Не его тип

Глава 7

Он увидел её коллекцию и… восхитился. Стены её крепости дали трещину, потому что её не стали стыдить

Следующие сутки в особняке Холтов прошли под знаком ледяного молчания, натянутого, как струна, готового лопнуть от малейшего прикосновения. Лайам провёл ночь в состоянии, близком к бодрствующему кошмару. Он ворочался в своей огромной, холодной постели, и каждый раз, закрывая глаза, перед ним вставал тот же образ: не его жена, а какое-то мифическое существо — дикая наяда с распущенными волосами и глазами, полными запретного огня, на фоне апокалиптического бордового бархата. Запах роз и кожи преследовал его, призрачный и назойливый, смешиваясь с собственным стыдом и шокирующим возбуждением, которое он не мог подавить.

Наутро он подошёл к её двери. Под ногами скрипнула половица, и он услышал за дверью мгновенно затихшее движение, затаённое дыхание. Он постучал — сначала осторожно, потом настойчивее.

— Элис. Пожалуйста, открой. Нам нужно поговорить.

В ответ — гробовая тишина, но он чувствовал её присутствие по другую сторону дерева, напряжённое и враждебное. Через некоторое время он различил приглушённый звук — похоже, подавленное всхлипывание или проклятие, произнесённое в подушку. Он отступил, чувствуя себя нелепо и грубо. Он был захватчиком, нарушившим последний рубеж её приватности.

Ирма и Бернард стали безмолвными свидетелями этого странного противостояния. Ирма, обычно невозмутимая, приносила подносы с едой и ставила их у двери с таким выражением лица, будто размещала венки у места трагедии. Её взгляд, скользнувший по Лайаму, когда он проходил мимо, был красноречивее любых слов: в нём читалось холодное осуждение и материнская жалость к «бедной девочке». Бернард стал ещё более церемонным, его «сэр» звучало теперь как обвинительный приговор. Дом, который всегда был бесшумной, идеально отлаженной машиной, вдруг наполнился немыми укорами.

К утру следующего дня нервы Лайама сдали. Это ожидание, эта тюрьма взаимного молчания была невыносима. Он не мог вечно ходить по собственному дому, чувствуя себя преступником. С решимостью, рождённой от отчаяния и растущего, неудобного любопытства, он снова взял дубликат ключа.

Комната встретила его тем же шокирующим контрастом. При дневном свете, пробивавшемся сквозь полузадёрнутые тяжёлые шторы, она казалась ещё более нереальной — гротескным гибридом будуара куртизанки эпохи декаданса и студии современного художника-провокатора. Его взгляд снова, против воли, притянули гигантские изображения на стенах. Совершенные, гипертрофированные тела теперь выглядели не просто вызывающе, а с оттенком меланхолии, словно эти цифровые титаны тоже были пленниками своих собственных рамок.

А потом он увидел её. Элис сидела на краю разобранной софы, закутанная в тёмный шелковый халат, который лишь подчёркивал её хрупкость. При его появлении она не закричала. Она просто втянула голову в плечи, как черепаха, пытающаяся спрятаться в панцирь, и уткнулась лицом в подушку, словно надеясь, что он растворится, если его не видеть.

Лайам, чтобы не смотреть на неё и дать ей секунду, перевёл взгляд на полки. Вчера он лишь мельком заметил коллекцию статуэток. Теперь он рассмотрел их подробнее. И снова реальность нанесла удар.

Это была откровенная, мастерски выполненная хроника плотской любви. Фарфор, бронза, тёмное стекло — материалы были изысканными, но сюжеты оставляли мало для воображения. Фигуры запечатлели моменты интимного соединения во всей их откровенной, иногда сложносочиненной геометрии. Тут были пары, триады, тела, переплетённые чуть ли не в узлы, которые казались одновременно невозможными и бесконечно соблазнительными. Некоторые композиции были настолько искусными в своей пошлости, что это переходило в некую разновидность высокого искусства. Они дышали знанием, опытом и отсутствием всякого стыда.

Разглядывая одну особенно сложную группу из трёх фигур, Лайам на мгновение полностью забыл, зачем сюда пришёл. Это была не коллекция невинной девочки. Это была коллекция знатока.

— Впечатляет, — наконец проговорил он, и его собственный голос показался ему хриплым от напряжения. — Я, признаться, ожидал найти… не знаю, вышитые подушечки с единорогами. Или акварели с розами. Я был неправ.

Из груды подушек медленно появилось бледное, опустошённое лицо. Глаза, обычно скрытые за стёклами, были красными от бессонницы и, возможно, слёз, но в них не было и намёка на смирение. Только вызов.

— Насладился зрелищем? — её голос был тихим, но острым, как лезвие бритвы. — Теперь можешь удалиться.

— Я хотел извиниться за вторжение, — начал он, но она его перебила.

— Пожалуйста, пощади меня от твоих оправданий. Ты всё увидел. Ты считаешь меня извращенкой? Грязной, недостойной твоей великой фамилии? Что ж, у тебя теперь есть доказательства. Можешь бежать к своим родителям с криками о расторжении брака. — Она произнесла это с горькой, почти театральной торжественностью, как героиня на эшафоте.

Лайам смотрел на неё, на эту смесь отчаяния и надменности, и неожиданно почувствовал не раздражение, а что-то вроде усталой нежности. Она играла роль осквернённой добродетели, но они оба знали правду.

— Извращенкой? — он усмехнулся, коротко и беззлобно. — Элис, милая, я вырос в мире, где «грязный» — это про нефтяные вышки и рейдерские захваты. Твои… художественные предпочтения кажутся мне на удивление чистоплотными. И да, все мастурбируют. Даже священники, я уверен. Хочешь, я продемонстрирую, справедливости ради? Тоже сможешь посмотреть на меня.

В её глазах мелькнула искра — шока? Интереса? Но она мгновенно погасила её, натянув на лицо привычную маску холодного презрения.

— Благодарю за щедрое предложение, но вид мужского самоудовлетворения, полагаю, вызовет у меня лишь… приступ скуки.

— Враньё, — парировал он спокойно, делая шаг внутрь комнаты. Она напряглась, но не отпрянула. — Твоё тело вчера говорило на другом языке. И это нормально. Послушай, я не собираюсь читать тебе мораль. Я пришёл с другим предложением. Выйди, пожалуйста, и пообедай со мной внизу. За общим столом. А то Ирма уже выглядит так, будто я тебя пытаю в подвале, и готова вызвать полицию.

Элис медленно приподнялась, смотря на него с недоверчивым подозрением.

— И это всё? Никаких нотаций? Никаких требований «образумиться»?

— О чём мне тебя увещевать? — Лайам развёл руками, оглядывая комнату. — Ты взрослая женщина с безупречным, хоть и несколько… специфическим вкусом. И ты больше не в родительском доме, где нужно притворяться херувимом. Ты здесь.

Он сделал паузу, выбирая слова.

— И кстати… Эти плакаты… Они, конечно, производят впечатление, но, честно говоря, напрягают. Слишком много тестостерона в одном месте. А вот фигурки… — он кивнул в сторону полок, — в них есть изящество. И ещё…

Он запнулся, чувствуя неловкость, которой не испытывал даже на самых жёстких переговорах.

— Ты не могла бы больше не зализывать волосы этим… лаком? И, ради всего святого, выброси свои платья со строгими воротничками. Ты… — он посмотрел на неё, на её огромные глаза, прямой нос, на изгиб губ, которые теперь казались ему уязвимыми и живыми, — ты оказываешься чертовски привлекательной, когда не стараешься выглядеть библиотечным призраком.

Он ожидал нового взрыва, сарказма, ледяной отповеди. Но Элис просто смотрела на него. Растерянность медленно сменяла гнев в её взгляде. Она моргнула, словно пытаясь прочистить сознание от несоответствия между его словами и той картиной мира, которую она выстроила за эти месяцы.

Она медленно, почти незаметно кивнула. Не согласие, не благодарность. Просто признание факта: он сказал то, что сказал.

— Хорошо, — тихо произнесла она. — Я… Я спущусь через полчаса.

Лайам кивнул и вышел, на этот раз мягко прикрыв за собой дверь, уже не запирая её.

Спускаясь по лестнице, он понимал, что ничего не разрешил. Но что-то сдвинулось. Потолок её клетки треснул, и теперь в щель проникал свет. Его свет. И свет её тайны, которая больше не была полностью скрыта.

Игра изменилась. И он, к своему удивлению, почувствовал не облегчение, а острое, опасное ожидание.