Осколки вечности

Глава двенадцатая. «Сад замёрзших роз»

«Каждая роза хранит дыхание того, кто любил её слишком сильно.»

Снег сыплется за окном, будто кто-то перевернул небо вверх дном. Я снова стою перед зеркалом в пустом классе Академии. Пол скрипит, стены отзываются эхом, но я больше не боюсь.

Он уже там — по ту сторону.

Лаэн.

В белом мундире, усыпанном инеем и светом, который кажется слишком живым для отражения. Он протягивает руку и я касаюсь стекла. Мгновение холода, и мир переворачивается.

Я оказываюсь в ледяном зале. Купол из хрусталя отражает звёзды, которых нет. Пол блестит, как замёрзшее озеро. Музыка звучит — тихая, будто рождённая дыханием ветра.

— Здесь ты можешь научиться управлять тем, что разрушает, — говорит Лаэн, и его голос будто дрожит от вины.

— Фарфор, что проступает на твоей коже, — не болезнь. Это метка силы. Она связана со мной… и с проклятием твоего рода.

Я поднимаю взгляд.

— С проклятием, которое ты не заслужил.

Он отворачивается, будто мои слова причиняют ему боль.

— Никто из нас не заслужил. Но мы часть того, что создала Тень.

Он делает шаг ко мне. Его ладонь касается моей руки — холод, но не мёртвый, а будто чистый. И я чувствую, как фарфоровые трещины пульсируют светом.

— Двигайся, — шепчет он. — Не думай. Танцуй, Элианна.

Я начинаю. Каждый поворот, каждый взмах руки это не просто танец. Это борьба. Сначала со страхом. Потом с болью. Музыка становится громче, и я вижу в зеркалах по периметру силуэты других девушек — фарфоровых, безликих. Они повторяют мои движения, но с задержкой, как куклы, у которых кто-то перерезал нити.

— Кто они? — шепчу.

— Те, кто пытался побороть проклятие раньше, — отвечает он. — Но не смогли.

Я чувствую, как на запястье проступает новая трещина, сияющая голубым светом. Она болит, но вместе с болью приходит сила — странная, древняя, будто из самой Тьмы.

— Хватит, — он подхватывает меня, когда я почти падаю.

Я дышу тяжело, а воздух вокруг, как лёд.

— Не снова… — он произносит это почти беззвучно. — Я не хочу терять тебя, как всех остальных.

Я улыбаюсь ему, несмотря на дрожь.

— Тогда не отпускай.

В ответ он лишь прижимает меня ближе. А за его спиной в зеркалах вспышки: куклы, крысы, и Тень, наблюдающая с безликим лицом.

Мир снова трещит, но я впервые не боюсь этого звука. Потому что теперь знаю: страх — тоже часть танца.

Дом Вирденов всегда был холодным, но сегодня он кажется ледяным до боли. Я возвращаюсь поздно. Снег липнет к волосам, пуанты в сумке промокли.

Стоит мне переступить порог, как раздаётся знакомый, сухой голос мачехи:

— Где ты была, Элианна? Опять в Академии? Опять танцы до ночи?

— А где, по-вашему, мне быть? — отвечаю, снимая плащ. — Я не могу просто сидеть и ждать, пока вы решите, кем мне быть.

Она оборачивается, её лицо безупречно, как фарфор, только глаза холодные, как лёд на реке.

— Ты думаешь, сцена спасёт тебя от позора твоего рода? От болезни, что убивает твою мать?

Её слова, как плеть.

— Не смей говорить о моей матери, — говорю я сквозь зубы.

— Кто-то должен, — отрезает мачеха. — Она сама виновата. Если бы не её род, ты была бы обычной девочкой, а не… — она делает паузу, с отвращением оглядывая меня. — Не носительницей проклятия.

Я чувствую, как пальцы сжимаются в кулаки.

— Может, вы просто боитесь, что я жива, — бросаю я. — Что я не сломалась, как вам бы хотелось.

Отец стоит у камина, в тени, с бокалом вина в руке. Он не вмешивается. Не поднимает глаз. И это больнее, чем любые слова мачехи.

— Отец… — тихо. — Ты хоть раз за всё это время скажешь что-то?

Он морщится, не глядя.

— Твоя мачеха просто хочет как лучше, Элианна. Ты слишком часто вызываешь к себе… внимание.

— Внимание? — горько усмехаюсь. — Или страх?

Мачеха сжимает веер так, что тот почти ломается.

— Если ты не перестанешь совать нос туда, куда не нужно, ты навлечёшь беду на всех нас.

— Может, беда уже здесь, — отвечаю я. — Может, вы просто не хотите её видеть.

Я поворачиваюсь и ухожу по коридору, гулко ступая по мрамору. Слёзы не выходят, они будто застыли внутри. Я знаю: отец не поднимет взгляд. Он никогда не поднимает.

В комнате темно. Только зеркало светится холодным, голубым отблеском. Я опускаюсь перед ним на колени, не касаясь стекла, и шепчу:

— Лаэн… если ты слышишь меня… не оставляй.

Но зеркало молчит. Только моё отражение смотрит на меня с тем же отчаянием, что я вижу каждый день. Словно я сама себе кукла.

Снег не прекращается всю ночь. Он идёт медленно, ровно, будто сам воздух плачет.

Я не сплю. В груди тяжело, мысли путаются, а внизу, подо мной тишина, слишком плотная, слишком долгая. И вдруг шаги. Суета. Скрип двери. Голоса. Сердце сжимается. Я уже знаю.

Я сбегаю вниз босиком. Воздух холодный, режет кожу, но я почти не чувствую. Мать лежит на постели, глаза её открыты, но взгляд уже не здесь. Мачеха стоит рядом с флаконом духов в руке, отец в углу, с опущенной головой. Слуги шепчутся, кто-то закрывает окно — снег залетает в комнату и тает на подоконнике.

— Мама… — шепчу, подходя. — Мама, прошу, открой глаза.

Но она не двигается.

Я беру её за руку — холод. Фарфоровый, стеклянный холод, как на моей коже, когда я касаюсь зеркала.

— Что… что случилось? — спрашиваю, не глядя ни на кого.

Мачеха молчит. Отец выдыхает:

— Сердце. Врачи предупреждали…

Но я вижу на её губах след инея, будто она дышала морозом. И я знаю, что это не сердце.

Я отхожу, спотыкаясь, выбегаю из комнаты. Слёзы не слушаются, они не текут, они просто давят изнутри. Добегаю до своей комнаты, хлопаю дверью, падаю на пол перед зеркалом.

— Лаэн, — шепчу, — прошу тебя. Выйди.

— Пожалуйста…

Отражение молчит. Я чувствую, как будто стекло дышит, будто он слышит.

— Я не могу… — голос срывается. — Мне больно. Мне страшно. Только выйди. Один раз.

Тишина. Ни шороха. Ни света.

Я бью кулаком по стеклу, слышу звон — тонкий, пронзительный, как крик. На пальце кровь. Красная капля скатывается по отражению, оставляя на нём след, и стекло будто вздрагивает… но никто не выходит.

— Ты обещал, — шепчу я. — Обещал не оставлять.

Зеркало темнеет. Снег за окном усиливается. И впервые я понимаю: Лаэн молчит не потому, что не хочет. А потому что знает — если выйдет, я умру.

Я ложусь на пол. Холод пробирает до костей. На губах вкус соли и железа. В углу комнаты шкатулка тихо звенит, будто кто-то коснулся её изнутри. И в этом звуке я слышу ответ. Он всё ещё рядом. Просто не может быть здесь.

Лаэн.

Я стою по ту сторону отражения. Мир за стеклом — беззвучный, как застывший снег, где каждый звук глохнет прежде, чем родиться.

Но я слышу её.

Её шёпот. Её крик. Её дыхание, сбивчивое, будто в последний раз.

Элианна зовёт меня. И я не могу ответить.

Каждый раз, когда я выхожу из зеркала, оно забирает её — не мгновенно, не заметно, но капля за каплей. Сначала дыхание становится короче, потом глаза тускнеют. И теперь, когда её мать умерла, её душа слишком хрупкая, чтобы выдержать ещё одну потерю. Но она всё равно зовёт.

— Лаэн… выйди…

Я почти чувствую, как её пальцы касаются стекла. И боль пронзает меня. Не ту, что терпят живые. Другая. Глубже. Она идёт из самого проклятия, из того мгновения, когда Тень сказала:

«Ты будешь вечным, чтобы помнить, как больно быть забытым».

Вижу её. На полу, у зеркала. Губы дрожат, глаза покраснели от слёз, волосы рассыпались по лицу. Маленькая, упрямая, смертная. И всё же сильнее всех живых, кого я когда-либо знал.

Я кладу ладонь на стекло. С другой стороны её кровь, капля, оставшаяся с удара. Они совпадают. И мир дрожит.

На её коже проступает трещина — тонкая, как линия льда. Она застывает, светится голубым. Я вижу, как она морщится от боли, но не отводит руки.

— Прости, — шепчу я, хотя знаю, что она не слышит. — Если я выйду ты исчезнешь.

И всё равно я почти делаю шаг. Внутри зеркала воздух будто ломается. Мир зовёт, кричит, рвёт границу между «было» и «есть».

Но потом я вижу её мать. Лежащую, бледную, с инеем на губах. Ту же черту, что я уже видел сотню лет назад. Ту же, что приносит за собой смерть.

Я сжимаю кулаки и отступаю. Снег за стеклом превращается в вихрь, свет гаснет, и я остаюсь один. Слышу только тишину и треск.

Треск не зеркала.

Её.

Её кожа становится фарфоровой. Проклятие приближается. И я знаю: если я не найду способ разорвать этот круг, она умрёт так же, как все до неё.

Но я больше не позволю этому случиться. Я клянусь. На осколках вечности, на своём проклятии, на любви, которой мне не позволено касаться. Я найду способ.

Безликий.

Иногда я забываю, зачем вообще создал зеркала. Они шумят, как море в штиль, отражая бесконечные искажения человеческих лиц. Каждое — очередная версия боли. Очередной цикл того, что должно было давно закончиться.

Лаэн снова стоит передо мной.

Он мой фарфоровый солдат, мой наказанный, мой вечный.

Я чувствую его, ещё до того как он произносит имя, которое не должен был произносить.

— Тень… — шепчет он. — Я зову тебя.

Я не отвечаю сразу. Мне нравится, как люди, даже те, кого я создал, всё ещё думают, что зовут меня по своей воле. Всякий раз одно и то же: просьба. Всегда просьба.

— Она умирает, — говорит он. — Элианна. Она не виновата. Прошу, спаси её.

Его голос ломается. И это, пожалуй, единственное настоящее в нём. Я смотрю на него и вижу в нём всё, что не должен был чувствовать. Солдат. Тень греха. Жертва чужой слабости.

— Ты думаешь, я могу спасти её? — Мой голос звучит, будто изнутри его собственной головы. — Думаешь, я знаю, как снять проклятие?

Он поднимает взгляд — упрямый, живой.

— Да. Ты же тот, кто его создал. Значит, можешь разрушить.

Я смеюсь. Тихо, хрипло, как ветер в заброшенном храме.

— Если бы я знал, как, Лаэн… Я бы спас Розу.

Он моргает, не понимая. Не знает. Конечно, не знает. Знание для смертных. Не для тех, кто стал фарфором.

— Она была первой, — говорю я. — Та, ради которой я нарушил свою клятву. Их любовь была чистой и я понял, что родовые проклятие гиблое дело, друг мой. Дети отвечают за грехи родителей, даже не зная о них. Она завяла, Лаэн. И я… смотрел.

Море её крови блестело на мраморе, как рубин под лунным светом. А я не мог сделать ничего. Потому что даже боги не умеют отменять собственные законы.

Я делаю шаг ближе. Он отступает, но не из страха, а из смирения. Он всё ещё верит, что я могу пожалеть. Глупый.

— Каждые сто лет, — шепчу я, — я вижу, как рождается новая пара. Она — роза. Он — сталь. Они танцуют, целуются, погибают. И я смотрю. Потому что не могу больше ничего.

— Тогда зачем? — спрашивает он. — Зачем ты возвращаешь это снова и снова?

— Потому что мне нужно помнить. Если я забуду, зачем караю… я перестану быть тем, кто я есть.

Я поднимаю руку. Зеркала вокруг нас трескаются, и в каждом из них — он с ней.

Лаэн и Элианна.

Роза и Сталь.

Бесконечный танец.

— И знай, солдат… Проклятие нельзя снять. Его можно только прожить до конца.

Он опускает голову. И на миг я вижу, как в его глазах вспыхивает не отчаяние, а благодарность. Будто ему легче, зная, что виноват не он.

Когда он исчезает в зеркале, я остаюсь один. Среди отражений, где всё ещё слышен её смех. Я, Безликий, карающий измену. И наблюдающий за любовью, которую больше не способен чувствовать.

Элианна.

Я просыпаюсь от холода. Не того, что приходит снаружи из окон, сквозняков или зимы. А изнутри. Такой холод бывает только после чьей-то смерти.

Тишина. Ни шагов, ни голоса матери, ни её кашля. Всё остановилось. Только снежная пыль кружит в воздухе, словно дом сам плачет.

Я сажусь, не чувствуя пальцев. На груди тяжесть, будто кто-то оставил там ледяную ладонь. Сначала думаю, что это сон. Что сейчас дверь откроется, и мама скажет своим слабым голосом:

— Элианна… ты опять не спишь?

Но дверь остаётся закрытой.

Я встаю. Иду. Коридор кажется бесконечным, будто стены вытянулись, пока я спала. На полу следы мачехи — её каблуки всегда оставляют злые, острые отметины. У двери в комнату матери тишина. И я уже знаю.

Я не вхожу. Просто стою, обхватив себя за плечи. Слышу, как за спиной шепчется снег, будто кто-то сыплет его из ниоткуда.

— Лаэн, — шепчу я. — Пожалуйста.

Но зеркало молчит. Я подхожу к нему, прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Треснувшее. Трещина идёт прямо по центру, как будто кто-то провёл лезвием по отражению. И я вдруг понимаю, что оно треснуло само.

Без звука. Без удара. Просто от того, что кто-то ушёл навсегда.

— Почему ты не пришёл?.. — голос ломается. — Ты же обещал.

Из зеркала — только моё отражение. И за ним тень, смазанная, будто не решается показать лицо. Секунду кажется, что она движется. Что сейчас он выйдет, как всегда из света, из льда, из боли. Но нет.

Вместо него вижу… что-то другое. Вспышки. Зал, где всё ещё кружится снег. И пустой силуэт там, где он должен быть.

Я падаю на колени. Мир дрожит, будто что-то внутри него рушится вместе со мной. Зеркало тихо скрипит, словно шепчет изнутри:

«Ты не одна…»

Но голос чужой. Не Лаэна. Свет гаснет, и я остаюсь в темноте. И впервые за всё время не боюсь. Потому что понимаю: теперь всё идёт к концу. Трещины не только на стекле. Они на мне. И на всём, что я называю жизнью.