Не его тип

Глава 9

Она изучила теорию по книгам. Его тело стало её главным практическим руководством

Мир теоретических знаний, почерпнутых из смелых фильмов и откровенной литературы, столкнулся с суровой, ошеломляющей реальностью плоти. Элис — Лиса — внезапно осознала пропасть между созерцанием и участием. Её тело, знакомое лишь с прикосновениями врачей и сухой, формальной гигиеной, а впоследствии — с её собственными одинокими открытиями, дрожало на пороге неизведанного.

Её поцелуйный опыт сводился к нескольким неловким, украдкой обменянным прикосновениям губ с другим таким же запуганным созданием в тенистых уголках закрытого пансиона. Это был язык, который она изучала лишь по книгам.

Когда Лайам притянул её к себе, его большие, тёплые ладони охватили её бёдра сквозь тонкую кожу шорт, и её мир сузился до ощущений. От него исходил запах — не парфюма, а чего-то более глубокого: тёплой кожи, чистого пота, лёгкого, смолистого оттенка хвои от мыла и мужественности, которую невозможно подделать. Она уткнулась лицом в изгиб его шеи, в этот безопасный, мощный угол, и её сознание поплыло, захлёстнутое шквалом сенсорной информации. Его сила, сдерживаемая и контролируемая, была и пугающей, и невероятно притягательной.

— Я хочу тебя потрогать, — прошептала она, и её голос прозвучал чужим, низким, полным решимости, которая рождалась из глубинного любопытства и зарождающегося голода.

Её пальцы, тонкие и обычно такие уверенные с иглой или кистью, дрожали, когда она опустила ладонь на выпуклость в его брюках. Через ткань она ощутила твёрдую, пульсирующую теплоту. Смелость подпитывалась его резким, сдавленным вдохом. Она нашла молнию, расстегнула её медленно, заставляя каждый зубец издавать отдельный, громкий щелчок в тишине комнаты. Затем её рука скользнула внутрь, сквозь мягкую ткань боксеров, и обхватила его.

Лайам аж качнулся назад, будто от удара. Его член был горячим, тяжёлым, живой сталью, обёрнутой в бархат. Прикосновение её прохладных, неуверенных пальцев было одновременно пыткой и благословением. Глаза его потемнели, зрачки расширились, поглощая весь свет.

— Снимай, — её приказ был скорее мольбой, дрожащей от предвкушения. — Всё. Я хочу видеть.

Она хотела сравнить теорию с практикой, картинки в её голове — с живым человеком. Лайам, которого трясло не меньше её, поспешно сбросил с себя рубашку, брюки, последние оковы ткани.

Он стоял перед ней во всей своей мужественной, неприукрашенной реальности. В свете приглушённых ламп его тело было полем битвы и триумфа — широкие плечи, рельефный пресс, шрамы от давно забытых приключений юности, и самое главное — его возбуждение, внушительное и прямое, свидетельство его желания к ней, к этой новой, незнакомой Элис.

— Ого, — выдохнула она, и в этом одном слове был и детский восторг, и почтительное удивление женщины.

Её стеснение испарилось, поглощённое жаждой исследования. Она встала с кровати и медленно обошла его по кругу, как художник, оценивающий натуру. Её взгляд был пристальным, аналитическим, лишённым ложной скромности.

Потом она коснулась его. Сначала кончиками пальцев, пробежавшись по напряжённым мышцам плеча. Затем — ладонью. Она положила её на грудь, чувствуя бешеный стук его сердца. Её прикосновения были смелыми, но наивными, и каждое из них заставляло его кожу гореть, а мускулы непроизвольно вздрагивать.

Для Лайама это медленное, методичное «издевательство» было невыносимым испытанием. Его терпение, которое он копил полгода, лопнуло, как перетянутая струна. С низким рычанием, в котором смешались торжество и нетерпение, он схватил её, поднял в воздухе (она легонько вскрикнула от неожиданности) и рухнул с ней на бархатное месиво подушек и простыней.

Про себя он строил планы. Он собирался быть нежным, терпеливым, осторожным. Хотел провести её через этот первый раз, как через священный ритуал, с бесконечным вниманием к каждому её вздоху, каждому наморщиванию лба. Но его планы разрушила она сама.

Словно плотина прорвалась. Вся её подавленная страсть, всё любопытство, вся энергия, копившаяся в заточении её прежней жизни, вырвалась наружу. Её губы нашли его с жадностью новообращённого. Её поцелуи были неистовыми, неумелыми, но полными такого огненного энтузиазма, что у него перехватило дыхание.

Её руки исследовали его тело — грудь, живот, бёдра — с лихорадочной торопливостью, будто боялись, что этот миг растворится. А когда он, в свою очередь, коснулся её, провёл ладонью по её шелковистой коже под скандальным боди, она вздрогнула всем телом и издала такой сдавленный, жадный звук, что ему пришлось приложить невероятные усилия, чтобы не потерять контроль сразу.

— Первый раз, малышка, — его голос был хриплым от напряжения, когда он перевернул её на живот, мягко, но неумолимо укладывая на подушки. Он целовал её позвоночник, каждый позвонок, чувствуя, как дрожит её спина под его губами. — Я не хочу причинить тебе боль. Дай мне подготовить тебя. Всё будет хорошо, я обещаю.

Его пальцы, смазанные лубрикантом, который он с рыцарской предусмотрительностью нашёл в тумбочке неделю назад, были бесконечно бережными. Он растягивал её медленно, внимательно следя за малейшим сигналом её тела, заглушая её нетерпеливые всхлипы поцелуями в плечи, шепча слова ободрения, которые больше походили на молитвы. Он думал, что ведёт её.

Но он снова недооценил её.

Внезапно, с ловкостью и силой, которых он от неё не ожидал, она вывернулась в его руках. В следующее мгновение он уже лежал на спине, а она, оседлав его, нависла сверху, её распущенные волосы создавали тёмный шатёр вокруг их лиц. В её дымчатых глазах, таких близких, бушевала буря — страх, решимость, неистовое любопытство.

— Элис, подожди… — начал он, но было уже поздно.

Опираясь руками о его грудь, она медленно, с сосредоточенным видом, опустилась на него. Их глаза были прикованы друг к другу. Он видел, как её зрачки расширились от внезапного, шокирующего ощущения заполненности, как её рот приоткрылся в беззвучном крике. На её лбу выступили капельки пота.

Она замерла, вся её фигура выражала потрясение от перехода из мира теорий в мир неумолимой, преображающей реальности.

И тогда, преодолев первый шок, она сделала едва заметное движение бёдрами. Потом ещё одно. И ещё. Её глаза не отрывались от его лица, будто она читала в нём карту своих новых ощущений.

А потом её веки дрогнули, она запрокинула голову, обнажив длинную изящную линию шеи, и из её груди вырвался долгий, низкий, вибрирующий стон. Это был звук открытия, падения, обретения. Звук, от которого у Лайама помутилось сознание, и он, обхватив её бёдра, позволил себе наконец войти в этот танец, который она так бесстрашно начала.

Теория уступила место практике. Наблюдение — участию. А их брак по расчёту в ту ночь треснул по всем швам, уступая место чему-то хрупкому, новому и невероятно опасному. Чему-то настоящему.