляд от человека, который еще днем был нашим другом.

Все-таки от человека.

— Вы не понимаете, — с искренней грустью произнес Пинкипейн. — Вы ничего не понимаете.

И рухнул вниз. Я ожидала услышать крика, но он не кричал. Послышался тяжелый удар, и завеса, которая преграждала путь, рассеялась с легким хлопком.

Оливия бросилась к окну — посмотрела вниз, охнула и прижала ладонь ко рту. Снаружи донесся шум — кто-то бежал и резко остановился, словно споткнулся о невидимую преграду.

— Готов! — услышала я голос следователя Ренкинса. — Эх, твою же за ногу, не успели…

Полиция опоздала всего на несколько минут — и я сейчас радовалась этому опозданию. Приди Ренкинс вовремя, он мог бы остановить Пинкипейна — и тогда у короля был бы способ поиска лунных лис. Просто сиди и смотри на проходящих людей: даже если ты не хочешь, у владык есть множество способов тебя заставить.

И все-таки Пинкипейн не растерял силы духа и достоинства — и защитил меня и остальных лис в академии, когда понял, что все кончено. И ушел на своих условиях, а не на чужих.

Мне надо было ненавидеть и презирать его — но я не могла.

Я дотронулась до шеи, но крови не было. Пальцы скользнули по сухой и чистой коже. Кассиан обнял меня, прижимая к себе и гладя по волосам.

— Вот и все, Флер, — негромко произнес он. — Вот и все…

Утро в академии было сумрачным и тоскливым, за окном снова пошел дождь, и все, кто собрался на завтрак, сидели тихо, почти не разговаривая. Госпожа Анвен пришла в траурном платье; когда Кассиан посмотрел на нее, она вскинула руку и сказала:

— Ни слова мне не говори. Я имею право скорбеть по коллеге.

— Вообще-то он убийца, — негромко произнес Кассиан. — Это он обескровил Кайлу и Шеймуса.

Госпожа Анвен очень мрачно взглянула на него, села за стол и ответила:

— Я в курсе. Но сердце у меня все равно разрывается. Как он распознавал лунных лис?

Я лишь плечами пожала. Для всего мира Пинкипейн забрал свою тайну в могилу, спас меня и остальных лис от преследования и избавил академию от Абернати. Пусть все так и останется.

— Теперь мы никогда этого не узнаем, — вздохнул Кассиан. — Ренкинс сейчас вывозит его вещи, может быть, что-то и найдет.

— А бедная Флер? — госпожа Анвен стиснула ручку чашки. — Какого же ты натерпелась страха, девочка!

Я улыбнулась, стараясь выглядеть спокойно и уверенно, как и полагается леди. Страх, да… ноги перестали дрожать только утром, после того, как я выпила несколько зелий, сваренных Кассианом.

— Хорошо, что он ошибся и признал свою ошибку, — сказала я. — Все-таки я не лунная лиса, и слава Богу!

Я не могла не благодарить Пинкипейна за то, что он не рассказал правду. Ошибся, обознался — вот что услышала Оливия.

Она бы точно не оставила меня в покое.

— Кто бы мог подумать, что это как раз Абернати! — громким шепотом воскликнула госпожа Анвен. — Академия от него избавилась! Я, конечно, не тешу себя надеждами, что нам вернут Эндрю… но любой другой ректор будет лучше, чем этот бессовестный негодяй!

Кассиан усмехнулся.

— Его ждет самая незавидная судьба. Конечно, дом Абернати вмешается, они не позволят пустить его на опыты, но… Короли всегда получают свое, и все это прекрасно понимают. Абернати будет сидеть где-нибудь под замком и сдавать кровь для зелий по четным числам.

Госпожа Анвен поежилась.

— Но ведь Пинкипейн мог и соврать!

— Зачем бы ему? — спросил Кассиан. — Да и на пороге смерти люди обычно говорят правду.

— А во всем по-настоящему виноваты те мерзавцы, которые принижали и унижали его всю жизнь! — воскликнула госпожа Анвен, уже не стараясь говорить тише. — Он был прекрасный человек. Замечательный специалист, знаток своего дела! Но все равно его считали грязью на ботинках, потому что у него троллийский предок! Разве это справедливо?

Я лишь вздохнула. Мир вообще несправедлив. В нем могут продать девушку, словно вещь, в жены престарелому сластолюбцу. В нем есть такие, как Абернати. В нем много тьмы и зла.

Но ведь есть и хорошие люди. Честные, справедливые, достойные. Вот на них и надо опираться. Их нужно искать и любить — и как же мне повезло, что моим первым встречным мужем стал именно такой человек!

— Справедливость вообще очень редкая штука, — вздохнул Кассиан. — И, наверно, незачем ждать ее от таких, как Абернати и ему подобные. Быть справедливыми — вот все, что мы можем.

Госпожа Анвен понимающе качнула головой и вынула белоснежный носовой платочек.

— Бедный Пинкипейн! — проговорила она. — Какая потеря для академии.

Впрочем, потери как таковой и не было. Уже на следующей неделе министерство прислало нового биолога, Эше Паари — высоченного, иссиня-черного, с волосами до пояса, украшенными бесчисленными бусинами. Студенты рассказали, что когда он вошел в лекторий и оценил чужие взгляды, то весело произнес:

— Не бойтесь, я вас не съем! Хотя честно скажу, есть приходилось всякое — иногда чтобы меня не съели. Вот, например, на озерах Ванд я столкнулся с водяным драконом… а что сидим, глазами хлопаем? Тема лекции — эндемичные животные Гаранейского пояса!

Одним словом, жизнь в академии пошла своим чередом. Пару раз заезжал следователь Ренкинс; в беседе с Кассианом за чашкой чая он признался, что в вещах Пинкипейна так и не нашлось ничего, что могло бы определять лунных лис. Ни артефактов, ни каких-то зелий — ничего.

— Я тут на днях случайно пообщался с одним типом в министерстве, — сообщил Ренкинс. — Показал ему рисунки, которые мы с вами получили. И он сказал, что такие энергетические следы иногда остаются, если в человеке есть троллийская кровь. Редчайшая штука, о ней мало кто знает. Жаль, что я не встретил его раньше, могли бы избежать такой беды…

Я вот не знала, жалеть об этом или нет. Если бы Пинкипейн попал в руки правосудия живым, из него выбили бы признание — а потом заставили бы искать новых лунных лис. Следователь Ренкинс опоздал — но сейчас все лисы королевства снова в безопасности.

Мы могли жить дальше, не прячась от охотников. Жить, оставаясь собой.

— Профессор, а правда, что есть такое зелье, которое может изменить цвет елки?

Пауль Локли, первокурсник, встретил нас у входа в большой зал, и вид у него был такой, словно он затеял какую-то шалость на грани пакости. Кассиан вздохнул и покачал головой.

— Неужели ты правда думаешь, что я тебе сейчас его раскрою? Чтобы ты всем испортил праздник?

В первый день зимы пошел снег — густой, пушистый, он укутал столицу в песцовую шубу, а потом и морозы пожаловали: трескучие, суровые! Как хорошо было, вернувшись после занятий в свою комнату, сесть у окна с чашкой чая и смотреть, как по стеклу ползут узоры — перья сказочных птиц, дивные цветы! Когда-то нянюшка рассказывала, что эти рисунки оставляет трость Морозного дедушки: он ходит по миру, заглядывает в окна и прикидывает, кому и какой подарок принести. Хорошие дети получают сладости и игрушки, а шалуны — угли.

Новогодний вечер отмечали дружно, все вместе — и студенты, и преподаватели собирались в большом зале, чтобы танцевать, пить пунш, а потом, в самом конце праздника, подойти к елке и получить коробку с подарком.

— Не собираюсь я портить, — прогудел Пауль. — Я хотел ее сделать золотой. Ну а что, было бы очень красиво!

Кассиан улыбнулся и похлопал парня по плечу.

— Для этого нужно не менее десяти фунтов золота. У тебя есть?

Пауль вздохнул.

— Нету.

— Вот тогда обойдись без экспериментов, — сказал Кассиан, и первокурсник убежал в зал, к приятелям. Мы неспешно вошли в гостеприимно распахнутые двери, и Кассиан негромко произнес:

— Ты сейчас похожа на Снежную деву.

Для праздника я выбрала нежно-голубое платье с серебристой отделкой. Воздушная ткань, ниспадающая мягкими волнами, была украшена тончайшей вышивкой, напоминающей морозные узоры на зимнем окне. Каждое движение заставляло платье переливаться так, словно оно было покрыто инеем.

— Не самый модный фасон, — призналась я. — Сейчас мало кто носит платья с пояском под грудью. Но в моем положении надо думать не о моде.

Кассиан улыбнулся — улыбка сделала его растерянным, совсем юным и очень счастливым. Две недели назад меня вдруг потянуло на маринованные огурцы, почему-то обязательно в сочетании с юрской горчицей — за обедом госпожа Анвен задумчиво смотрела, как я делаю себе сэндвич, а потом сказала:

— Ну что, дорогие мои, вас можно поздравить!

Мы с Кассианом посмотрели на нее одинаковыми недоумевающими взглядами, и она с теплой улыбкой объяснила:

— Когда замужнюю женщину тянет на маринованные огурцы с горчицей, это знак скорого прибавления семейства. Я в свое время добавляла еще и белый соус!

Я кивнула, решив, что белый соус прекрасная компания для огурцов и горчицы, и только потом поняла, о чем она говорит. Поняла — с веселым ужасом перевела взгляд на Кассиана и увидела, что он тоже понял.

— Мои дорогие! — воскликнула госпожа Анвен и взяла нас за руки. — Какая же это хорошая новость! Если выберете в восприемницы кого-то другого, я обижусь.

Шутки шутками, но когда доктор Даблгласс подтвердил мое положение, Кассиан сразу же отстранил меня от лабораторной работы. Женщина в тягости не должна возиться с зельями, чтобы не навредить малышу, и я не стала с ним спорить. Когда ты работаешь в академии магии, у тебя всегда найдутся дела: теперь я проводила время, помогая Милли, секретарше ректора, оформлять документы.

От нее я узнала, что Абернати теперь работает в особом отделе министерства магии — вернее, безвыходно находится там в одном из кабинетов. Я невольно поежилась, представив, что с ним там делают — конечно, бывший ректор та еще зараза, но стать подопытным кроликом слишком жестоко даже для него.

Зато Оливия торжествовала: после дела лунных лис отец наконец-то признал ее своей законной дочерью. Теперь ей никому не приходилось кланяться, и она блистала в свете, разбивала сердца и кружила головы. Оливия больше не появлялась в академии, не пыталась связаться с Кассианом, и я решила, что она липла к нему просто так, по привычке, и забыла о нем, когда поднялась на желанную высоту.

Вот и хорошо.

Мы с Кассианом проверили мою кровь после того, как все успокоились — когда она заблестела серебром в лунном свете, я невольно вздрогнула от страха. Ведь лунных лис продолжат искать! Одной королю будет мало — а Оливия наверняка вспомнит о том, что говорил Абернати!

— Не бойся, — Кассиан приобнял меня за плечи, и страх тотчас же отступил, ворча и скаля зубы. — Я сделаю для тебя хорошее зелье. То, которое готовил для Шеймуса когда-то. Никто ни о чем не узнает, Флер, не бойся!

И я не боялась. Просто пила зелье каждый вечер — горьковатое, но такое нужное.

— Интересно, что там в коробках? — спросила я, кивнув в сторону ели.

— Обычно академия закупает всем одинаковые подарки, — ответил Кассиан. — Там хорошие записные книжки и черный чай, дамам еще трюфельные конфеты. Но мы с тобой можем открыть наши подарки прямо сейчас.

Мы прошли к елке, словно два заговорщика — правда, заговорщики не улыбаются во весь рот, как дети. Из башни подарков Кассиан вынул небольшую коробочку, перевязанную серебряной лентой — я развязала ее, сняла крышку и увидела чудесную сапфировую брошь-бабочку. Она раскрыла нежные крылья, и в сиянии сапфира мне вдруг увиделось обещание весны — яркой, солнечной, самой светлой.

— Она прекрасна, — сказала я и поцеловала Кассиана в щеку. — Я никогда не видела ничего красивее.

— В крыльях главный сюрприз! — весело сказал он. — Смотри!

И нажал кончиком пальца на тельце бабочки. Оно открылось с мелодичным перезвоном, освобождая складную мерную ложку! Настоящий подарок для того, кто любит зельеварение!

— Это просто чудо, Кассиан! — рассмеялась я. — И мечтать не могла о такой полезной красоте!

Он осторожно закрепил брошку на моем плече, и я нырнула к коробкам, чтобы достать подарок, приготовленный для мужа. Кассиан открыл коробку, посмотрел на ее содержимое и вздохнул:

— Ну что ты, не стоило…

Я улыбнулась.

— Что может быть лучше для зельевара, чем “Список Хоави”? Издан два века назад, состояние идеальное, перечисляет все существующие на тот момент зелья с подробнейшими инструкциями. Я посмотрела твою библиотеку, у тебя такой нет.

Кассиан вынул книгу из коробки, ласково провел по ней ладонью. Посмотрел на меня.

— Знаешь, я в тот вечер и подумать не мог, что на новый год получу столько подарков. Семья с единомышленницей, дитя.

— Вовремя ты тогда вышел к церкви святой Марии! — ответила я. — Очень-очень вовремя!