Мой первый встречный: случайная жена зельевара (СИ)

Глава 9

Во время ужина, когда мы с Кассианом угрюмо смотрели на пресную рыбу на пару и картофельное пюре на воде, а не на молоке, карательную диету доктора Даблгласса, в столовую вбежал перепуганный студент и заорал:

— Там! Там! Господи, помилуй, там…

И рухнул на одну из скамеек, разрыдавшись, словно ребенок.

Мы с Кассианом переглянулись. Абернати, который вдумчиво лакомился икрой морского ежа, вылетел из-за стола и бросился к студенту. Взял за воротник, поднял, встряхнул несколько раз.

— Что там? Где?

Парень шмыгнул носом, растерянно глядя на ректора. Потом заморгал и ответил:

— В библиотеке. Шеймус. Я зашел за шкафы, а он там… лежит. И не дышит.

— Пустите его, — посоветовал Кассиан, подойдя, — а то тоже сейчас дышать перестанет.

Абернати выпустил воротник парня, и тот снова обмяк на скамье, заливаясь слезами. Послышался короткий всхлип, и приюжанка, влюбленная в короля второго курса, соскользнула на пол, лишившись чувств.

Бедная девушка. Несчастный Шеймус, которого мы не успели спасти.

Мне сделалось горько и тоскливо. На Кассиана вообще было жутко смотреть: его лицо было искажено глубокой скорбью, и зельевар зашагал за Абернати так, словно шел на казнь.

В библиотеке было шумно. Две библиотекарши, похожие на бледных ночных бабочек, замерли у стойки выдачи, опасливо поглядывая куда-то за шкафы. Когда мы вошли, одна из них махнула рукой вперед и торопливо начала объяснять:

— Мы иногда разрешаем студентам самим поискать книги. Он пошел в раздел предсказаний и пророчеств, был там довольно долго… а потом туда пошел другой мальчик… и сразу начал кричать.

Абернати понимающе кивнул, и мы двинулись за ровный строй шкафов. Книги стояли, словно караульные, которые не смогли остановить убийцу. С каждым шагом мне становилось все горше.

— Я провела осмотр тела, — Оливия, которая с важным видом следователя сидела на полу рядом с мертвым Шеймусом, подняла руку, приветствуя нас. — Полностью обескровлен. Я не вижу его органы, вскрытия не делала, но полагаю, что он тоже лунная лиса.

На Абернати было страшно смотреть. Он побледнел, растерянно провел ладонью по голове, и я заметила несколько темно-синих искр, которые проплыли над пальцами. Ректор был потрясен и разочарован. Лунная лиса была рядом, но он не успел ее найти.

Впрочем, и Оливия не успела. Наверно, Абернати найдет в этом утешение.

Шеймус был похож на восковую фигуру. Сейчас в нем не было ничего от красивого веселого парня, всеобщего любимца: душа отлетела, а тело… Я сжала руку Кассиана, с трудом сдерживая слезы; Абернати недовольно покосился в мою сторону и произнес:

— Господин Торнфилд, уберите отсюда вашу супругу. Мне тут только хрупких женских нервов не хватает.

Оливия тонко улыбнулась, глядя на меня с нескрываемым презрением, и добавила:

— И присматривай за ней получше, Кассиан. Твоя супруга обожает прогулки под луной… и увы, не в твоей компании.

Я застыла, глядя на идеальную фею: наверно, если я схвачу с полки какую-нибудь книгу и швырну в нее, это будет страшное нарушение этикета. Но руки так и зачесались.

— Это вы про нашу прогулку? — Пинкипейн бесшумно подошел сзади, улыбнулся: он тоже был бледен, и троллийская зелень в глазах сейчас сияла особенно ярко.

Оливия вопросительно подняла бровь. Абернати оторвался от осмотра тела, повернулся к Пинкипейну с нескрываемым удивлением.

— Мы вчера ходили смотреть жуков дугумара, — продолжал Пинкипейн. — Сейчас они выходят из земли и вытаскивают с собой сердолики. Кассиан попросил меня сопровождать госпожу Флоранс. Он и сам хотел пойти с нами, но самочувствие не позволило.

Кассиан усмехнулся. Посмотрел на друга с благодарностью. А Оливия на мгновение смутилась и растерялась — хотела уколоть меня при всех, намекнуть Кассиану на мою супружескую неверность, но у нее ничего не вышло.

— Сердоликов мы так и не нашли, — вздохнул Пинкипейн. — А вы? Вы ведь тоже с кем-то прятались в тени, госпожа Гленн Бофорт.

— Выбрали вы место и время поболтать о ерунде! — рыкнул Абернати, выпрямляясь. — У нас второй труп! Академию надо изолировать, надо усиливать чары, чтоб ни одна тварь сюда не пролезла, а вы треплетесь о каких-то прогулках!

Я мысленно усмехнулась. Его раздражение можно было понять. Государь заказал ему живую лунную лису, но кто-то взял и опередил его.

Но как убийца, дьявол его побери, определяет лунных лис? Либо Шеймус успел накровить где-то еще, либо убийца изобрел способ определения. Каков его мотив? Зачем ему кровь?

Как только узнаем это, сможем его поймать — вот только сколько людей еще погибнет до этого?

— Так, ладно, — Абернати снова провел ладонью по голове. Наверно, этот жест помогал ему успокоиться. — Моей властью академия с этого дня и часа в полной изоляции. Все выходы в город запрещены. Внутрь войдет только полиция и поставщики продовольствия. Я окружу территорию дополнительными усиливающими чарами, все студенты и сотрудники утром сдают кровь для анализа!

Он обернулся к Кассиану и сказал:

— Тащите сюда свое зелье. Будем определять, что бедолага видел перед смертью.

Следователь Ренкинс прибыл через час и сообщил, что дело Кайлы Робсон и Шеймуса объединяется в серию. За это время Кассиан успел приготовить зелье, внес в библиотеку котел с нежно-розовыми лилиями, и следователь понимающе кивнул.

— Удивительно, до чего дошла наука, — пробормотал он. — Хоть бы на этот раз у нас получилось все рассмотреть поподробнее!

— Шеймус умер, считай, только что, — угрюмо произнес Кассиан. — Мозговая активность намного свежее и ярче, чем у Кайлы. Я надеюсь…

— Дай сюда, — Абернати потянулся к котлу, и цветы шевельнулись, испуганно отпрянув от его рук. — Я должен все увидеть сам.

— Вот уж нет! — нетерпеливо воскликнула Оливия, решительно встав рядом с Кассианом и положив руку на пузатый бок котла. — Меня сюда послал лично его величество! Это мое расследование, Майкл, приберите руки!

Абернати посмотрел на нее с обжигающим высокомерием — под его взглядом невольно хотелось съежиться и отступить, но Оливия была не из пугливых.

— Я не собираюсь слушать бредни вздорной бабы, — припечатал он, и Оливия ахнула. Должно быть, никто и никогда так ее не оскорблял, и я мысленно улыбнулась.

Так тебе!

— Господа, — Ренкинс технично оттер всех от котла и встал так, чтобы закрыть собой Кассиана. — Прежде всего это расследование королевской полиции. Поэтому смотреть буду я вместе с господином Торнфилдом, у него уже есть опыт работы с этими милыми цветочками.

Оливия и Абернати посмотрели на следователя с одинаковым забавным возмущением, словно никак не могли взять в толк, почему этот ничтожный человечек смеет вставать у них на пути.

— Можете, конечно, со мной спорить, — продолжал Ренкинс с завидным равнодушием. — Но тогда парни сейчас просто заберут тело, и все осмотры будут через дополнительные согласования с моим руководством. Запрос, тридцать дней на рассмотрение запроса.

Двое крепких парней в синей форме, которые пришли вместе со следователем, согласно кивнули. На окружающих они смотрели без малейшего уважения, но с явной готовностью применить силу.

— Как вы смеете! — воскликнула Оливия, но Абернати лишь рукой махнул.

— Валяйте, будьте первыми. Мы посмотрим сразу после вас.

Кассиан опустился на пол, держа в руках котел.

— Положите руку мне на плечо, господин следователь, — произнес он. — Кажется, я понял, как объединить двоих людей в цепь наблюдателей.

Оливия и Абернати одарили его неприязненными взглядами. Ректор поджал губы так, словно сдерживал плевок или забористую брань.

Лилии качнули лепестками, раскрываясь, и по библиотеке поплыл знакомый аромат, свежий и грустный. Абернати замер, его взгляд сделался тяжелым и хищным, словно он как-то пытался перехватить последние мгновения жизни Шеймуса. Среди книжных шкафов поплыла тоскливая мелодия — кто-то далеко-далеко играл на волынке среди зеленых холмов.

— Есть… — прошипел Ренкинс сквозь зубы и нервно замахал рукой в сторону своих людей. Один из парней выхватил из поясной сумки стопку бумаги для записей, протянул ему, и следователь судорожно сжал листки.

— Смотрите! — растерянно промолвила Оливия. — Это же книжные шкафы!

На бумаге проступила мешанина черных и серых пятен. Вот легли отблески света, и появились очертания книжных шкафов. В белых искрах среди мутных полос я вдруг различила буквы на книжных корешках.

Ренкинс нервно отбросил один из листков. Пятна побежали по второму, и я отчетливо увидела руку, которая тянулась к полке: Шеймус выбрал нужную книгу и хотел ее взять.

— Господи, помилуй, — пробормотал Абернати.

Третий листок. Книжные шкафы сместились в сторону — Шеймус обернулся, наверно, привлеченный подозрительным звуком. Вскинул руку, словно пытался заслониться от кого-то, и по бумаге пролегло множество сияющих полос, будто убийца бросил паучью сеть в сторону своей жертвы.

Энергетические следы убийцы. Сейчас их было намного больше, чем в последних воспоминаниях Кайлы.

— Все… — выдохнул Кассиан, и цветы в котле безжизненно обмякли. По лепесткам потянулись темные пятна с сиреневыми проблесками искр, и Ренкинс убрал руку с плеча зельевара.

— Потрясающе! — воскликнул он. — Я сейчас все видел его глазами! Вот что значит свежее тело… Парень пришел сюда за книжкой, выбрал вон ту, — Ренкинс указал на один из томов, который немного выехал из общего стройного ряда. — Потом сзади раздался шум, он обернулся, и его ударило. Он умер так быстро, что не успел рассмотреть лица убийцы.

Кассиан кивнул, подтверждая. Я помогла ему подняться, он с благодарностью сжал мою руку, но в его взгляде была лишь печаль.

Мы не успели спасти Шеймуса. Зелье готовилось, да вот только оно было уже никому не нужно. Абернати закрывает академию от мира, берет у всех кровь и смотрит на нее в лунном свете.

И несчастных лунных лис отправят на опыты. Чем это лучше того, что делает убийца?

— Понятно, — откликнулся Абернати и взял тот листок, на котором были белые росчерки энергетических следов. — Я попробую это изучить. Все свободны.

— Он как будто подслушал наш тогдашний разговор, — Пинкипейн сделал глоток вина из бокала и довольно сощурился. Посмотрел на нас и торопливо добавил: — Даю слово чести, что больше ни с кем не говорил об этом.

После того, как тело несчастного Шеймуса забрали, мы собрались в преподавательском зале. Это место казалось одновременно уютным и зловещим. Высокие дубовые панели стен, тяжелые бархатные шторы цвета запекшейся крови, потрескивающие в камине дрова — атмосфера зала невольно превращала нас в заговорщиков.

Мы сели на мягкие диванчики возле камина, Аликан вынул несколько бутылок хорошего вина из своих запасов. Кассиан угрюмо смотрел в свой бокал: зельевар сейчас выглядел угрюмым и подавленным. Его обычно выразительные глаза теперь потемнели.

Мы с ним знали, что Шеймус лунная лиса, и не успели ни предупредить парня, ни спасти его. Теперь предстояло с этим жить.

— Завтра утром все собираются в большом зале главного корпуса, — сказала госпожа Аверн и нервно сжала переносицу. Глаза ее броши померкли и налились черным, бесчисленные кольца на тонких сухих пальцах утратили блеск. — Это не скандал, друзья мои, это просто ужас!

— Конечно, ректор скажет, что делает это, чтобы спасти студентов от убийцы, — подал голос Аликан. Он сидел на диване, болтая ногами, словно ребенок, и обновлял содержимое своего бокала уже в третий раз. — Но все мы понимаем, что именно интересует господина Абернати. Не спокойная жизнь наших ребят, а власть! Власть, которую он получит, когда лунные лисы пойдут на опыты!

— Думаете, их много? — спросила я. Аликан уверенно кивнул.

— Конечно! Их не искали и не преследовали много лет! Конечно, за это время они успели расплодиться в спокойствии. Многие наверняка и не догадываются о своей природе.

Невольно представились ряды пробирок, сияющие серебром в лунном свете. А потом торжествующий Абернати вместе с Оливией вызывают королевскую гвардию, и перепуганных плачущих ребят вталкивают в зарешеченные фургоны. Им, конечно, обещают, что это просто перевозка в безопасное место, что их хотят спасти от убийцы — но кто в здравом уме в это поверит?

Желчный пузырь лунной лисы нейтрализует смертельные токсины. Селезенка нужна для сыворотки, которая избавляет от сильнейшей порчи или черной чумы. Кровь пригодится для зелья невидимости, да мало ли для чего еще. Его величество будет счастлив.

Госпожа Аверн пристально посмотрела на меня и вдруг сказала:

— Уверена, дорогая Флоранс, вы думаете о том же, что и я.

Я улыбнулась, стараясь выглядеть спокойно и ничем себя не выдавать. Пожала плечами. Видно, госпожа Аверн ожидала другой реакции, потому что воскликнула:

— Друзья мои, но это же ужасно! Мы не можем отдать наших учеников на опыты! Кто в здравом уме решит, что их спасают от убийцы? Их отдадут другим чудовищам!

Кассиан угрюмо кивнул. Сжал кулаки, разжал.

— Что вы предлагаете? — спросил он.

Госпожа Аверн села на диване поудобнее, отставила свой бокал на столик и порывистыми энергичными движениями дотронулась до Пинкипейна и Кассиана.

— Я думаю, что убийца в академии. Он близко общается со студентами и преподавателями. Точно знает, кто лунная лиса и где ее можно застать в одиночестве, без свидетелей. Это сильный и опытный маг, настолько насыщенных энергетических следов не может быть, например, у студента первого или второго курса.

— А у третьего может? — спросил Пинкипейн. Госпожа Аверн нетерпеливо махнула на него рукой.

— У третьего может, но у них не хватит знаний и опыта для таких сильных чар.

Аликан нахмурился.

— То есть, вы подозреваете кого-то из преподавателей и сотрудников.

Госпожа Аверн устало вздохнула.

— Мне неприятно это говорить, но получается, что так, — сказала она. — Я не думаю, что это кто-то из посторонних. Хотя бы потому, что в городе не найдено ни одной убитой лунной лисы. Значит, он редко выходит в город.

Воцарилась неприятная тяжелая пауза. Взгляд Кассиана сделался тяжелым и колючим, словно он прикидывал, кто именно может быть убийцей.

— У меня есть алиби на момент убийства Шеймуса, — произнес Пинкипейн. — Я заходил к доктору Даблглассу, брал лекарство от изжоги.

— И у меня тоже есть алиби, — сказал Аликан. — Я принимал поставку средств для чистки и уборки.

— Я ни в ком из вас не сомневаюсь, — решительно заявила госпожа Аверн. — Но вот в новом ректоре я не уверена. И в этой Оливии Гленн Бофорт тоже. Их настоящие планы могут в корне отличаться от того, что они сказали нам. И показали.

— Нужно выяснить, как убийца опознает лунных лис, — вздохнул Кассиан. — И это что-то простое. Не какая-то жуткая громадная установка, нет. Что-то вроде очков, в которые встроен распознающий артефакт.

Пинкипейн усмехнулся.

— У меня нет очков. А вот…

Очки госпожи Аверн сейчас покоились на ее груди, на серебристой цепочке — она сняла их и протянула Пинкипейну.

— Взгляните. Я ничего не скрываю. Можем вместе пойти к моей рабочей установке и посмотреть.

— Кстати, у Оливии есть очки, — сказала я, вспомнив, с каким удивленным презрением она рассматривала меня сквозь лорнет в нашу первую встречу.

Так, словно хотела увидеть во мне кого-то особенного. Не просто первую встречную, на которой женился ее несостоявшийся супруг.

Некоторое время мы молчали, слушая потрескивание поленьев в камине. За окном шелестел дождь — в каком-нибудь дамском романе обязательно написали бы, что это небо оплакивает Шеймуса.

Но жизнь не роман. В ней все намного больнее и горше.

— Так что нам делать? — спросил Кассиан. — Завтра утром у всех возьмут кровь. Абернати использует чары Темной луны, посмотрит на пробирки и, собственно, все. Что мы можем успеть за эти несколько часов?

Пинкипейн нахмурился. Потом прищелкнул пальцами и довольно улыбнулся.

— Кажется, у меня есть план, — произнес он и посмотрел на Кассиана. — Но мне понадобится твоя помощь, дружище.

Зелье, которое нам нужно было приготовить, принадлежало к редким и сложным — в колледже Септимуса Франка его даже не упоминали. Да и ингредиенты, из которых его предстояло готовить, я видела только в справочниках, а не на занятиях.

— План мой таков, — произнес Пинкипейн, когда мы вошли в лабораторию. Сейчас ничто не напоминало о том, что тут был взрыв. Ремонт завершили, столы расставили, даже запах гари улетучился. — Мы создаем зелье и выливаем его в общую систему вентиляции в академии. Все, кто сейчас в главном корпусе и в жилом, примут его таким вот образом. На обычных людей оно не повлияет, а вот кровь лунной лисы изменит. На двое суток!

Кассиан нахмурился. Зелье называлось Темный обман, и что-то подсказывало мне, что Кассиан еще не имел с ним дела. Или же имел, и это плохо кончилось.

— Ладно, — сказал зельевар. — Давайте работать. Все равно у нас нет другого выхода.

При употреблении Темный обман временно маскировал кровь оборотней, делая ее неотличимой от человеческой на физическом и магическом уровне — когда-то это помогало им спасаться от инквизиции. Примерно четверть часа мы все собирали нужные ингредиенты. Экстракт лунного камня, золотистая жидкость в бутылке из темно-фиолетового стекла — я никогда о такой не слышала. Серебро в коллоидной форме для подавления трансформации — откуда в колледже Септимуса Франка деньги на такую вещь. И еще десятки пузырьков и баночек, коробок с порошком и мешочков с корешками.

— Даже боюсь спрашивать, откуда ты знаешь про Темный обман, — сказал Кассиан, когда все ингредиенты выстроились на лабораторном столе, словно солдаты перед полководцем. Пинкипейн усмехнулся.

— Однажды варил его. Старина Эндрю снизошел до меня, взял на работу, но нужно было убедить проверяющих из министерства, что во мне нет ни капли троллийской грязи, — сообщил он. — Они чуяли троллийскую кровь, куда там гончим псам. Но все обошлось.

Я невольно почувствовала жалость. Как же это жестоко и несправедливо — оценивать человека по его происхождению, а не по делам! Разве Пинкипейн отвечает за своих предков?

— Какие побочные эффекты были? — поинтересовался Кассиан.

Пинкипейн неопределенно пожал плечами.

— В принципе, никаких. Я прошел все проверки и уже на следующий день приступил к работе. Но вообще при передозировке возможен паралич.

Я поежилась.

— А что мы тут готовим официально? — спросила я. — Если Абернати заметит свет в окнах, то обязательно начнет задавать вопросы.

Кассиан усмехнулся и кивнул в сторону стойки, на которой красовалась бутыль с порошком из жемчужины волтонского краба.

— Стараемся улучшить мое изобретение.

Мы переглянулись — все улыбались, все были похожи на заговорщиков — и принялись за дело.

Первым в котел отправились лепестки белой розы гонгра и аккуратно нарезанные корешки мандрагоры. Потом к ним добавилась большая мера воды, и котел поставили на огонь. Вода медленно нагревалась, и от нее потянулось негромкое неразборчивое бормотание и нежный пудровый запах.

Пинкипейн принюхался. Довольно качнул головой.

— Да, в тот раз оно пахло так же. Я готовил его на чердаке, буквально на коленях.

— А ректор не хотел помочь своему протеже? — спросила я. Усмешка Пинкипейна была тонкой, словно лезвие.

— Я не спрашивал. Вряд ли его доброта простиралась настолько далеко.

Вода закипела. Я аккуратно отправила в нее пятнадцать плодов черной белены: в античности их использовали для предсказаний, а сейчас экстракт из кожицы белены в ходу в стоматологии, в лечении болезней зубов.

Компанию белене составили сушеные листья полыни и цветы дурмана, собранные в полнолуние, кора белой ивы и мох с могилы некроманта. Я аккуратно размешала зелье и спросила:

— Ведь ректор знал, что вы его сварили?

— Знал, — улыбнулся Пинкипейн. Ступка в его руках так и плясала, превращая кристаллы коати в зеленоватую пыль, и я представила его на чердаке, готовящим зелье своего спасения в одиночку.

— Он что-то сказал об этом?

Улыбка Пинкипейна сделалась печальной, словно воспоминания причиняли ему боль.

— Сказал, что я сдал главный экзамен в своей жизни. И что он счастлив назвать меня своим коллегой и другом, — он отложил пестик, взял мерную ложку и отправил в котел три малых меры порошка. — Мне жаль, что так случилось. Он любил Кайлу, его горе совершенно искренне.

— Почему же он на ней не женился, если любил? — спросила я.

Растирать в пыль осколок зеркала мертвеца — то еще занятие. Но помогать было некому. Пинкипейн нарезал стебли растения под названием Слеза ребенка, которое росло на кладбище, Кассиан смешивал серу фейри с порошком дотти. Все были при деле.

— Теперь это уже не имеет значения, — вздохнул Пинкипейн. — Она в мире добром и беспечальном. Он едет в Приюжье, в почетную ссылку. А мы должны все приготовить за полчаса, так что давайте не болтать, а работать.

Я кивнула и взяла мерную ложку для зеркальной пыли.

После того, как зелье было приготовлено, Пинкипейн аккуратно перелил его в бутыль — там оно засияло расплавленным золотом, которое пахло лавандой. Я посмотрела на Кассиана — зельевар сейчас выглядел таким усталым, словно провел день на пашне.

— Отлично, — произнес он. — Мы справились! Теперь осталось отправить Темный обман в систему вентиляции.

— Я этим займусь, — сказал Пинкипейн и взял бутыль, прижав ее к себе, словно ребенка. А я вдруг нахмурилась, защелкала пальцами и воскликнула:

— Подождите-ка! Абернати поймет, что дело нечисто, когда увидит пробирку с вашей кровью! Она ведь не будет троллийской!

Мне вдруг сделалось жутко. Весь наш труд мог пойти насмарку. Абернати далеко не дурак, он все поймет! Но Пинкипейн лишь беспечно улыбнулся.

— Вы совершенно правы, дорогая Флоранс. Я проведу ночь в оранжерее. Все равно хотел подобрать там некоторые цветы для занятия, вот и займусь. Абернати увидит правду: я проклятый тролль, которому не место в приличном обществе.

Я вздохнула с облегчением, и на меня тотчас же нахлынула жалость. Пинкипейн не был виноват в том, что у него такой предок — но нес эту вину всю жизнь. Возможно, потому и не женился: хотел, чтобы на нем все закончилось.

Как же это несправедливо! Несправедливо и жестоко!

Мы привели рабочий стол в порядок, убрали все коробки и бутылки, я вычистила котел, и наша компания заговорщиков вышла в коридор. Завтра предстоял новый рабочий день, в нашем с Кассианом расписании было четыре пары, и я надеялась, что все это поможет мне отвлечься от тягостных мыслей.

Когда-то я думала, что работа в академии магии это рутина. Каждый день ты читаешь лекции, проводишь практические занятия, потом принимаешь зачеты и экзамены — ну и где она, эта рутина? Покажите мне ее, будьте любезны! У нас тут постоянно какие-то новые приключения, от которых некуда деваться.

Мы вышли на свежий воздух. Пинкипейн попрощался с нами и остался в главном корпусе — ему еще предстояло вылить зелье в систему вентиляции и не вдохнуть его при этом. Я взяла Кассиана под руку, и мы побрели к общежитию. Вечер был прозрачным и прохладным, дождя не было, и воздух пах чем-то травяным, таинственным.

— Это был красивый букет, — сказала я и добавила, когда Кассиан вопросительно поднял бровь. — Тот, который отобрала Оливия. Мне он очень понравился.

Кассиан вздохнул.

— Да, я хотел подарить его тебе, — признался он. — Мне, честно говоря, очень давно не приходилось дарить кому-то цветы. Вся эта работа, потом мои поездки по самым глухим углам королевства… тут просто нет времени и места для романтики.

— Но ты бы хотел ее? — предположила я.

Кассиан рассмеялся, словно пытался скрыть за смехом свои истинные чувства. Кивнул.

— Конечно, хотел бы. Все хотят чего-то светлого. Душевного тепла, нежности. Но, Флер… — он провел ладонью по волосам. — Дьявольщина, не знаю, как и сказать!

— Почему же? — удивилась я. Все во мне сейчас так и звенело от светлого любопытства.

— Потому что я имею все права на тебя, — произнес Кассиан уже без тени улыбки. — И перед людьми, и перед Богом. Возможно, какой-нибудь негодяй на моем месте давно обошелся бы без всяких нежностей и глупостей.

Я понимающе кивнула. Мне очень, очень повезло. Моим первым встречным мог бы стать кто-то вроде Абернати — вот тогда бы мне точно небо в овчинку показалось, как говаривала когда-то нянюшка.

— Все сказали бы, наверно, что я дурак и мямля. Но я не хочу и не могу давить на тебя, — продолжал Кассиан. — Мы с тобой коллеги, мы стали настоящими друзьями, и да, я хочу того, что соединяет супругов. Но мне страшно разрушить то, что между нами уже есть.

Я улыбнулась. Посмотрела на Кассиана так, словно увидела его впервые — искреннего, честного человека с чистой душой. Да, с точки зрения Абернати и Элдриджа Уинтермуна он был дураком и мямлей — потому что не хотел ломать другого человека. Потому что не считал меня своей вещью, которой можно пользоваться так, как тебе захочется.

И я была ему благодарна за это. За возможность полюбить его — не только как моего спасителя.

— Кассиан, я… — я приподнялась на носочки пару раз, опустилась: давно так не делала, а раньше частенько так пыталась справиться с волнением. — Спасибо. И ты ничего не разрушишь, потому что уже столько раз помогал мне… и я столько добра от тебя увидела, что…

Девушкам не приходится признаваться в нежных чувствах. Это считается даже неприличным: барышня из достойной семьи не какая-нибудь крестьянка или мещанка, чтобы говорить о любви и нежности. Она лишь принимает чужие признания с легкой улыбкой, и эта улыбка навсегда остается на ее лице, словно приклеенная.

А то, что кипит и бурлит за этой милой кукольной маской, никого не интересует. Однажды кипение пройдет, и прекрасная кукла навсегда останется спокойным и изысканным украшением гостиной.

Но мне ведь хотелось не этого.

И не всегда нужны слова — иногда язык сердца намного важнее.

Мы потянулись друг к другу, и поцелуй заставил волосы шевельнуться на голове. Это было словно апрельский ветер солнечным днем, который смывает с тебя всю зимнюю печаль, все наносное, все, что причиняло боль — и да, я теперь знала, что чувствуешь, когда тебя целует любимый.

Наверно, это и была любовь. Не водопад, который срывается со скалы и накрывает, сбивая с ног, а ручей, в котором можно утолить жажду.

И когда невидимая рука выхватила меня из объятий Кассиана, я успела лишь вскрикнуть, пытаясь удержаться и не в силах сделать этого.

На мгновение сделалось темно. Потом тьма ушла, и я увидела, что стою в чьих-то покоях.

Мягкий свет изящных ламп с шелковыми абажурами струился по комнате, озаряя стены глубокого винного цвета, гобелены с охотничьими сценами и величественную кровать, настоящее королевское ложе. Балдахин из тяжелого бархата, расшитый золотыми нитями, ниспадал пышными складками, атласное покрывало было украшено золотой монограммой.

В углу комнаты пылал ровным огнем камин с мраморным резным порталом. На каминной полке, среди бронзовых канделябров и фарфоровых геврских вазочек с живыми цветами, стояли часы работы великого Берге, и маятник бесшумно скользил по циферблату, словно лодка плыла по озеру.

Воздух был напоен благородными ароматами — тонкими нотами кедра, терпковатым шлейфом дорогого табака и едва уловимым благоуханием розовой воды, доносящимся от флаконов на туалетном столике. Здесь каждая деталь — от ковра ручной работы до массивного серебряного подноса с хрустальным графином коньяка — говорила о безупречном вкусе, состоятельности и аристократической сдержанности хозяина.

Я попала к наследному принцу, не иначе. И видит Бог, я не оставлю его безнаказанным!

— Что вы делали в лаборатории?

Обернувшись, я увидела Абернати: тот бесшумно выскользнул из тени возле окна. Сейчас, с бокалом коньяка в руке, в дорогом халате бордового шелка, он выглядел особенно отвратительно. Хуже всего был поток властной силы, который шел от него, заставляя склонять голову и подчиняться. Ему трудно, почти невозможно было противостоять.

Я почувствовала себя маленькой и слабой. Куклой в руках шалуна, который открутит ей руки и ноги ради забавы.

— Работали над зельем из жемчужины волтонского краба, — прошипела я. То спокойствие, которое должна соблюдать истинная леди, сейчас помогло мне: я сумела сбросить морок, стала собой, а не чужой вещью. — У Пинкипейна появилась идея, которую надо было проверить… в общем, она ни к чему не привела, а вы мерзавец и негодяй!

Абернати ухмыльнулся. Сделал глоток из бокала, и я вдруг подумала, что меня никто не услышит, даже если я буду орать во все горло. Наверно, этого Абернати и хотел: парализовать меня страхом.

— Помню-помню. Вы обещали навести на меня лишайную порчу.

— Вот именно. Осторожнее ложитесь спать, чары как раз приходят после полуночи, — бросила я. — Как вы вообще посмели, вырвать жену из рук мужа!

— Я за этим и пришел в академию, — ответил Абернати с той же мерзкой ухмылкой. — За властью над людьми. Не только над вами, прелестная Флоранс. Над всеми, кто выйдет из этих стен. Меня интересует кресло министра магии в перспективе — и оно будет моим, когда завтра я вычислю лисичек и отдам их королю.

Ничего нового. Всем негодяям нужна именно власть — ради этого можно и подменить фениксову слезу на драконью лаву. Кассиан был прав.

— Не боитесь, что расследование покажет, кто именно прислал в академию драконью лаву? — язвительно спросила я.

— А кто будет расследовать? — ответил Абернати вопросом на вопрос. — Я накопал столько на прежнего ректора, что он закрыл рот на замок и сбежал отсюда. И уж точно не помыслит ни о каких расследованиях. А у всех остальных нет для этого полномочий.

— Даже у Оливии? — уточнила я с невинной улыбкой. — Думаю, госпожа Гленн Бофорт будет рада избавиться от вас. Особенно после того, как вы назвали ее дурной бабой.

— Вздорной, — Абернати поднял указательный палец. — Я назвал ее вздорной бабой и нет, я ее не боюсь. В отличие от прежнего ректора, у меня все документы в порядке, не подкопаться. Партия драконьей лавы не выведет на меня, все остальное — это просто домыслы и сплетни завистников.

— Стойте! — воскликнула я. Раз уж негодяй начал рассказывать о своих планах, то пусть болтает дальше. — Что-то здесь не сходится. Вы начали свою интригу намного раньше, чем узнали о лунных лисах! Зелья привозятся в академию в конце лета, значит, вы все спланировали раньше.

Абернати снисходительно усмехнулся.

— Я не знал о лунных лисах, прелестная Флоранс. Говорю же: я всегда хотел власти, которую дает это место. Денег, которые окружают его золотыми потоками. А тут еще и возможность поймать магическую редкость! Кто бы упустил это?

— Наверно, порядочный человек, — сказала я. — Которым вы не являетесь. И я расскажу мужу… что вы утащили меня в свою спальню! И встретили в таком вот виде!

Абернати едва заметно нахмурился, прислушиваясь к чему-то вдалеке.

— Боюсь, ему пока не до вас, прелестная Флоранс, — произнес он. — И вообще ни до чего. Когда я забрал вас из его объятий, у него случился новый приступ троллийского недуга.