Не его тип

Глава 11

Они оплакивали «падение» своей дочери. Не понимая, что она не падала, а наконец встала с колен

Тот визит к Вандерлинам в их потускневшее, но всё ещё претенциозное гнездо вошёл в семейную хронику как «Суббота Ужаса». Скандал, который устроили сэр Реджинальд и Лаура, был эпичен по своим масштабам, сочности красок и моральному пафосу. Его отголоски, через прислугу, родственников и «доброжелательных» соседей, ещё несколько недель гуляли по гостиным их круга, обрастая всё новыми пикантными подробностями.

Шок начался с первого взгляда. Элис не просто изменилась — она осуществила тотальную, бесповоротную культурную диверсию против всего, что олицетворяли её родители.

Они ждали увидеть свою дочь — ту самую, в скромном платье пастельного оттенка, с волосами, убранными в тугой невинный пучок, в неизменных очках-черепашках, которые делали её лицо кротким и невыразительным. Их ждало нечто иное.

Дверь открыла Ирина, и на пороге возникла фигура, заставившая Лауру Вандерлин инстинктивно схватиться за брошь с фамильным сапфиром. Элис стояла в рваных, искусственно состаренных джинсах, которые сидели так низко и обтягивали так дерзко, что казалось чудом, как они вообще удерживаются на её бёдрах. Над ними вздымалась майка ядовито-фуксиевого цвета с принтом черепа в диадеме — подарок от Лайама из какой-то андеграундной галереи.

Но главным ударом было лицо.

Исчезли её старомодные очки. Вместо них на переносице покоились узкие стальные линзы в тонкой титановой оправе — хищные, геометрические, полностью меняющие геометрию её лица. Оно казалось уже, острее, взрослее. Глаза, искусно подведённые дымчатой подводкой, смотрели на родителей не робко, а с холодноватым, изучающим интересом. Её волосы, некогда залитые лаком, теперь были умышленно небрежными — густые каштановые волны падали на плечи, а несколько прядей выбивались из-за ушей, будто их только что трепал ветер.

И, как финальный аккорд этого диссонанса, на её левом предплечье красовалась татуировка — изящный, стилизованный чёрный папоротник, обвивающийся вокруг тонкой кости. К счастью для пуританских нервов её матери, она была временной — хной, держащейся пару недель. Но этого было достаточно.

Сэр Реджинальд побледнел, как полотно на стене за его спиной. Лаура издала звук, средний между хрипом и воплем.

— Элис… Дорогая моя… Что… Что на тебе? — выдохнула она, не в силах оторвать взгляд от рваных коленей джинсов.

— Одежда, мама, — прозвучал спокойный, ровный ответ. — Приветствую.

Лайам, стоявший за её спиной в своём безупречном тёмном костюме (он играл роль святого в этом маленьком спектакле), едва уловимо поджал губы, чтобы не рассмеяться. Контраст между ними был нарочитым и совершенным: он — воплощение респектабельного успеха, она — его дерзкая, непокорная тень.

Следующий час был мастер-классом по ханжеству и манипуляции. Чай в фарфоре с фамильным вензелем стоял нетронутым. Лаура рыдала, прижимая к глазам кружевной платок, и говорила о «падении», о «моральной пропасти», о «том, что подумают люди». Сэр Реджинальд, багровея, метал громовые проклятия в адрес Лайама, обвиняя его в том, что тот «втянул их невинную девочку в свой развратный, плебейский мир сомнительных клубов и баров» (новость о которых он, видимо, почерпнул из своего больного воображения).

— Наша девочка! Наша благовоспитанная, послушная девочка! — всхлипывала Лаура, словно Элис была не двадцатитрёхлетней женщиной, а потерявшимся ребёнком. — Ты превратил ее в… в какую-то шантрапу! Вульгарную, раскрашенную куклу! Развод! — её голос взвизгнул до истеричной октавы. — Немедленно! Мы не позволим тебя губить!

Элис слушала всё это с ледяным, почти антропологическим интересом. Она сидела, откинувшись в кресле, одна нога закинута на колено другой, демонстрируя потертый носок кед. Время от времени она обменивалась с Лайамом быстрым, едва заметным взглядом, в котором читалось скучающее веселье.

Когда пафосные обвинения достигли апогея и сэр Реджинальд уже грозился «найти рычаги», Лайам, наконец, вмешался. Его голос, тихий и ровный, перерезал истерику, как нож.

— Сэр Реджинальд, Лаура, — сказал он, делая паузу для эффекта. — Ваша дочь — моя законная жена. Её стиль, её времяпрепровождение и её тело — её личное дело. И моё. А не ваше. Вы продали мне её руку и свою фамилию, чтобы поправить дела. Сделка состоялась. Теперь отойдите от кассы.

Наступила мёртвая тишина, нарушаемая только астматическим посвистыванием сэра Реджинальда. Они смотрели на него, осознавая впервые всю бесполезность своего положения. Он был не просто зятем. Он был кредитором, хозяином их долгов и, как они теперь понимали, союзником этой новой, пугающей версии их дочери.

В машине, отъезжая от особняка Вандерлинов, Лайам отпустил сдержанный смешок, глядя на профиль Элис, освещенный неоновым светом города.

— Немного жёстко, не находишь? — сказал он, хотя в его голосе не было упрёка. — Мы могли бы начать с чего-то менее… радикального. С джинсов без дыр, например.

Элис повернулась к нему. В полумраке салона её глаза за новыми стёклами блестели, как у хищной птицы.

— Жёстко? — она повторила, и её губы растянулись в победоносной, безжалостной улыбке. — Ты не представляешь, Лайам, сколько лет я терпела. Годы притворства, годы их вздохов, их намёков, их контроля. Эти «беседы» о морали, когда мать рылась в моём белье. Эти проверки моих книг и журналов. — Она выдохнула, и в этом выдохе было два десятилетия подавленного гнева. — Эти джинсы я не просто купила рваными. Я сама дома дорабатывала их ножницами и наждачной бумагой. Специально. Чтобы они увидели. Чтобы они наконец поняли, что их кукла сломала клетку и вышла на волю. Пусть побесятся. Пусть поплачут. Они заслужили этот спектакль.

Она щёлкнула пальцами — быстрый, дерзкий жест, полный неповиновения.

— А теперь, — заявила она, её голос внезапно смягчился, стал игривым, — вези меня в тот итальянский ресторанчик у набережной. Тот, с гирляндами и видом на воду. Я хочу есть пасту карбонара, пить красное вино и смотреть, как ты смеёшься. А потом… — она придвинулась к нему ближе, и её пальцы легли на его запястье, — потом я покажу тебе, что ещё купила. Кое-что шёлковое. И зелёного цвета, как изумруд.

Лайам смотрел на неё — на это преображённое, сияющее существо рядом с ним, на эту смесь дерзкой девочки-бунтарки и чувственной женщины. Он думал о бледной, молчаливой тени, которая полгода назад въехала в его дом. Он думал о родителях, которые сейчас, наверное, лили в себя успокоительные настойки в своей гостиной, полной призраков былого величия.

И он понимал, что самая выгодная сделка в его жизни оказалась не той, которую он заключал с Реджинальдом Вандерлином. А той, которую он, сам того не зная, заключил с этой невероятной женщиной, когда не стал стучать в её дверь в тот вечер. Он прикупил не просто аристократическую жену. Он приобрёл ураган. И теперь этот ураган, улыбаясь, вёл его ужинать.

— Приказ есть приказ, — ухмыльнулся он, нажимая на газ.

«Роллс-Ройс» плавно тронулся, увозя их прочь от прошлого и прямо в гущу гремящего, сверкающего настоящего. В его машине пахло дорогой кожей, её духами с ноткой розы и сладким, всепоглощающим запахом свободы.

Конец.