Не его тип

Глава 10

Она годами жила в тюрьме условностей. И только с ним впервые смогла стать собой

Лайам лежал на спине, раскинувшись на смятых шелковых простынях, и чувствовал себя одновременно разбитым и невероятно живым. Каждая мышца в его теле приятно ныла, а в голове стоял густой, тёплый туман удовлетворения. Он с трудом повернул голову, наблюдая, как Элис — нет, Лиса — грациозно двигалась по комнате, завернувшись в его халат, который болтался на ней, как палатка, но от этого казался ему самым эротичным предметом одежды на свете.

— Ну и тихоня же мне в жены досталась, — произнес он, и его голос звучал непривычно хрипло. — Просто ангел во плоти. Кто бы мог подумать, что за этой маской…

Он сделал паузу, вдыхая воздух. Комната всё ещё была напоена её ароматом, но теперь он изменился, стал глубже, сложнее, смешавшись с его собственным запахом. — Ты пахнешь сейчас… так потрясающе. Совершенно иначе.

Он заметил, как её взгляд скользнул в сторону полки с её скандальной коллекцией, задержавшись на одной особенно сложной композиции у окна. Его глаза округлились в преувеличенном ужасе.

— Нет-нет-нет, солнышко, даже не думай! На ту, у окна, не смотри! Я тебя умоляю! — Он поднял руку в немой мольбе. — Там трое, и поза… чудовищно акробатическая. Я мужчина крепкий, но не резиновый. Дай мне хотя бы сутки на восстановление. А лучше двое.

Элис фыркнула, но поставила фигурку обратно с лёгким, почти слышным вздохом сожаления. В её движении была такая милая, живая досада, что Лайам едва сдержал улыбку.

Слабоват оказался её муж, — читалось в её выразительном взгляде.

Пока он пребывал в состоянии блаженного паралича, она успела совершить маленький подвиг. Исчезла в ванной, откуда вскоре донёсся шум воды и её тихое, совершенно неарийское мурлыкание какой-то мелодии. Потом, уже одетая в простые хлопковые шорты и футболку (которые на ней смотрелись как ещё один скандальный наряд из-за своей простоты и принадлежности ему), она скрылась на кухне.

Теперь она вернулась, неся поднос. На нём дымились жареные куриные ножки с травами, салат из зелени и помидоров и кусок шоколадного торта, который Бернард, должно быть, припрятал для особых случаев. В другой руке она держала бутылку бордо и два бокала, зажатые пальцами.

— Ты ограбила мой погреб? — слабо поинтересовался Лайам, наблюдая, как она ловко, одной рукой, выдёргивает пробку.

— Позаимствовала, — невозмутимо поправила она, наливая вино. — В качестве компенсации за моральный ущерб и нервное потрясение.

Она уселась на край кровати, подобрав под себя ноги, и принялась за еду с аппетитом, которого он у неё никогда не видел. Она обгладывала куриную ножку, не обращая внимания на этикет, отламывала куски торта пальцами и запивала всё это большими глотками вина. Лайам смотрел на это пиршество с немым восхищением. Его бледная, едва прикасающаяся к еде мышь исчезла. Её место заняла жизнелюбивая, земная женщина с блестящими от удовольствия глазами.

— И всё это время, — медленно проговорил он, отпивая из своего бокала, который она ему протянула. — Всё это время ты жила так втайне... Как ты вообще раньше выживала?

Элис отложила кость, вытерла пальцы салфеткой и вздохнула. Этот вздох был полон такой старой, глубокой усталости, что Лайам почувствовал внезапный укол вины.

— Не выживала. Просто существовала. Мои родители…

Она покрутила бокал в руках, глядя на тёмно-рубиновую жидкость.

— Они были сыщиками высшей категории. Рылись в моих вещах, читали дневники, которые я прятала с изобретательностью шпиона. Однажды, лет в шестнадцать, я скопила карманные деньги — те, что давали на «мороженое и книги», — и купила в интернет-магазине нижнее белье. Черное, кружевное. Даже не надела — просто хотела иметь. Его нашли.

Она горько усмехнулась.

— Ты можешь представить сцену? Лаура Вандерлин, размахивающая крошечными кусочками чёрного кружева перед моим отцом, как вещественным доказательством моего морального падения. Мне устроили допрос с пристрастием, неделю не выпускали из комнаты, отключили интернет. А потом… Потом начался тотальный контроль. Каждый мой шаг, каждый звонок, каждая встреча с подругами… Их родителям звонили, чтобы те доложили, о чём мы говорили. Мне читали лекции о долге, чистоте, чести семьи. Они вбивали мне в голову, что любое проявление… интереса к чему-то, выходящему за рамки вышивки гербов, — это удел падших женщин. Я к семнадцати годам искренне считала себя испорченной. Порочной. Просто за мысли.

Лайам слушал, и его первоначальная лёгкость уступала место холодной, нарастающей ярости. Он представлял эту хрупкую, пытливую девочку, загнанную в угол ханжеством и страхом.

— А почему не стала носить то, что нравится, здесь? — спросил он тихо. — У тебя же была полная свобода. И деньги.

Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнула тень той самой, старой неуверенности.

— Боялась. Боялась, что ты посмотришь на меня так же. Что увидишь в этой одежде только похоть и вульгарность. Что будешь считать меня… дешёвкой. Той самой «шалавой», которой меня годами пугали. Я примеряла всё перед зеркалом в своей комнате. Танцевала. Представляла всякое… А потом снимала и прятала в самый дальний ящик. А эти вещи…

Она кивнула на полки и плакаты.

— Это был мой побег. Статуэтки… Когда я впервые увидела подобные работы на сайте одной маленькой студии, я не могла оторваться. В них была не какая-то обыденная пошлость. В них была красота. Изнанка той благопристойности, которую от меня требовали. А эти мужчины на стенах…

Её губы тронула едва заметная улыбка.

— Я искала тех, кто был похож на тебя. Тёмные волосы, определённая линия плеч… Я представляла, как мы… будем вместе. Не просто как супруги, а как… любовники. Как будем гулять, смеяться, ужинать при свечах. Как ты будешь смотреть на меня не как на экспонат, а как на женщину.

Её слова висели в воздухе, тихие и оглушительные. Лайам почувствовал, как что-то сжимается у него в груди.

— Полгода, — прошептал он с горьким сожалением. — Мы потеряли полгода. И всё из-за моего тупоумия. Из-за того, что я был слишком горд, слишком занят и слишком слеп, чтобы увидеть тебя. А ты тут, бедняжка, мучилась в одиночестве, думая, что я такой же ханжа, как твои родители. — Он потянулся и поймал её руку, прижал ладонь к своей щеке. — Если хочешь, можешь дать мне пощёчину. Только, пожалуйста, не сильно — я, кажется, и так на грани жизненных сил.

Она рассмеялась, и это был счастливый, свободный звук. Она высвободила руку и вместо пощёчины провела пальцами по его взъерошенным волосам, а затем ладонью по его спине, ощущая под кожей усталые, расслабленные мышцы.

— Я тебя вымотала, — сказала она с искренним сочувствием. — Я хотела быть… осторожнее. Но когда ты прикоснулся ко мне… я просто не смогла сдержаться. Ты уж прости. Отдохни сейчас. Я обещаю, пока ты не восстановишься… — она наклонилась, и её губы почти коснулись его уха, а голос стал низким, соблазнительным шёпотом, — я тебя не трону.

Лайам закатил глаза и беззвучно затрясся от смеха, зарывшись лицом в подушку, чтобы заглушить собственный хриплый хохот. Его плечи ходили ходуном.

— Маньячка! — наконец выдохнул он, выныривая для глотка воздуха. — Настоящая, безбашенная маньячка!

Он посмотрел на неё, на её сияющие глаза, на разбросанную по комнате одежду, на пустую тарелку от торта, и чувство, которое подступило к горлу, было слишком огромным, чтобы его назвать.

— А я… — Он качнул головой. — Я был полнейшим, непроходимым, самодовольным идиотом.

В её взгляде не было упрёка. Было понимание. И прощение. И что-то ещё — тёплый, живой огонёк общего будущего, которое только что, в этой комнате, пахнущей сексом, жареной курицей и дорогим вином, начало обретать свои первые, шаткие, но невероятно прочные очертания.

Не сделки. Не договора. А будущего.