Не его тип

Глава 6

Он искал способ выплеснуть гнев. Нашёл нечто, что сожгло его дотла

Лайам вернулся домой на три часа раньше обычного. Воздух в особняке был кристально тихим, наполненным лишь едва слышным гулом климатической системы и запахом полировки, которую Бернард наводил по утрам. Эта привычная стерильная пустота, которая обычно его успокаивала, сегодня действовала на нервы. В нём кипел остаточный адреналин от ссоры с Софи — грязный, едкий осадок гнева и фрустрации. Ему хотелось действия. Резкого, физического, примитивного выброса этой ядовитой энергии.

Его взгляд машинально скользнул по лестнице, ведущей в восточное крыло, где располагались её апартаменты. Элис, как всегда, была там, заперта в своей башне из слоновой кости. Мысль, грязная и резкая, пронзила сознание:

«Она твоя жена. По закону и по контракту. У неё есть обязанности. И сейчас она тебе обязана».

Он уже представлял, как поднимется, грубо откроет дверь без стука, застанет её за очередным скучным рукоделием. Увидит её испуг, её паническое отпрядывание. Возьмёт то, что принадлежит ему по праву. Это был бы акт мести — не ей, а всему миру: Софи, его родителям, её родителям, этой душащей клетке приличий.

Он сделал несколько шагов к лестнице, пальцы сжались в кулаки. Но тут же, с почти физическим усилием, отбросил эту мысль. Это было бы низко. Подло. Это было бы именно тем, чего от него все ожидали — животным поведением выскочки-нувориша. Он не опустится до этого. Не позволит себе стать монстром в собственной истории.

Он резко развернулся, намереваясь отправиться в спортзал, чтобы добить адреналин на тренажёрах. Но в этот момент его слух уловил нечто. Не звук, а скорее его отсутствие в привычной тишине. Затем — едва различимый, приглушённый стон. Не крик боли, а… что-то другое. Звук, настолько чуждый этой части дома, что он замер на месте, насторожившись.

Тишина вернулась на пару секунд, а затем донеслись другие звуки: приглушённый шорох, едва слышный скрип пружин, сбивчивое, учащённое дыхание.

И запах. Сначала лишь намёк, тонкая нить, вплетённая в стерильный воздух. Не духи. Что-то органическое, тёплое. Сладковатый, пудровый аромат розы, смешанный с чем-то молочным, кожным. Запах, от которого мышцы живота непроизвольно напряглись, а в кровь ударил мгновенный, первобытный импульс.

Он подошёл к её двери, затаив дыхание. Прислушался. За дверью слышались сдержанные, но явные звуки движения, подавленные всхлипы, от которых по его спине пробежал холодок, а затем волна жара.

Его первым порывом было постучать. Но ноги уже несли его прочь — не к спортзалу, а в его кабинет. К старому дубовому бюро. В самом верхнем запертом ящике, куда он заглядывал раз в год, лежали дубликаты ключей от всех комнат в доме. Страховка. Привычка контролирующего человека.

За полгода он ни разу не подумал проверить, чем она занимается в своём убежище. В его воображении это было пространство, обитое бледно-розовым бархатом, с полками для фарфоровых кукол, вышитыми подушками с котиками и акварельными пейзажами. Святилище невинности и тоскливой благопристойности. Он был в этом абсолютно уверен.

Ключ мягко щёлкнул в замке. Лайам медленно, беззвучно надавил на ручку и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь.

И мир перевернулся.

Его мозг отказался обрабатывать информацию сразу. Первое, что ударило в сознание, — это не цвет, не форма, а ощущение тотальной неправильности.

Глаза, привыкшие к минимализму и сдержанной палитре его мира, метались, не находя точки опоры.

Стены. Не бледно-голубые или кремовые, а густо-бордовые, почти чёрные в тенях. И на них — не акварели, а гигантские, в полстены, фотографии. Мужчины. Обнажённые, с телами, выточенными из мрамора и бронзы, с мускулатурой, которая говорила не о здоровье, а о болезненной, скульптурной гипертрофии. Их взгляды, дерзкие, прямые, бросали вызов. Это была не эстетика, а нападение.

Напротив, на полках, где он ожидал увидеть фарфоровых пастушек, стояли скульптуры — современные, абстрактные переплетения тел, откровенные и чувственные, отлитые из тёмного стекла и матового металла.

В центре комнаты, на огромном экране плазменной панели, в безупречном качестве 4К, двигались, сливаясь в единый ритм, две обнажённые фигуры. Картина была ясной, недвусмысленной, лишённой намёков. Это было чистое, откровенное кино для взрослых, и оно играло без звука, как немое свидетельство.

Но всё это — и шокирующие постеры, и скульптуры, и экран — захватило его внимание лишь на долю секунды. Потому что главное действо происходило дальше, у огромной окровавленно-красной софы, заменявшей кровать.

Там была Элис.

Его жена. Но это была не та Элис, которую он знал.

Её вечно затянутые в тугой пучок волосы рассыпались по плечам и спине каскадом тёмно-каштановых, живых волн. Огромные очки валялись где-то на полу. И она была… обнажённой. Не просто без одежды, а в позе такой неприкрытой, животной уязвимости, что у него перехватило дыхание.

Она не лежала, а скорее извивалась, прижавшись к бархатной поверхности, её тело выгибалось в напряжённой, прекрасной дуге. Одна рука была закинута за голову, другая — скрыта между её бёдер, но по ритмичным движениям плеча и сжатым пальцам на простыне было понятно всё.

Её лицо… На её всегда бледном, закрытом лице бушевала буря. Губы, приоткрытые, влажные, издавали те самые сдавленные стоны, которые он слышал за дверью. Щёки горели румянцем, веки трепетали. На её лице застыло выражение блаженного, мучительного экстаза, настолько интенсивного, что на него было страшно смотреть.

Воздух в комнате был густым, тяжёлым от того самого аромата роз, теперь смешанного с запахом её кожи, пота, секса. Этот запах ударил ему в нёбо, в мозг, в пах. Он почувствовал, как у него пересохло во рту, а кровь с гулким стуком прилила к вискам и ниже, к животу, вызвав мгновенную, болезненную, неконтролируемую эрекцию.

Он не смог сдержать низкий, хриплый выдох, даже не слово, а животный звук удивления и всепоглощающего вожделения.

Элис замерла. Её тело вздрогнуло, как от удара током. Она резко открыла глаза — широко, в ужасе. Её взгляд, затуманенный страстью, метнулся по комнате и наткнулся на него, стоящего в дверном проёме.

Прошла вечность в одну секунду. В её глазах промелькнуло шокирующее осознание, стыд, паника, а затем — чистая, первобытная ярость.

Она не закричала. Она издала короткий, резкий, звериный визг и в одно движение сорвалась с дивана, хватая первое, что попалось под руку — большую бархатную подушку, — и швырнула её в него со всей силы.

— Вон! — её голос, всегда тихий, прорвался хриплым, сиплым рыком, которого он от неё не ожидал никогда.

Подушка ударила его в грудь. Следом полетела вторая. Она уже искала глазами что-то тяжелее, её взгляд упал на массивное хрустальное пресс-папье на столе.

Лайам инстинктивно отпрыгнул назад, в коридор, и захлопнул дверь как раз в тот момент, когда с другой стороны раздался оглушительный звонкий удар и звук бьющегося хрусталя.

— Элис, успокойся! Чёрт возьми! — крикнул он через дверь, прислонившись лбом к прохладному дереву. Его сердце колотилось как бешеное, в ушах стоял гул. Перед глазами всё ещё мерещилось её тело, выгнутое в экстазе, её лицо, искажённое наслаждением. И этот запах… Он всё ещё был в его ноздрях, в лёгких, опьяняющий и сводящий с ума.

Он оттолкнулся от двери и почти бегом двинулся по коридору, не в свою спальню, а в ближайшую гостевую ванную. Защелкнул дверь на замок, прислонился к ней спиной. Его руки дрожали.

Он расстегнул ремень, ширинку, и его ладонь обхватила его собственное возбуждение, твёрдое, болезненно-чувствительное. Он не думал. Он просто закрыл глаза.

И в темноте под веками снова возникла она. Не скромная тень, а пылающая, живая, дикая женщина с распущенными волосами и губами, приоткрытыми в стоне. Его движения стали быстрее, грубее. Дыхание превратилось в прерывистые хрипы.

И когда волна накатила, смывая всё — гнев на Софи, презрение к родителям, усталость от сделки, — это было не просто физическое облегчение. Это было падение в бездну. Падение от одной иллюзии — о тихой, ледяной жене — к новой, куда более опасной и неизведанной реальности.

Кончая со сдавленным стоном, опираясь лбом о холодное стекло зеркала, Лайам Холт понял лишь одну вещь: всё, что он думал, что знал о своей жене, было ложью. И эта ложь только что взорвалась у него на глазах, ослепив его и опалив душу.