Осколки вечности

Глава девятая. «Дом, где шепчут стены»

«У страха тоже есть голос. Просто мы слишком редко прислушиваемся.»

Я просыпаюсь от запаха нашатыря. Резкий, мерзкий, как сама реальность после сна. Белый потолок, приглушённый свет, шёпоты. Кто-то хлопочет рядом, кто-то говорит моё имя — осторожно, будто боится, что я не откликнусь.

— Элианна… девочка моя, очнись, — голос мадам Ланте дрожит. Не от жалости. От страха.

Я моргаю, пытаюсь сесть. Тело ломит, будто я сутки бежала босиком по снегу. На ладонях — тонкий иней, растекающийся, как ртуть. Кожа под ним бледная, почти прозрачная.

— Что… случилось? — язык едва ворочается.

Мадам Ланте медлит. Переводит взгляд на кого-то позади меня и я вижу отца. Он стоит у стены, руки сцеплены за спиной, лицо мраморное. Слишком спокойное для человека, который чуть не потерял дочь.

— Ты… танцевала, — наконец говорит Ланте. — Не то, что мы репетировали. Не то, что вообще существует в нашей программе.

— Но музыка…

— Музыки не было, — перебивает она. — Оркестр молчал. А ты… двигалась так, будто слышала что-то другое. Что-то, чего никто не слышал.

Она подходит ближе, наклоняется, шепчет:

— Ты танцевала

Вальс Снов.

Я вздрагиваю. Эти слова будто обжигают.

— Это… легенда. Танец, который…

— Был запрещён, — перебивает отец. Его голос сух, как треснувшее стекло. — После «Проклятого бала». После того, как погиб Лаэн Вард.

Я поднимаю взгляд на него. Имя, как удар серпом. Они его знают.

— Откуда… вы…

— Неважно, — отец резко отворачивается. — Главное, чтобы ты не повторяла этого. Никогда больше.

Мадам Ланте смотрит на меня с жалостью. Но в её взгляде страх. Настоящий, осязаемый. Она касается моего запястья, словно проверяя пульс и тут же отдёргивает руку.

— Лёд… под кожей, — шепчет она. — Господи, он у неё под кожей.

Я смотрю на свои руки. И действительно — под поверхностью что-то блестит. Как будто по венам течёт не кровь, а снег.

Отец делает шаг назад. Я вижу, как сжимается его челюсть, как он хочет что-то сказать, но не может. И уходит. Дверь закрывается тихо, почти без звука. Мадам Ланте остаётся рядом, но не говорит ни слова. Только смотрит, будто на проклятую.

Я поворачиваюсь к зеркалу. Оно стоит в углу комнаты, покрыто пылью. На стекле трещина. Та самая, что всегда появляется, когда он рядом. И в глубине отражения тень. Силуэт, что тянется ко мне.

— Ты разбудила то, что должно было спать, — шепчет голос изнутри.

— Но теперь мы танцуем вместе.

Лаэн.

Она сидит у окна, в тонком платье, глядя на снег за стеклом. Сумерки окрашивают её лицо в холодное серебро. Я не должен быть здесь. Но я не могу уйти. Я подхожу ближе. Она чувствует. Не видит, но чувствует, и тихо произносит:

— Ты всё время уходишь, как только я хочу спросить… кто ты на самом деле.

Я молчу. Иногда слова тяжелее стали. Но теперь… теперь, когда её дыхание сбивается, а под глазами — тени, я понимаю: она имеет право знать.

— Ты ведь чувствуешь, да? — говорю тихо. — Каждый раз, когда я рядом, тебе становится холоднее.

Она кивает.

— Но всё равно зовёшь меня.

— Потому что… когда тебя нет, мне кажется, будто я умираю, — отвечает она, и в этом голосе столько правды, что я бы предпочёл тысячу пуль, лишь бы не слышать её сейчас.

Я опускаюсь на колено рядом. Между нами зеркало. Оно трескается едва слышно, как будто слушает.

— Меня звали Лаэн Вард, — наконец произношу я. — Сто лет назад я служил в гарнизоне Раппенгарда. Был обычным офицером, не героем, не благородным. Просто человеком, который слишком поздно понял, что любовь может быть преступлением.

Элианна слушает, не дыша.

— Я встретил женщину. Прекрасную, хрупкую, будто сотканную из музыки. Она тоже танцевала, — продолжаю я, глядя куда-то сквозь стекло. — Звали её Аделия Вирден. Она была… — я усмехаюсь, горько. — Женой лорда. И я не знал. Мы думали, что прячем нашу любовь. Но в том доме жил кто-то ещё. Тот, кого называли Тенью без имени. Он видел всё. И когда правда вышла наружу, он пришёл. Не чтобы спросить. Чтобы покарать.

Элианна замирает, как будто каждый мой звук режет ей кожу.

— Меня обвинили в том, что я осквернил род Вирден. Её же в измене. И тогда Тень сказала:

Пусть твой возлюбленный познает вечность, где нет ни любви, ни смерти.

— Она умерла? — едва слышно шепчет Элианна.

— Да, — говорю я, — на моих руках. Я хотел умереть с ней. Но Тень решила иначе. Моё сердце заключили в фарфор, в куклу, чтобы я смотрел, как проходят века. Чтобы я помнил.

Она шепчет:

— «Ad vitam aeternam»…

Я поднимаю взгляд.

— Да. До самой вечности. И ты кровь её рода. Её черты, её глаза, даже движения — всё то же. Когда ты прикоснулась к шкатулке, проклятие откликнулось.

Элианна дрожит, словно от холода.

— Значит, я… я та, кто должна тебя спасти?

— Или погубить, — тихо отвечаю. — Проклятие не различает любви и смерти. Оно лишь требует равновесия.

Она тянет ко мне руку, не касаясь.

— Я не боюсь.

Я улыбаюсь. Печально. Безнадежно.

— Боишься. Просто ещё не понимаешь, чего именно.

Ветер ударяет в ставни. Где-то в доме замирают часы. Снег за окном превращается в вихрь. А я понимаю, что если останусь дольше — её сердце может не выдержать. Но когда она шепчет моё имя, я всё равно делаю шаг ближе. Потому что проклятия, однажды созданные любовью, не исчезают. Они просто ждут, когда кто-то снова осмелится почувствовать то же самое.

Элианна.

Он говорит тихо — так, будто каждое слово способно разбить воздух между нами. Я слушаю и не могу дышать. В груди всё стянуто, как перед падением.

Лаэн.

Солдат, офицер, мужчина, который сто лет назад был живым и любил. Его голос звучит будто из глубины воды, и я тону в каждом слове.

«Моё сердце заключено в фарфоре.»

«Ты — кровь её рода.»

Я не понимаю, чего больше — страха или сострадания. Но когда он делает шаг ко мне, я не отступаю.

— Ты не должен бояться меня, — шепчу я. — Я не она.

— Ты — она, — тихо отвечает он. — И не она.

— Тогда почему ты всё ещё здесь?

Он смотрит на меня. И этот взгляд… он не человеческий. Он слишком древний, слишком усталый. Лаэн поднимает руку и почти касается моего лица. Его пальцы холодные, будто сотканные из инея.

И вдруг я чувствую, как что-то

просыпается

Не боль, нет… что-то вроде хрупкой, болезненной ясности.

На коже, там, где он коснулся, выступает узор — тонкий, светящийся. Лепестки, сотканные из льда. Роза.

Я отступаю на шаг, почти вскрикнув.

— Что это?

Лаэн опускает глаза.

— Связь, — говорит он. — То, что не должно было повториться.

— Это из-за тебя?

— Это из-за нас.

Он говорит правду. Я чувствую это каждой клеткой. Лёд не просто на коже, он проникает глубже, к сердцу, и каждый удар становится тяжелее, будто подо мной трескается замёрзшее озеро.

Я хватаюсь за край стола, чтобы не упасть.

— Это… больно, — выдыхаю я.

Лаэн подхватывает меня, его руки холодные, но надёжные, как будто я держусь за само забвение.

— Я не хотел, — шепчет он. — Это проклятие выбирает момент, когда чувства становятся сильнее страха.

— Но я… я не хочу бояться, — отвечаю я, едва слышно. — Не тебя.

Он смотрит на меня, будто пытается запомнить. И в этом взгляде всё: боль, вина, нежность.

— Элианна, — произносит он моё имя, — если я останусь, ты умрёшь.

— Тогда останься, — говорю я. — Пусть всё закончится вместе.

Он качает головой.

— Ты не понимаешь. Проклятие не отпускает меня, даже если я захочу уйти. Но если ты перестанешь звать… оно ослабнет.

Я молчу. Смотрю, как он тает, будто рассеивается в воздухе. И в тот миг понимаю — я не смогу перестать. Потому что впервые в жизни я чувствую, что живу. И если эта жизнь — цена за него, то я готова платить.

Когда он исчезает, на моём запястье остаётся след — тонкий узор инея в форме розы. Она будто цветёт изнутри, медленно, красиво и смертельно.

Я поднимаюсь по скрипучей лестнице в верхнее крыло дома. Мать сидит у окна, в кресле с высокой спинкой, окутанная в тёплый плед. Её руки дрожат, а лицо бледное, как фарфор. Снег кружится за стеклом, отражая свет свечи, и кажется, что весь мир здесь — только она и я.

— Мама… — начинаю я, и голос дрожит. — Почему тебе так плохо?

Она улыбается. Тихо, устало, как будто знает, что скоро все тайны всплывут.

— Элианна… — шепчет она. — Всё это из-за рода.

— Рода? — я сажусь рядом. — Ты имеешь в виду… проклятие?

— Да. — Она опускает взгляд. — Не только я больна. Мы все несем последствия того, что сделала твоя прабабушка.

Я чувствую, как сердце замирает.

— Прабабушка? Она… она была той женщиной? С Лаэном?

Мать кивает, не поднимая глаз.

— Да. Она любила его. Своим телом, своим сердцем… и предала мужа. Тень без имени покарала их обоих. Проклятие легло на род. И оно выбрало меня, твою мать, чтобы наказать нас за грехи предков.

— Но как это связано с твоей болезнью? — спрашиваю, сжимая её руку. — Ты не просто больна, это что-то… другое.

Она тяжело вздыхает.

— Это необычная болезнь. Сердце и тело медленно подчиняются проклятию. Оно питается жизненной силой, оставляет слабость, боль и усталость.

— Значит… оно всегда было со мной? — шепчу я. — Я чувствовала… что что-то во мне чужое.

Мать улыбается сквозь усталость.

— Это не чужое. Это наследие. Проклятие не выбирает случайно. Оно ждет, пока появится кто-то с тем же сердцем, чтобы открыть путь.

Я понимаю.

— И Лаэн? — спрашиваю тихо. — Он… тоже проклят?

Она кивает.

— Да. Он был частью того, что началось тогда. Смерть, фарфор, вечность. Но теперь… теперь твоя связь с ним пробудила старое проклятие заново.

Я сжимаю её руки, слёзы катятся по щекам.

— Мама… я не хочу, чтобы оно тебя убивало.

— Я знала, что оно коснется тебя, — шепчет она. — Но любовь твоя сильнее. Сильнее проклятия. Ты должна быть осторожна, Элианна. Осторожна, и слушать сердце.

За окном снег падает мягко, словно пытается смягчить холод внутри нас. Я чувствую, как впервые понимаю — всё это не просто игра зеркал, не просто сказка. Это наша история. И если я хочу спасти Лаэна, мне придётся спасти и себя.

Я иду за ним, не видя дороги. Лаэн ведёт меня по пустым коридорам Академии, где привычные стены исчезают в полумраке. Он держит мою руку — холодную, но живую. Каждый шаг отдаётся в груди эхом, будто мы идём по замёрзшему времени.

— Куда мы идём? — спрашиваю я, но знаю, что не услышу ответ обычными словами.

Мы оказываемся перед зеркалом, старым, высоким, с трещинами, которые я давно заметила. Лаэн касается поверхности ладонью и стекло колеблется, плавится, превращаясь в ледяной зал. Холодный свет отражается на наших лицах, и я понимаю: это не просто отражение. Это мир, созданный им, мир, где мы можем быть собой.

Он берёт меня за талию, я кладу руки на его плечи.

— Держись, — шепчет он.

— Я держусь, — отвечаю, хотя сердце бьётся слишком быстро.

И музыка рождается сама собой. Каждый шаг — уверенный, уверенный настолько, что тело кажется чужим и родным одновременно. Мы кружимся, парим, смеёмся тихо, и впервые это ощущение — живой танец, не сон.

Его дыхание ощущается на моей шее, пальцы скользят по спине. Я чувствую каждое прикосновение, каждое движение — словно лед и пламя одновременно. Он улыбается, и я улыбаюсь ему в ответ.

Но затем… я замечаю, что на коже под одеждой появляются тонкие линии. Трещины. Бледные, как фарфор. Они растут с каждым нашим кружением, словно тянутся изнутри.

— Лаэн… — выдыхаю я, но он лишь крепче держит меня.

— Я знаю, — отвечает он. — Это цена. Цена за то, что мы вместе.

Я смотрю на своё отражение в ледяной стене: там я, там он, и трещины растут, не причиняя боли, но чувствуются как предупреждение. Каждое касание, каждый шаг — одновременно радость и опасность.

— Если мы будем осторожны, — шепчет Лаэн, — мы сможем танцевать, не ломаясь.

— Я готова, — отвечаю я.

И в этот миг, когда наши движения сливаются в один танец, я понимаю:

в этой ледяной тишине, среди фарфора и отражений, мы — живые. И только здесь мы можем быть собой, несмотря на проклятие.