Непристойное Рождество

УКРАШАЙТЕ ЗАЛЫ И ПРЯЧЬТЕ ТРУПЫ

Триггеры: Похищение, принудительный брак, насилие.

Люциан

2.12.2025

Я совсем не так представлял себе начало рождественского месяца.

Ева лежит на операционном столе, в полубессознательном состоянии, и смотрит на меня, моргая, как будто это я виноват в ее состоянии. Несмотря на сильную травму, она все еще пытается сесть. Клянусь, эта женщина понятия не имеет, как позволить другим заботиться о ней, особенно когда она больна.

– Лежи спокойно, - приказываю я, но мой голос звучит мягко, просто потому, что я знаю свое место.

В медицинском институте нам говорили, что нужно брать ситуацию под контроль и брать на себя ответственность, поскольку одно неверное решение может стоить кому-то жизни. Но, оказавшись сегодня в той ситуации, в которой я вынужден находиться, я также прекрасно понимаю, что контроль — это то, о чём я могу только мечтать. В конце концов, я всего лишь инструмент в их руках.

– Понятия не имела, что ты умеешь отдавать приказы, док, - бормочет Ева и улыбается мне.

Я сильнее прижимаю марлю к ране, и она вздрагивает. Пуля засела довольно глубоко, около ребер. Входное отверстие чистое, но кровотечение не останавливается, так что мне нужно его удалить, пока она не истекла кровью на операционном столе.

Обычно я бы не стал заострять внимание на пуле — меня беспокоят кровотечение и отверстие, оставленное пулей, но Ева так настаивала, что не хочет, чтобы «эта мерзкая штука» была внутри нее, что у меня нет другого выбора, кроме как удалить ее.

И да, она моя пациентка, мой главный приоритет - ее выживание. Однако, если эта женщина выживет, а пуля все еще будет внутри, я уверен, она оторвет мне яйца и скормит их мне, только чтобы засунуть руку мне в горло, вытащить их и снова скормить мне.

Мои руки дрожат, когда я напоминаю себе, что я не могу никому позвонить, не могу перевезти ее, и если она умрет здесь, я умру следующим — таковы правила организации, которая контролирует нас обоих.

– Улыбнись мне, док, мне нравится видеть красивые лица, прежде чем я их разобью.

Ева усмехается, затем стискивает зубы, пока я осторожно ввожу пинцет в открытую рану, пытаясь достать пулю.

– Постарайся не разговаривать, - ворчу я, напрягая всё тело, и подношу щипцы ближе к пуле.

– Почему? - задумчиво спрашивает Ева, и я совершенно не понимаю, как она вообще может находить эту ситуацию забавной. – Ты нервничаешь, док?

Не то чтобы она видела меня насквозь, но, чёрт возьми, пот, выступивший на моём лбу, и лёгкое дрожание руки — это явный признак того, что да, я чертовски нервничаю.

– Молчи, - шиплю я, как раз когда чувствую, как кончик щипцов касается пули.

– Почему, доктор? Боишься, что я тебя отвлеку? - спрашивает Ева.

Теперь понятно, почему в неё снова выстрелили. У этой женщины нет фильтра, она в ужасной ситуации, и своим бредовым бормотанием только усугубляет положение.

– Ты боишься, док? - повторяет она и хихикает, заставляя меня ругаться про себя, когда щипцы промахиваются мимо пули за секунду до того, как я успеваю зажать их вокруг металла.

"Я боюсь потерять тебя", - что я хочу сказать, но слова не идут у меня с языка, потому что сейчас неподходящее время объяснять, что моя жизнь зависит от моей способности спасти ее. Ева отняла множество жизней, безжалостно, я даже видел, как она это делала не раз, поэтому я уверен, что жизнь обычного врача не будет для неё большой потерей.

Наконец, мне удаётся зажать пулю щипцами — Ева дёргается и задыхается, затем её руки вцепляются в операционный стол, когда я начинаю медленно вытаскивать её, стараясь не повредить ткани вокруг неё.

– Почти готово, - шепчу я.

– Лжец, - Ева выдавливает это слово сквозь стиснутые зубы, и ее хватка на столе усиливается настолько, что костяшки пальцев неестественно белеют.

– Всегда, - признаюсь я и сосредотачиваюсь на пуле, вместо того чтобы успокаивать её. Я задерживаю дыхание, работая над раной, и осмеливаюсь выдохнуть только тогда, когда пуля наконец с тихим звоном ударяется о поднос.

Мои перчатки покрыты её кровью, и мои руки, кажется, дрожат ещё сильнее, пока я обрабатываю её рану, а затем, как можно быстрее, зашиваю её. Когда я заканчиваю, и она ещё дышит, я чувствую, как будто с моих плеч свалился груз всего мира.

Внезапно её рука отпускает стол и хватает меня за запястье.

– Ты всех так спасаешь, док? - спрашивает Ева, поворачивая голову, чтобы посмотреть на меня.

– Только тех, от спасения которых зависит моя жизнь, - ворчу я и отстраняюсь, на самом деле не чувствуя себя самым большим поклонником женщины, которая могла бы сломать меня, как веточку, если бы захотела.

Губы Евы изгибаются в ленивой ухмылке, когда она бормочет:

– Хороший мальчик.

Эти слова, то, как она их произносит, чёрт, ненавижу это признавать, но они что-то во мне пробуждают. Возможно, дело в моменте и в угасающем адреналине, но, чёрт возьми, я бы не отказался услышать эти слова снова.

Вместо того чтобы зацикливаться на этом, я сосредотачиваюсь на уборке крови и медицинского оборудования. Когда я заканчиваю, и комната выглядит гораздо стерильнее, чем раньше, Ева уже полусонная.

Я подтаскиваю стул к операционному столу и сажусь, чтобы смыть кровь с её кожи. Каждое движение моей руки нежнее обычного, и мой разум кричит мне, чтобы я отошёл, проверил её жизненные показатели, что угодно, только не это.

Но, конечно, я не слушаю себя, а вместо этого сажусь рядом с ней и бросаю взгляды на монстра, которого только что спас.

Часы тянутся так, Ева спит, и я не могу заставить себя отойти от неё. Время от времени я проверяю её, чтобы убедиться, что она не умирает у меня на глазах.

Я встаю со стула только тогда, когда со скрипом открывается дверь, и в комнату входит Дон Маттео. Он коротко кивает мне, прежде чем его взгляд останавливается на Еве.

– Какие новости о моей напарнице, доктор Вейл? - спрашивает он, бросая взгляд на часы на запястье, которые, вероятно, стоят дороже моего дома.

Прочистив горло, я смотрю на Еву, затем снова на Маттео.

– Состояние стабильное. Мне удалось извлечь пулю и остановить кровотечение. Ей нужно больше отдыхать, чтобы быстрее выздороветь

Дон Маттео, похоже, недоволен моими словами. Мужчина хмурится и скрещивает руки на груди.

– О каком сроке идет речь? День, два? Она мне нужна сейчас, но, полагаю, я могу проявить к ней снисхождение, если это гарантирует, что она скоро вернется к своим обязанностям.

У меня отвисла челюсть. Все знают, что Маттео — не самый понимающий человек на свете, но настолько заблуждаться и верить, что дня-двух будет достаточно, чтобы залечить огнестрельное ранение? Да, он точно сошёл с ума.

Но опять же, поскольку я знаю своё место и всё ещё дорожу своей жизнью, я не высказываю своего мнения, а придерживаюсь фактов.

– При всём моём уважении, Дон, это невозможно. Я хотел бы оставить Еву под наблюдением как минимум на следующие три дня, и если её состояние стабилизируется, ей разрешат вернуться домой.

Прежде чем я успеваю закончить объяснение, Маттео смотрит на меня так, словно я только что потребовал его первенца для бесполезного ритуала в лесу.

– Отлично, - рычит он, напрягая челюсть, стиснув зубы, выглядя как настоящий опасный человек. – Через три дня она вернется.

Часть меня кричит, что я должен заткнуться и покончить с этим, но другая часть — настоящий врач, которому небезразличны его пациенты, — отказывается отступать.

– Нет. Три дня под наблюдением, затем как минимум две недели постельного режима, и начиная с третьей недели, если она будет хорошо восстанавливаться, она сможет постепенно возвращаться к физическим нагрузкам. Ничего слишком утомительного для её тела, пока она не выздоровеет.

Судя по выражению его лица, я больше не требую только первенца — по его мнению, я требую, чтобы вся его родословная была передана мне для игр в проклятом лесу.

– Ты, должно быть, издеваешься надо мной, Люциан, - рычит Маттео и делает угрожающий шаг ко мне. – Ты хоть понимаешь, что Ева для меня делает? Представление имеешь? Для всего мира она - защитник, но для меня она - самый эффективный специалист по борьбе с вредителями, которого я когда-либо нанимал. Эта женщина избавила меня от большего количества проблем, чем любой мужчина, который был до нее. Она незаменима, и я не могу позволить ей взять гребаный отпуск, особенно сейчас.

– Это не отпуск!

Я повышаю голос и сжимаю руки в кулаки. – Отпуск - это отдых на Гавайях. Это медицинская необходимость. В нее стреляли, ей нужно восстановиться после такой травмы.

Он хмурится, считает несколько вдохов, затем опускает руку и стонет:

– Значит, ты хочешь сказать, что у меня нет другого выбора, кроме как заменить её некомпетентными идиомами и ждать, пока она поправится? Это ты имеешь в виду? Тщательно выбирай свои следующие слова, Док.

Слышу ли я угрозу в его словах? Чёрт возьми, да. Боюсь ли я за свою жизнь и втайне ли я молюсь своему телу, чтобы оно не предало меня чем-нибудь вроде обсира от страха? Конечно. Но собираюсь ли я отступить? Нет, не собираюсь.

– Да, - просто отвечаю я и задерживаю дыхание, ожидая следующего удара.

Однако, пока между нами царит молчание, ничего не происходит. Маттео не нападает на меня и не пытается позвать своих маленьких помощников, чтобы они меня избили. Отлично, думаю я.

– Хорошо, - рычит он. – Через три дня кто-нибудь заберет ее отсюда и отвезет домой. Но, будь уверен, док, это не последний раз…

Он не договаривает, ухмыляется мне и выбегает из операционной.

– Черт возьми, - шепчу я, прислоняясь к стене и тяжело вздыхая. Маттео что-то замышляет, и я действительно не хочу знать, что именно.

***

25.12.2025

Пока все хорошо. Будьте уверены, я провел все это время, грызя ногти и оглядываясь через плечо больше, чем за всю свою жизнь. Уровень стресса, который я испытываю, просто сводит с ума, но каким-то образом я пока справляюсь, и я буду продолжать двигаться вперед, несмотря ни на что.

Сегодня я чувствую себя немного спокойнее. Да, я пару раз перепроверил, запер ли я все двери в доме и запер ли окна на засов, скорее 98 раз, не то чтобы я считал, но все же, спокойнее.

На самом деле, сейчас я тупо таращусь в зеркало и пытаюсь решить, не слишком ли много галстука-бабочки для рождественского ужина в доме моих родителей. Смокинг обязателен, по словам моей матери, но галстук-бабочка? Не знаю…

Как только я вздыхаю и провожу рукой по волосам, кто-то стучит в мою входную дверь. Я вздрагиваю, как испуганная маленькая сучка, которой меня сделал Маттео со всеми этими незаконченными угрозами, но напоминаю себе, что это, скорее всего, мой брат приехал за мной, и спускаюсь вниз, чтобы открыть ему дверь.

Шок контент: это не мой брат.

Черт возьми, я даже толком не вижу, кто это, потому что в тот момент, когда я распахиваю дверь, мне на голову надевают черный мешок, и меня хватает кто-то, кто слишком силен, чтобы не быть самим Халком.

– Черт, что происходит! - требую я, пытаясь изо всех сил отбиваться ногами, так как мои руки зажаты по бокам. Это самая глупая затея на свете, потому что, как только моя пятка ударяется, как я предполагаю, о коленную чашечку, мужчина, державший меня, хрипит, и кто-то другой бьет меня в живот так сильно, что у меня перехватывает дыхание.

– Тише, док, - рычит мужчина, державший меня и уносит меня из дома.

Я все еще пытаюсь вспомнить, как дышать, когда слышу, как открывается дверца машины, и просто потому, что моя жизнь в этот момент — чертовски смешная шутка, мужчина не отпускает меня. Вместо этого он садится в машину, держа меня на коленях, и крепко обхватывает меня, словно я могу сбежать.

К сведению — они не ошибаются. Я планирую побег, и я обязательно сбегу, как только представится такая возможность.

Кто-то заводит машину, но никто не говорит ни слова, поэтому я остаюсь в ловушке с неразрешенными вопросами и худшими сценариями, проносящимися в моей голове. Черт возьми, я схожу с ума.

Я не знаю, сколько времени займет поездка, но когда мы наконец останавливаемся, тот, кто меня держит, выходит из машины и уносит меня куда-то.

– Сейчас прям подходящий момент, чтобы рассказать мне, что происходит, - говорю я с горечью, еще больше ненавидя мешок на голове, потому что я ничего не вижу.

Может быть, знание того, куда меня тащат, успокоило бы меня, хотя бы немного.

– Заткнись, док, - ворчит мужчина у моего уха и так сильно сжимает меня, что я издаю болезненный звук.

Во что превратилась моя жизнь? Мало того, что меня заставляют работать на преступный синдикат из-за глупых долгов моих родителей, так теперь ещё и похищают? Это совсем не то Рождество, которое я себе представлял, даже близко.

Поскольку я не могу рассчитывать на то, что увижу что-то своими глазами (конечно же из-за мешка), я пытаюсь задержать дыхание и прислушаться.

Мужчина несёт меня по длинным коридорам, и на секунду я думаю, что меня ведут в больницу, потому что Маттео нужно, чтобы я собрал ещё какие-то части тела для очередного его извращённого плана. Однако, когда кто-то открывает дверь, и она громко скрипит, я понимаю, что нет.

Я слышу вздохи и довольно много шёпота вокруг нас, но голоса смешиваются, и я не могу разобрать, что они говорят, пока меня несут, как тряпичную куклу.

Как только мои ноги коснулись пола, я почувствовал одновременно облегчение и ужас. Я хочу, чтобы мешок сняли, так же сильно, как и хочу, чтобы он остался на мне, просто потому что мне чертовски страшно увидеть, куда и зачем меня привели.

Неудивительно, что выбор не за мной, потому что в тот момент, когда этот грубиян отпускает меня, он срывает мешок с моей головы и слишком сильно хлопает меня по спине.

– Поздравляю, доктор, - ворчит он и отходит в сторону.

На мгновение я замираю, моргая глазами, пытаясь заставить зрение сфокусироваться. Когда это удается, я издаю звук, который можно принять одновременно за вопль боли и удивления.

Я стою в часовне, прямо рядом с алтарем, за которым стоит священник с самой широкой и отвратительной ухмылкой, какую я когда-либо видел. Но этого недостаточно, Господи, этого действительно недостаточно...

Это место заполнено лицами, которых я видел слишком часто — почти все люди из организации Маттео, их семьи, моя собственная семья и сам Маттео стоят неподалеку, ухмыляясь мне, как будто он только что доказал свою точку зрения.

И он доказал свою точку зрения... Этот гребаный мудак.

В данном случае речь идет о Еве, одетой в свадебное платье в стиле принцессы, с букетом цветов в руках, и совершенно не похожей на мафиози, которой она является.

– Что... - выдыхаю я, но это слово срывается с моих губ слабым шепотом, даже я едва его слышу.

Маттео использует этот шанс и подходит ближе, чтобы встать рядом со мной. Его рука опускается на мое плечо тяжелее, чем следовало бы, когда печально известный Дон прочищает горло и говорит.

– Дорогие мои, мы собрались здесь, чтобы отпраздновать бракосочетание доктора Люциана Вейла и моей дорогой подруги Евы Мерсер.

Мое сердце почти замирает в тот момент, когда эти слова слетают с его губ. Должно быть, я выгляжу как рыба, выброшенная на берег, потому что что, черт возьми, происходит?

Маттео, видя мою реакцию, хватает меня за плечо и слегка встряхивает.

– Улыбнись, док, ты же не хочешь, чтобы семья думала, что ты не нашел любовь всей своей жизни, не так ли? Посмотри на них, на гордых родителей, мама уже вытирает глаза, наблюдая, как ее малыш наконец-то остепенится. Готов поспорить на твои внутренние органы, что она уже планирует появление внуков.

Я поворачиваю голову и моргаю, как идиот, потому что не могу сказать ничего, что могло бы стать адекватной реакцией на тот шквал дерьма, который он на меня обрушивает.

Маттео улыбается мне и крепче сжимает руку, наклоняясь ближе, чтобы прошептать. – Не делай так, чтобы она забеременела сразу, я уверен, мы можем согласиться, что лучшим вариантом для всех нас будет подождать год или два. В конце концов, мне нужно, чтобы моя напарница могла выполнять свою работу, а не прятаться дома и менять подгузники. Учти, ладно?

Я открываю рот, чтобы ответить, но Маттео меня опережает.

– Шучу, шучу, док. Ты можешь наслаждаться своей женой, сколько захочешь. Я серьезно, Люциан, пока никаких детей. Ослушаешься меня, и первый ребенок, которого ты заведешь, будет твоим последним.

Мои глаза расширяются, и я почти уверен, что все, кто собрался, чтобы стать свидетелями этого недоразумения, слышат, как громко я сглатываю.

Маттео ухмыляется, убирает руку с моего плеча и подмигивает мне, прежде чем повернуться и снова обратиться к гостям.

– Извиняюсь, дока нужно было немного подбодрить, он на нервах. Давайте начнём, хорошо?

Гости смеются, как будто это отличная шутка, хотя это явно не так, но Маттео, кажется, ничуть не обеспокоен, как и Ева.

Она просто стоит там, выглядя как настоящая принцесса, искренне счастливая, улыбаясь так, будто это действительно лучший день в ее жизни, а не одна из тех извращенных схем, которые затевает ее босс, чтобы усилить контроль.

Я нервно оглядываюсь, и вижу только счастливые лица, улыбки, ухмылки и немного слез. Нет ни одного человека, который хотя бы немного возражал бы против этого союза. Очевидно, никто, похоже, не понимает, что меня похитили и привезли сюда силой.

Словно по сигналу, Маттео больно хлопает меня по спине и, выдавив улыбку, шепчет мне:

– Подойди поближе к своей невесте, док. Может, это и свадьба, но у нас у всех есть оружие.

Я сглатываю и быстро подчиняюсь, подходя ближе к Еве. Наклонившись, как будто я прижимаю губы к её щеке, я шепчу:

– Ты не против?

Ева тихо смеется, я впервые слышу это, и я поражена тем, насколько прекрасен этот смех. Как создание, которое выглядит настолько неземной красотой и так мелодично смеётся, может быть таким жестоким, как Ева, — для меня загадка.

– Не волнуйся, Люциан, дон заботится о наших интересах. Он не хочет повторения последнего инцидента и предпочитает, чтобы рядом со мной всегда был врач. И, кроме того, я не слишком против того, чтобы стать женой врача.

Прежде чем я успеваю ответить, Маттео снова говорит:

– Итак, дорогие мои, успокойтесь, церемония вот-вот начнется.

На долю секунды я задумываюсь, есть ли хоть какой-то шанс на спасение, но потом вспоминаю о не столь уж явной угрозе насчет оружия и протягиваю руку, чтобы взять свободную руку Евы в свою.

В тот момент, когда наши кожи соприкасаются, клянусь, я смотрю на совершенно новую женщину. Её щёки приобретают красивый розовый оттенок, а уголки губ приподнимаются в мягкой, застенчивой улыбке. Чёрт возьми, я знаю, что эта женщина — чудовище, но, чёрт возьми, какая же она красивая.

Я не отрываю от нее глаз, пока священник начинает церемонию. Я слушаю вполуха, слишком сосредоточенный на Еве, чтобы обращать на это внимание. В какой-то момент он спрашивает, знает ли кто-нибудь причину, по которой нам с Евой не следует жениться, но никто не отвечает, я уверен, это потому, что Маттео и его люди расстегивают пиджаки, чтобы показать кобуры с пистолетами.

В конце концов, когда священник спрашивает, написали ли мы свои клятвы, настает моя очередь краснеть и паниковать. Я подумываю сказать «нет», но Ева кивает, поэтому я решаю импровизировать. Я даже не знаю, почему я так сильно хочу произвести на нее впечатление, но ладно, так уж получилось.

Я сжимаю ее руку и встречаюсь взглядом с Евой, прежде чем заговорить.

– Я никогда не думал, что буду стоять здесь, никогда не представлял, что найду кого-то, с кем смогу разделить свою жизнь — до тебя. Поэтому сегодня я обещаю, что твое сердце будет биться, чего бы это ни стоило. Даже если мне придется проползти под обстрелом ради тебя, я сделаю это.

Глаза Евы наполняются слезами, а улыбка на ее губах становится немного шире. Мне хочется лишь протянуть руку и успокоить ее, но она закрывает глаза, делает успокаивающий вдох и произносит свою клятву.

– Я клянусь защищать то, что принадлежит мне. Я клянусь причинять боль любому, кто прикоснется к тебе, напоминать тебе, кому ты принадлежишь, каждый день до конца твоей жизни.

Ева открывает глаза и встречается с моим взглядом, полным жгучей страсти.

– Я клянусь сломать тебя и хранить осколки в месте, доступном только мне.

Её клятвы звучат как угрозы, а не как обещания любви и верности, но это так в её духе, что я не могу злиться.

Гости замолкают, даже священник выглядит озадаченным, пока не произносит что-то, на что я не обращаю внимания, и не объявляет нас мужем и женой.

– Можете поцеловать невесту, - громко говорит священник, и я ни секунды не колеблясь делаю это.

Я отпускаю руку Евы, делаю шаг ближе, обхватываю её щеки и наклоняюсь, чтобы прижать свои губы к её губам. Поцелуй сначала нежный и медленный, затем она резко хватает меня за воротник рубашки и углубляет поцелуй, её губы двигаются по моим с такой жадностью, что кажется, будто она пытается испортить меня для любой другой женщины.

Радостные возгласы наполняют часовню, но я не обращаю на них внимания, слишком сосредоточенный на вкусе губ жены, о которой я никогда не просил.

Когда мы наконец отстраняемся друг от друга, мы оба тяжело дышим, и Ева ухмыляется.

– Я причиняю людям боль за то, что они живут, Люциан, считай у меня есть все основания для того, чтобы любить тебя, - шепчет она и резко дергает меня за воротник рубашки, чтобы притянуть к себе для еще одного страстного поцелуя.