Осколки вечности

Глава семнадцатая. «Зеркало из крови»

Ordinary — Fabiene Se

«Истина не прячется в стекле. Она ждёт, пока ты осмелишься коснуться себя.»

Я открываю глаза, и мир кажется холоднее, чем раньше, но в груди тепло. Не потому, что фарфор тает, а потому что я знаю, чего хочу. Вечность, проклятие, фарфор — всё это теперь лишь фон.

— Лаэн, — шепчу я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Проведи со мной день. Как тогда, когда всё начиналось.

Он смотрит на меня через отражение уставшими, но живыми глазами. Я вижу там согласие, ту тихую радость, что ещё осталась в нём. Он уже знает, что это не просто день. Это наша последняя возможность почувствовать жизнь, прежде чем я решусь на всё.

Мы идём по снегу, держась за руки. Его ладонь теплая, несмотря на мороз, а моя дрожит от радости, от холода, от всего, что ждёт нас завтра. Я чувствую, как снег прилипает к моим ресницам, как каждая снежинка танцует вокруг нас, как маленькие огоньки на улице отражаются в глазах Лаэна.

— Ты помнишь, как мы катались здесь впервые? — спрашиваю я, с трудом сдерживая смех, когда он спотыкается о ледяную корку.

— Помню, — он улыбается, и его улыбка заставляет моё сердце биться быстрее. — Я тогда чуть не утопил тебя в снегу.

— Я бы предпочла это снегопаду, чем вечность в фарфоре, — отвечаю я, и мы смеёмся вместе, этот звук будто вырывается из давней давности.

Мы останавливаемся у замёрзшего озера. Я делаю шаг, он делает шаг навстречу мне, и мы скользим по льду. Сначала осторожно, держась за руки, потом немного быстрее, смелее, смеялись, когда я почти падаю, а он успевает подхватить меня.

— Лаэн! — кричу я, когда снежинка прилипает к моему носу. — Ты видишь это? Она прям на моем носу!

— Я вижу! — смеётся он, — И это самая красивая снежинка, которую я видел.

Мы играем в догонялки по льду. Я ныряю, чтобы сделать вид, что хочу упасть, он хватает меня за руку, и мы смеёмся, падаем на лед вместе, пытаясь встать, пока снег не прилипает к нашим волосам и пальто.

— Я буду помнить этот день, — говорю я, задыхаясь от смеха, — даже если завтра я должна буду… — слова застряли в горле, но он понял, что я имею в виду.

— Элианна… — он мягко касается моей щеки. — Сегодня мы просто живы. Завтра… завтра мы решим, что делать.

Я киваю и снова смеюсь, когда он бросает в меня снежок. Я целенаправленно попадаю ему в плечо.

— Эй! — он смеётся, пытаясь догнать меня. — Я отомщу!

Мы бежим сквозь снег, срываясь с ног, снова падаем, снова поднимаемся. Потом останавливаемся у ярмарки. Я беру маленький пряник в форме сердца и держу его между пальцами.

— Хочешь попробовать? — спрашиваю я.

— Конечно, — отвечает он. — Только ты будешь держать, чтобы я не скушал его слишком быстро.

— Согласна, — смеюсь я и откусываю кусочек сама, облизывая сахар с губ.

Мы снова играем в снежки. Он целится, я уворачиваюсь, он смеётся, я смеюсь, мы кричим друг другу шутки, как дети. Прохожие оборачиваются и смотрят на нас, но нам всё равно, весь мир сжался до этого момента.

— Потанцуем? — спрашиваю я вдруг, указывая на тихую площадь, где музыка от ярмарки почти слышна сквозь мороз.

Он смотрит на меня, и я вижу, как усталость и боль уходят с его лица, остаётся только он и я.

— Да, — говорит он тихо, беря меня за руку.

Мы кружимся. Снег падает с фонарей на наши плечи, он ведёт меня по кругу, словно снова на сцене, но без фарфора, без трещин, без боли. Я чувствую его дыхание, слышу каждый его шаг, каждое прикосновение.

— Лаэн… — шепчу я, когда кружимся в последнем вальсе. — Я хочу запомнить всё.

— И я, Элианна. — Его голос дрожит, но не от страха. — Я хочу запомнить всё, что мы могли бы быть.

Мы стоим в тишине, покрытые инеем, с руками переплетёнными и сердцами, что бьются синхронно. Каждый смех, каждая снежинка, каждый шаг по льду это наша маленькая вечность, созданная своими руками.

Снег падает тихо, будто весь мир замедлился. Каждый снежный кристалл, касающийся ресниц или волос, кажется живым, маленькой искоркой, которая отражается в глазах Лаэна. Я слышу звон колоколов с ярмарочной площади: протяжный, мягкий, словно сам воздух стал музыкой. И мы… мы начинаем танцевать.

Я делаю первый шаг, он — навстречу. Лёд под ногами скользкий, но это не мешает нам. Он ведёт меня уверенно, крепко держит за талию и руку. Каждое движение точное, каждое кружение идеально. Я закрываю глаза и чувствую только его тепло, дыхание, биение сердца.

— Элианна… — шепчет он рядом.

Я улыбаюсь, и мир кажется легким, воздушным, как будто снег под ногами не холодный, а мягкий, как пух.

Мы кружимся, поднимаемся, наклоняемся друг к другу, словно танец переплетается с дыханием зимы. Я смеюсь, когда снежинка падает на его ресницы, он поднимает её пальцами и кладёт мне на щёку. Я смеюсь ещё громче, а он тоже.

— Ты слишком красива, когда смеёшься, — слышу я его голос.

— А ты слишком красив, когда улыбаешься, — отвечаю, и сердце моё дрожит.

Он делает шаг назад, потом резко тянет меня к себе, мы кружимся в вихре, снег осыпается вокруг нас, словно миллионы огней. Я ощущаю каждое прикосновение, каждую долю секунды, как будто это всё, что осталось у нас от мира.

Колокола звонят всё громче. Их звук отражается от стен города, от льда, от снега, от наших тел, переплетаясь с сердцем каждого из нас. Я кружусь, кружусь и снова чувствую, как он ведёт меня, как мы двое становимся одним целым в этом зимнем вихре.

И вдруг пауза. Мы остановились. Лёд скрипит под ногами. Снег падает тихо. Я открываю глаза и вижу его. Близко, слишком близко. Его дыхание смешивается с моим. Я ощущаю тепло его губ.

— Элианна… — почти шёпот.

Я не успеваю ответить. Он наклоняется, и наши губы встречаются. Сначала мягко, осторожно, а потом сильнее, ближе. В этом поцелуе всё: радость, боль, страх и любовь, которые мы пронесли через фарфор, зеркало и вечность.

Я ощущаю, как биение наших сердец сливается в одно. Как будто снег, колокола и ночь созданы только для этого мгновения. Я забываю всё вокруг — холод, фарфор, проклятие. Есть только мы.

И когда мы отрываемся друг от друга, дыхание смешивается с холодом зимы, а глаза Лаэна блестят так, что кажется в них отражается весь мир.

— Запомни этот момент, — шепчу я, прижимаясь к нему.

— Запомню, — отвечает он, и мы ещё раз смотрим друг на друга, будто это последний день на земле.

Снег продолжает падать, колокола звенят, а мы стоим посреди зимнего города, навсегда вплетённые в этот танец, в эту ночь, в эту любовь.

Мы сидим на лавочке у ярмарки, вокруг падает снег, а в воздухе всё ещё слышен звон колоколов. Лаэн держит мою руку, а я чувствую, как тепло от его ладони разливается по телу, будто маленькое чудо среди холода и фарфора.

— Лаэн… — начинаю я, немного смущаясь, — я хочу рассказать тебе кое-что о своей семье.

Он наклоняется, слушает. Я вижу, как его глаза блестят, и мне хочется, чтобы этот момент длился вечно.

— После смерти матери… — я делаю паузу, глядя на снег — она тихо умерла ночью, когда меня не было рядом, и я до сих пор ощущаю эту пустоту, мачеха официально стала мачехой. И скоро… скоро у неё с моим отцом свадьба.

Лаэн слегка нахмуривается, но не перебивает. Я чувствую, что он ждёт продолжения.

— Они… не заботятся обо мне, — говорю тихо. — Отец всегда был холоден, а мачеха… она умела быть заботливой только тогда, когда это было выгодно. Иногда я думаю, что я лишняя.

Он сжимает мою руку сильнее.

— Ты не лишняя, Элианна. Ни для меня, ни для этого мира, — шепчет он.

Я улыбаюсь и продолжаю.

— Когда я была маленькой, я любила танцевать. Мать смотрела на меня с улыбкой, а отец… он считал это пустой тратой времени. Я танцевала в саду, на снегу, в комнате, когда никто не видел. Балет, вальсы, маленькие прыжки… иногда даже воровала кусочек музыки с граммофона. Всё это мои первые мгновения счастья.

— И сейчас ты танцуешь так же с огнём в сердце, — говорит он тихо, — только теперь я вижу, как твоя душа оживает через движение.

Я вздыхаю и закрываю глаза на мгновение.

— Лаэн… когда ты рядом, я могу говорить обо всём. Даже о том, что пугает, о том, что фарфор и проклятие могут меня уничтожить. Даже о боли. Ты заставляешь меня чувствовать себя живой, а не игрушкой.

Он смотрит на меня, будто старается запомнить каждую морщинку на моём лице, каждую искорку в глазах.

— И ты живёшь, Элианна. Ты живая. Даже фарфор не сможет это изменить, пока ты дышишь и любишь.

— Я хочу, чтобы ты знал всё, — говорю, улыбаюсь сквозь мороз, — я хочу, чтобы ты понял меня. Моя мать… она всегда была больна, и теперь мне приходится самой заботиться о себе. Мачеха… она не станет заменой, но она претендует на всё, что когда-то принадлежало матери.

Лаэн сжимает мою руку сильнее.

— Ты не одна, Элианна. Я с тобой.

Я смотрю на него и понимаю, что он прав. В этот момент мы не фарфор и проклятие. Мы люди, и это главное.

— А расскажи мне про себя, — прошу я, — твои воспоминания, твои сны, прежде чем фарфор стал твоим домом.

Он чуть улыбается и начинает рассказывать о том, как был солдатом, как любил девушку из рода Вирден, о её улыбке, её голосе… и как Тень пришла, чтобы наказать их обоих. Его голос тихий, но каждый звук наполнен болью и теплом одновременно.

— Мне казалось, что я любил её слишком чисто, — говорит он, — и за это меня наказали. Но теперь, с тобой, я понимаю, что любовь может быть и светом, и спасением. Даже если это влечёт боль.

Я прислоняюсь к нему ближе. Снег падает на наши плечи, а звон колоколов создаёт ощущение, будто весь мир замер, чтобы услышать нас двоих.

— Давай забудем на день про проклятие, — шепчу я. — Давай просто будем мы.

Он кивает, и мы снова смеёмся, снова обнимаемся, снова чувствуем жизнь в каждом прикосновении. Снегопад, колокола, ярмарка, всё это становится нашей памятью, нашим маленьким чудом, которое мы сохраним навсегда.

Мы сидим на том же покрытом снегом мосту через канал, где лед скрипит под нашими ногами, а отражения фонарей танцуют на воде. Лаэн держит мою руку, а я чувствую тепло, которое он отдаёт, такое настоящее, что кажется невозможным, что он всё ещё пленник фарфора и зеркал.

— Элианна… — начинает он тихо, — Мне казалось, что моя любовь лет сто назад отвечает мне взаимностью. Мы мечтали, планировали… но она была замужем. Я был слеп к правде, или, может, слишком глуп, чтобы увидеть.

Его голос тихий, почти шёпот, но каждый звук дрожит, будто каждое воспоминание это боль, которую он всё ещё носит.

— После того бала, после Проклятого вечера… Тень пришла. Не спрашивал, не разбирался, просто наложил проклятие. Он забрал мою жизнь, моё тело, моё будущее. Я оказался в фарфоровой кукле, в зеркальном мире, где каждое движение это повторение, а каждое дыхание является отражением чужой боли.

Я сжимаю его руку, будто хочу передать хотя бы часть силы, которую он потерял.

— Ты был… заточен? — спрашиваю я тихо.

Он кивает. Его взгляд скользит по моим рукам, по снегу, и я чувствую в нём усталость, которую не в силах унести обычный человек.

— Четыре года… нет, десятилетия, — его голос дрожит. — Каждый раз, когда я выходил из зеркала, чтобы прикоснуться к живому миру, к кому-то настоящему… это крало у него части меня. Я терял силу, здоровье, возможность быть просто человеком. Моя жизнь стала серией повторений, я видел лишь отражения и голоса… и всё это время я мечтал о свободе.

Я понимаю, что он не жалуется. Он просто делится правдой.

— Но теперь ты здесь, — шепчу я, — и я чувствую тебя настоящим, не куклой.

Он смотрит на меня, глаза блестят.

— И это чудо, Элианна. Но чудо может быть хрупким, как фарфор. Я хочу быть с тобой, но знаю, что цена за это велика. Я устал от вечности в стекле, от зеркал, от боли, что оставляет каждое моё движение… Но видеть тебя, держать твою руку, это больше, чем свобода. Это жизнь.

Снег падает на наши плечи, на волосы, на глаза, но я чувствую, как он растворяется в этом мгновении. Всё, что я вижу — его лицо, его руки, его боль, его тепло.

— Лаэн… — шепчу я, — я хочу, чтобы мы были вместе хоть один день. Чтобы я могла понять, кто ты, без фарфора, без зеркал, без проклятия.

Он мягко улыбается.

— Тогда давай забудем о мире, о фарфоре, о вечности. Давай просто будем мы.

И я чувствую, как усталость, которую он носил десятилетиями, растворяется на миг. Как будто снег и ночь, колокола и свет ярмарки дают ему жизнь на этих несколько часов.

Я знаю, что этот день, эти часы, будут нашим сокровищем. Нашей последней настоящей жизнью, прежде чем выбор, который ждёт нас, станет неизбежным.

Снег мягко прилипает к моему пальто и волосам. Мы остановились на тихой площадке у замёрзшего канала. Лаэн смотрит на меня с лёгкой улыбкой, которую я вижу впервые так открыто.

— Давай… сделаем снежных ангелов, — предлагаю я, и голос дрожит от радости и холода.

Он смеётся, чуть насмешливо, и кивает.

— Ты серьёзно? Я не уверен, что умею.

— Неважно! — отвечаю я, уже падая на спину в снег. — Главное, чтобы мы сделали это вместе!

Я смотрю вверх, снег кружится, падает прямо на лицо, и мир кажется прозрачным, чистым, как кристалл. Лаэн осторожно ложится рядом, и я чувствую, как его рука касается моей, пальцы переплетаются.

— Элианна… — он тихо, почти шепотом. — Это… это странное чувство. Лежать в снегу с тобой и смеяться. Так просто… и вместе.

— Именно, — смеюсь я. — Иногда простое счастье — самое настоящее.

Мы начинаем двигать руками и ногами, создавая ангелов. Снег хрустит, белый и пушистый, а мы смеёмся, когда один из наших «ангелов» почти сливается с другим.

— Подожди, — говорит он, и аккуратно помогает мне перевернуться, чтобы я не осталась в снегу полностью мокрой. — Нам нужно сделать это идеально, чтобы ангелы были красивыми.

— Перфекционист, — смеюсь я, глядя на его серьёзное лицо. — Но это мило.

Мы хохочем вместе, падаем друг на друга, снег летит во все стороны. Он смотрит на меня и вдруг шепчет:

— Элианна… я хочу, чтобы эти часы длились вечно.

— И я тоже, — отвечаю я, кладя голову на его плечо. — Чтобы всё это счастье осталось с нами хотя бы в памяти.

Мы лежим так, обнявшись, и наблюдаем, как снежинки кружатся вокруг. Его дыхание смешивается с моим, и я чувствую, как холод проникает сквозь пальто, но тепло внутри нас сильнее.

— Ты видишь их? — спрашиваю я, указывая на наших снежных ангелов. — Мы сделали их вместе.

— Да… — он улыбается, — они похожи на нас. Немного неуклюжие, но настоящие.

Я смеюсь и целую его щёку, снег растапливается на губах. Он шепчет мне на ухо:

— Сегодня — наш день, Элианна. Наш маленький мир.

Я улыбаюсь, прижимаюсь к нему, и мы остаёмся лежать в снегу, окружённые тишиной, смехом, ангелами и падающими снежинками. Это наше маленькое чудо, наш момент настоящей жизни, перед тем как вечность и проклятие вернутся.

Снег перестал быть просто холодным порошком, теперь он мерцает в свете фонарей, отражается в витринах лавок, сверкает на льду замёрзшего канала. Мы стоим посреди главной площади Раппенгарда. Я чувствую, как Лаэн берёт меня за руку и ведёт в круг, будто мы снова на сцене Академии, только теперь мир вокруг нас реальный, живой, а не отражение в зеркале.

— Готова? — спрашивает он тихо, но я слышу дрожь в его голосе.

— Всегда, — отвечаю я, улыбаясь.

Он берёт меня за талию, я кладу руку на его плечо, и музыка, она будто сама возникает вокруг нас, звон колоколов сливается с лёгким хрустом снега и шумом ярмарки. Мы начинаем вращаться. Сначала медленно, осторожно, потом всё быстрее, кружимся в вальсе.

Толпа прохожих останавливается, люди смотрят на нас. Их глаза широко раскрыты, но никто не вмешивается. Они будто понимают: это не просто танец — это история, это магия.

— Ты смотришь на меня, — шепчу я, не отрывая взгляда от его глаз. — Но я вижу больше, чем ты думаешь.

— Я вижу всё, Элианна, — отвечает он, — каждое твоё движение, каждое дыхание. Я хочу запомнить всё.

Мы кружимся, лёд скрипит под ногами, снежинки падают на волосы и плечи. Я чувствую, как его рука крепко держит меня, как тело следит за каждым моим движением, словно мы идеально слились в одно.

— Это похоже на тот день в Академии… — говорю я тихо, — но здесь никто не ставит меня в фарфор или проклятие. Только мы.

— Именно, — отвечает он, — и пусть весь мир смотрит, пусть видят, что любовь живёт, даже среди снега и холода.

Мы кружимся ещё быстрее, наши взгляды пересекаются, дыхания сливаются. Он тихо смеётся, я смеюсь, и это смех, который не слышала давно, свободный и лёгкий.

Толпа вокруг начинает шептаться: «Кто они?», «Какая прекрасная пара!» — но нам всё равно. Мы видим только друг друга.

— Элианна… — шепчет он, когда мы делаем последний поворот, — это наш момент.

Я улыбаюсь сквозь мороз, через блеск слёз и снега. И в одно мгновение мы останавливаемся, взгляд застывает друг на друге. Я вижу в его глазах ту боль, ту вечность, которую он несёт, и понимаю, что этот вальс — последний танец перед выбором.

Он наклоняется, и мы целуемся прямо на площади, под снегопадом и звон колоколов, под глазами восхищённой толпы. Этот поцелуй смесь всего: радости, страха, любви, боли и надежды. Он оставляет на губах вкус зимы и магии, и я знаю: этот момент останется со мной навсегда.

Мы отрываемся друг от друга, дыхание смешивается с морозным воздухом, и я вижу, как в его глазах отражается снег, свет и наше счастье. Даже среди фарфора, проклятия и вечности, мы были живы.

Мы идём по снегу домой, держась за руки. Его ладонь тёплая, сильная, но я чувствую, как фарфор и вечность всё ещё сквозят в нём, чуть скованное движение, лёгкая усталость в глазах.

— Я приду завтра, — говорит он тихо, когда мы оказываемся перед дверью моего дома, — чтобы всё завершить.

— Хорошо… — отвечаю я, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

Он целует меня на прощание, и я чувствую, как часть меня уходит вместе с ним, когда он растворяется в зеркале. Дверь захлопывается. Тишина дома окутывает меня. Я вздыхаю и иду в свою комнату.

Лёжа на кровати, я закрываю глаза, и воспоминания накрывают меня волной:

Я вижу его на ярмарке. Он неловко держит горячий напиток, словно впервые держит чашу в руках. Его пальцы дрожат, а губы слегка касаются края, и он морщится от тепла. Я смеюсь тихо, но он не обижен, просто улыбается, удивлённо смотря на меня.

А его речь странная, архаичная. Слова звучат так, будто они пришли из другой эпохи. Я слышу старые обороты, забытые выражения. Он пытается говорить легко, но в голосе все равно есть память столетий заточения.

Я прижимаюсь к подушке и думаю: он никогда не жил по-настоящему, никогда не видел ярмарок, снега, праздников, смеха простых людей. Он провёл целую жизнь в фарфоре и зеркалах, и теперь, когда я держала его рукой, когда он кружил меня в вальсе, я поняла: он заслуживает свободу.

Слёзы стекают по щекам. Я хочу дать ему жизнь, которую он никогда не имел, даже если это будет стоить мне самой всего.

— Лаэн… — шепчу я тихо, — ты никогда не узнаешь…

Я принимаю решение. Никто не должен знать. Ни он, ни мачеха, ни проклятие. Я должна принести себя в жертву. Чтобы он жил. Чтобы любовь, которую я чувствую, могла стать настоящей и свободной, несмотря на фарфор, зеркала и вечность.

Я прижимаюсь к подушке, ощущая холод на коже, но в сердце огонь. Я представляю наш танец на площади, наш смех, снежных ангелов, вальс под снегопадом. Всё это останется в памяти Лаэна, даже если я исчезну.

— Всё будет хорошо… — шепчу я, и впервые за долгое время чувствую покой. Решение принято.

Снег продолжает тихо падать за окном, а я закрываю глаза, позволяя воспоминаниям о нашей жизни вместе согреть холод фарфорового тела. Внутри меня горит одно лишь желание: дать ему свободу, даже ценой собственной вечности.