Отель "Калифорния"

Глава 20

Ярослав Волков

Мы были близко!

Ну, по крайней мере, так казалось.

Благодаря Маре и ее наводке. Тот самый заброшенный спортивный комплекс, каким-то чудом избежавший участи быть превращенным в очередной бестолковый торговый центр. На окраине Москвы, в самой заднице географии.

Людей, конечно, не взяли. Я собрал своих. Сухарь матом орал долго.

Но такое чувство, что орал просто, чтобы спустить пар. Подполковник никогда идиотом не был, прекрасно понимал, что люди с нефилимом не справятся, а с нефилимом и бесом — и подавно. Ребята в отделе на меня смотрели как на предателя, но эти взгляды я переживу. Чего уж там, переживу без особых проблем и достаточно легко уже через пару часов. В конце концов, мне еще только предстоит их по-настоящему предать… Кого-то одного из них, и, кажется, я начал понимать, кого именно.

Ненавижу психов. Ненавижу за то, что каждый из них, прежде чем попасться, норовит протащить тебя на брюхе через все коридоры и закоулки по битому стеклу собственного безумия, рассказать очередную гребаную историю издевательств, унижений и боли. Соплей, страданий, кровищи.

Иногда причину помешательства можно было понять, иногда нет. Когда нет, почему-то легче. Очевидно, потому, что сквозь морду чудовища не проглядывает лицо разумного, способного испытывать понятные, простые, объяснимые эмоции существа. Человека или иного.

Интересно, на кого я охочусь сегодня? На живое существо или на конченое чудовище?

Огромное ободранное, как бездомный пес, здание встретило нас темными провалами забитых фанерой окон, обшарпанным серым кирпичом, травой по колено и тишиной. В нем не было ничего пугающего: просто старое, заброшенное здание, если не считать запаха смерти, крови и страданий в воздухе.

Неумелые, кривые граффити — творение рук местной гопоты — на стенах, консервные банки, бутылки пива, использованные шприцы и презервативы, собачье и не только дерьмо — под ногами, запах мочи и свалки — в воздухе. О, этот дивный, новый мир.

— Господи, что ж они себе места-то выбирают одно гаже другого? — проворчал едва слышно Рынский, поправляя балаклаву. — Хоть бы раз розовые обои и цветочки на окнах увидеть.

— Пыль, — прошипел Борька, — завали! Цветочки на его могилку потом принесешь… Если будет куда нести.

— Задница, ты, Святоша, — ответил Рынский.

— Секси-задница, — гоготнул местный клоун. — Чего о тебе не скажешь.

Их короткие, беззлобные, впрочем, перепалки стали уже традицией, поэтому никто внимания не обращал.

— Ты не передумал? — прошептал Стомат, обращаясь ко мне. — Входим через парадное?

— Не передумал. Пломбируй.

Мы замерли возле входа, пока Егор запечатывал остальные окна и двери. Цыган в седьмом поколении, он прекрасно знал, что делать. Таких, как Егор, было мало — ключник, способный открыть и закрыть любую дверь, как обычную, так и между сторонами. Саныч как-то поругался с ним из-за какой-то херни, Косан запер его в толчке. Дверь сломать не вышло. Саныч в клозете просидел шесть часов, матерился потом так, что штукатурка от стыда со стен отваливаться начала.

Серые руны тихо ложились на окна, провалы в стенах, двери… Текли секунды.

Я отошел на несколько шагов от ребят, размял шею, выпустил на волю гада, принюхиваясь, ощущая. Он был здесь. А вот есть ли сейчас… Слишком много всего намешано. Но след свежий.

Я уехал еще до того, как фоторобот был составлен. Сухарь обещал скинуть на мобильник физиономию и ФИО урода, когда им удастся что-то откопать. Я надеялся, что удастся быстро. Но пока телефон признаков жизни не подавал.

Я еще раз втянул носом воздух, растер на языке ноты смешавшегося безумия и страха убийцы и его жертв.

Георгий тоже был здесь. Но был давно. Пчела или не пчела — вот в чем вопрос. Хотя теперь уже без разницы, бесу недолго осталось. И ему нереально повезет, если первым его найдет кто угодно, кроме меня. Даже если это будет его хозяин.

— Готово, — повернулся ко мне Стомат.

Я кивнул. Пыль протиснулся мимо нас с предвкушением в глазах и улыбкой под балаклавой, поднялся на крыльцо, тихо, как кот.

Мы двинулись следом.

Мишка положил ладони на заколоченную дверь, и она осыпалась темной трухой, практически беззвучно. Легкий шорох, как тихий ветер.

Я еще раз втянул носом воздух: что-то живое было там… внутри… в темноте. Безумие, как жар турбины, рванулось ко мне. Гад наслаждался, но продолжал вести меня в нужном направлении. Вот только меня совсем не радовало то, что я чувствовал. И чем дальше мы продвигались, тем не радовало все больше.

Внутри оказалось гораздо чище, чем было на улице. Ни следов бомжей, ни местных гопников, ничего из того, что ожидаешь увидеть в подобном месте. Только облупленный когда-то голубой, а теперь покрытый плесенью кафель, куски бетона, старые дерматиновые кресла, покореженные, покрытые ржавчиной крючки в раздевалке, сгнившее дерево стойки кассы, даже…

— Сегодня твой счастливый день, — тихо осклабился Святоша, обращаясь к Рынскому, указывая пальцем на огромный расколотый горшок, из которого торчала ножка фена. Раньше такие фены были везде — как шлем пришельца из старого фильма про космос.

Пыль показал ему средний палец.

Чем ближе мы подходили к помещению с бассейном, тем отчетливее пахло кровью. Свежей кровью. Запах стал совсем ярким, когда мы прошли мимо раздевалки и малой ванны, так, кажется, когда-то давно называли детские лягушатники, бассейн для совсем мелких.

Тихий, едва слышный вздох раздался со стороны закрытой двери.

Бля!

Я ускорил шаг, пнул дверь, почти снеся ее с петель, уже не стараясь быть тихим и незаметным. Уже все равно.

Ребята, ничего не понимая, вбежали следом, я слышал их шаги за спиной, но останавливаться не стал, спрыгнул в чашу бассейна.

Внутри, прикованная кандалами к вбитому в пол кольцу, лежала девушка. Изувеченная, но еще живая.

— Звоните Сухарю и Санычу, вызывайте неотложку, ублюдка тут нет. Пыль, помоги! — оторвал я ребят от разглядывания «интерьера».

Почти все кругом было в крови — в каплях, брызгах, подтеках. Какая-то модификация железной девы стояла рядом с тем местом, куда я спрыгнул, стол, заваленный инструментами, клетки, распятье, веревки, кандалы. Пыточные инструменты на любой вкус, цвет и размер, способные сломать любого. Чтобы резать, кромсать, давить, колоть, растягивать, ломать… Истязать всеми возможными способами. И слова молитв кривыми острыми буквами на стенах.

Пыль прикоснулся к кандалам, Леший стянул с себя куртку, укрыл обнаженную девушку, дотронулся до ее лба:

— Спи, — приказал Илья, и несчастная перестала стонать. — Я могу ее подлечить немного, — повернул мужик ко мне голову. — Так, чтобы не вызвать подозрений, но чтобы она гарантировано дотерпела до скорой и выжила.

— Действуй, — разрешил я, осматриваясь.

— Вот мудло, — прокомментировал Стомат, приседая на корточки рядом. — Он ей позвоночник сломал?

— Да, — кивнул Леший. — Но я поправлю, все не так плохо.

Я все еще осматривался, скрипя зубами, стараясь запомнить каждую деталь, каждую мелочь.

За тот час, что мы ждали ментов, я обошел все здание, залез в каждую дыру, и сейчас сидел на ступеньках перед входом, курил. Скорая приехала через двадцать минут, вместе с девушкой в больницу отправился Стомат. Остальные собирали для меня образцы, делали фотографии, все еще шарясь внутри.

Он бросил ее, не успев толком начать. Бросил здесь все, ничего не забрал, даже свою сраную книжку оставил. Ушел… Ушел, потому что его кто-то предупредил.

Я достал телефон начал строчить сообщение Кроку. Мне нужны были видео с ближайших камер, с заправки, трассы, магазинов.

Звук подъезжающей тачки заставил на секунду отвлечься. Саныч примчался, подняв кучу пыли и вырвав с корнем траву.

— Яр, — он поднялся на ступеньки, я убрал телефон в карман. Выражение морды начальства меня не особо вдохновило.

— Только не надо орать, урода предупредили, — поморщился я.

— Ты не понял, — друг смотрел хмуро, хуже, чем обычно. — Сегодня умерла мать близнецов. Они сейчас все в больнице и…

— Я возьму твою тачку? — вскочил я на ноги.

— Ключи в зажигании, — кивнул мужик. — Я прослежу за всем.

— Да, — кивнул, уже спустившись со ступенек.

Дерьмо!

Я набрал Мару, чтобы услышать приятный, но бездушный женский голос. Шелестова была не в сети. Что-то мерзкое пробежало вдоль позвоночника. Педаль газа утонула в полу.

Только бы успеть.

Я успел… попрощаться.

В здании было тихо, за стойкой в приемной дремала молоденькая медсестричка, клевали носом охранники у входа, где-то дальше по коридору работал телевизор. Мои шаги казались слишком громкими в гулкой тишине огромного здания.

Первым, кого я увидел, был Стас. Он сидел у двери на пусть и казенном, но вполне приличном стуле, потягивал кофе. Спокойный, даже расслабленный, но задумчивый, а мне холодом тянуло по ногам, волновался внутри паразит.

— Они там, — качнул парень головой на палату, когда я подошел. — Иди. А я — в машину.

— А…

— Элисте в «Калифорнии», — правильно истолковал призрак мой незаданный вопрос. По его лицу и поведению нельзя было ничего понять. У него не дрожали руки, он не цеплялся за стаканчик с кофе, не кривил губы, не хмурился. Поднялся легко, словно только и ждал моего появления, словно ему не терпелось уйти, и так же легко пошел к выходу.

А я остался стоять в пустом больничном коридоре, слушая удаляющийся звук шагов и бормотание телевизора. Дверь в палату открылась практически бесшумно.

Бледная, растерянная Мара держала за руку непривычно застывшего панка, теть Роза обнимала близнецов. Судя по тому, как вздрагивали ее плечи, женщина плакала, что-то шепча в волосы Ксюше и Косте. Призракам… не детям, что лежали на казенных койках. И близнецы-призраки были совсем-совсем прозрачные, мерцали, как голограммы в старых фантастических сериалах, даже несмотря на браслеты на тонких запястьях.

Кроме жителей отеля в комнате больше никого не было.

Я не мог отвести взгляд от реальных детей: худые, бледные, с кислородными масками на лицах. Они были опутаны датчиками, трубками, катетерами, как герои дурацкой «Матрицы». Укрыты белыми простынями. Мигало, шипело и потрескивало оборудование. Мерцали хромированными ножками стойки для капельниц, текло по трубкам лекарство. Букет хризантем, ромашек и еще черт знает чего доживал свои последние дни на подоконнике, втиснутый между шариками, мишками, пустыми корзинами из-под сладостей или чего-то подобного. Тут некому было есть гостинцы от родственников или друзей. Полагаю, фрукты и конфеты забирали санитарки и медсестры. И дети… на них таких не хотелось смотреть, на впалые щеки, на лица, уже так давно не бывшие под солнцем, на тонкие, словно птичьи, руки, на аккуратные, расчесанные сиделками светлые волосы — волосок к волоску.

Я застыл в дверях, так и не сумев сделать шаг внутрь, и просто смотрел.

Не заметив, как осторожно подошла Мара, словно через силу, оглянулась на свою семью. На нашу семью.

Панк кивнул, повел плечом.

А через минуту мы уже стояли в пустом больничном коридоре и я обнимал Шелестову, гладя по волосам и спине.

— Их мать умерла… — прошептала хозяйка «Калифорнии». — Разбилась. И… и они уходят. Их тут больше ничего не держит, — она говорила спокойно, пусть и сбивчиво. И мне было невероятно сложно понять это спокойствие, поверить в него. Но девушка не притворялась. Она и правда была спокойна, хоть слезы и катились по щекам, оставляя дорожки. — Последняя нить порвана… Так легко. Они спрашивали о тебе, но я не стала звонить, — Шелестова теребила пуговицу на моей рубашке, шмыгала носом. — Побоялась, что помешаю… Как ты узнал?

— Саныч сказал, — ответил. Горло сжало и сдавило. Чуть ли не впервые на моей памяти.

А колючка была спокойна…

— Надо было все-таки позвонить. Не делай так больше, — попросил, поднимая лицо Мары за подбородок. Серые глаза напоминали небо этого лета — пасмурные, но чистые, омытые слезами.

— Не буду.

Она была спокойна.

А мне… не верилось в происходящее. Близнецы были всегда. Должны были быть всегда неотъемлемой частью отеля, частью Мары, теть Розы, Кита, меня, даже засранца Крюгера. Это неправильно, так не должно было случиться. Их мать должна была вылечиться, а Ксюша и Костя должны были очнуться, выйти из комы… Но… в этом мире так редко что-то бывает по правильному.

— Пойдем? — спросила Мара. — У нас осталось минут пять.

— Так мало… — потрясенно пробормотал я.

— Наоборот, долго… Они были в «Калифорнии» слишком долго, — девушка снова громко шмыгнула носом, толкнула дверь.

Ксюша и Костя улыбались задорными, светлыми улыбками, повиснув на здоровяке-Ките. Панк не плакал, но сдерживался явно с трудом. Теть Роза, закрыв лицо ладонями, сидела на стуле рядом с кроватью Ксюши. Большое тело вздрагивало от беззвучных рыданий. Всегда кокетливо завитые седые волосы сейчас лежали в беспорядке.

— Яр, — протянула ко мне руки мелкая, и я забрал ее у бугая. Она была такой легкой, в цветастой желтой пижаме, с наспех заплетенными все еще зелеными волосами, и такая… прозрачная. — Я рада, что мы с тобой встретились, — доверительно сообщила девочка. — А еще… Давно хотела сказать…

Она кокетливо улыбнулась, совсем по-девчоночьи кокетливо. Так, наверное, улыбаются только пятнадцатилетние девчонки — самоуверенно, дерзко, но все равно все еще дико наивно и по-детски. Это хорошие улыбки — чистые, задорные, удивительно, превосходно юные.

— Ты — красавчик, Волков! — мелкая звонко чмокнула меня в щеку. — Береги Мару, ладно? Она зануда и очень часто зазнайка, но она хорошая. У нее огромное сердце.

— Знаю, — улыбнулся я. Комок в горле стал просто чудовищных размеров, глушил голос. Я крепче прижал к себе девочку. От мелкой пахло блинчиками и клубничным вареньем. Видимо, теть Роза успела их покормить.

— Точно?

— Да.

— Ну смотри у меня, — строго погрозила она пальцем. Очень серьезная, сосредоточенная маленькая девочка в яркой пижаме со Снупи.

Я просто кивнул, так же серьезно, собираясь выполнить обещание. Руки разжимать не хотелось. Казалось, что если я ее не отпущу, то она останется здесь.

Не останется. Я знал.

Гад внутри скулил. Натурально скулил. И это тоже было впервые за все время нашего с ним «знакомства». Почему-то в этой палате Ксюша, которую я держал в руках, казалась реальнее той Ксюши, которая лежала под белой простыней, чьи руки были утыканы иголками, в чьих синих венах текла красная-красная кровь.

— Ставь уже, большой грозный парень, — положила девочка мне ладони на щеки. Холодные ладони. — Я рада, что мы познакомились, — повторила зачем-то она. — Ты — крутой.

— Это ты крутая, маленький гений, — я опустил ребенка на пол, сглотнул. Вязкий, кислотно-горький комок, продирающий до печенок.

Костя стоял прямо передо мной, опираясь на собственную кровать, скрестив ноги в лодыжках. На нем тоже была пижама — обычная, серая в темно-синюю полоску, очень мальчуковая. И он тоже улыбался. Кит тихо уговаривал плачущую теть Розу подняться, в правой руке сжимая поводок. А я только сейчас заметил в углу притихшего Крюгера. Пес очень внимательно наблюдал за всеми, грусть была написана на обычно хитрой лисьей морде. Реальная грусть.

— Давай, мужик, — Костя протянул мне руку, — Ксеня права, ты — крутой. Только она, — он кивнул головой в сторону Мары, — все равно круче, — лукавая улыбка растянула его губы. Я сжал протянутую ладонь и притянул мальчишку к себе. Пришлось нагнуться, чтобы обнять худые плечи. От него тоже пахло блинчиками и совсем чуть-чуть кофе. Такой домашний, свой запах.

— Да тут все круче меня, — усмехнулся в ответ. Непонятно как, но все же усмехнулся.

— Во-о-о-т, — назидательно протянул парень, — не забывай об этом. А еще о том, что ты теперь часть отеля, Волков. «Калифорния», конечно, странное место, но своих в обиду не даст. Надо только попросить…

— Попросить?

— Ага, — Костя стал совсем белесым, словно выцвел в один миг, только запах еще оставался таким же четким, таким же реальным. А мальчишка замерцал чаще, высвободился и шагнул к Шелестовой, почти бросаясь к ней в руки.

Киту все-таки удалось вывести теть Розу и Крюгера из палаты. Недовольное, тихое собачье ворчанье доносилось из-за двери, цокот когтей — стаккато по паркету.

Мара опустилась на колени, обняла обоих детей, спрятав между ними лицо. Она что-то быстро и сбивчиво им говорила. Быстро, сбивчиво и тихо. Оба гения прижались к девушке, стиснули так крепко, что я видел побелевшие костяшки тонких пальцев. Они теперь мерцали не переставая. Чистым, ярким, ослепительно белым. И плакали. Вздрагивали трогательно-тонкие плечи, дрожала сама Мара. Стало совсем невыносимо, так невыносимо, что захотелось сбежать, да что угодно, хоть повеситься.

— Я люблю вас, — всхлипнула колючка. — Я так вас люблю.

— Я люблю тебя, — тоже шмыгнула носом Ксюша.

— Я люблю тебя, — сказал Костя. — Очень люблю.

И тишина воцарилась на несколько секунд, тишина острая, как заточенная турецкая сабля. Маленькая семья так и застыла, обнявшись, прижавшись друг к другу, не желая опускать рук, отчаянно хватаясь за последние секунды, за последние мгновения.

А потом дети мигнули еще раз и больше не появились, растворившись окончательно, как туман, как тающий на рассвете дым. Шелестова покачнулась, сжимая теперь лишь воздух, цепляясь за него, за исчезнувших близнецов, всхлипывая.

За окном всходило солнце.

Я помог девушке удержать равновесие и подняться. Она улыбалась и плакала. Улыбка была такой же, как у Ксюши еще несколько минут назад. Очень яркой, очень теплой, полной заставляющего замереть света. Замереть, потому что вот оно — чудо.

Шелестова была так спокойна.

Я не понимал, мне хотелось орать. А Мара была спокойна.

— Мара…

— Ты знаешь, — перебила меня девушка, обнимая, утыкаясь лбом в грудь, — я хочу лет через двадцать гулять по парку с тобой и увидеть их краем глаза. Конечно, они будут не такими, они будут другими. Выше, взрослее, у них будут другие лица и другие голоса, их будут по-другому звать… Они будут есть мороженое в рожке, фисташковое у Ксюши и шоколадное у Кости. Они не узнают нас. Не вспомнят, пройдут или проедут мимо на великах, роликах, самокатах, лыжах или коньках, или этих ужасных гироскутерах. Они будут улыбаться, о чем-то спорить, размахивать руками… Они часто спорят. Но я узнаю их, и ты узнаешь. И свет фонарей будет в их волосах, конечно совершенно других волосах. Это будет поздней весной, или летом, — голос Мары стал совсем тихим, слезы катились все чаще и чаще, она крепко сжимала мою рубашку, — или осенью, или зимой. И будет падать снег или идти дождь, или светить солнце. Но они обязательно промчатся мимо, в ярких майках и драных джинсах, или шапках с помпонами и красных варежках. — Мара вдохнула поглубже, чтобы унять слезы, и зачастила с каждым словом все быстрее и быстрее. — И мы застынем с тобой на миг, обернемся, я сделаю шаг, может быть попробую окликнуть, позвать, что-то сказать, спросить, протянуть руку… Или просто удивленно вздохну. Ведь правда? Ведь так и будет? Да? Волков, скажи мне, что так и будет!

Я нащупал свободной рукой в кармане четки, сжал, чувствуя, как гладкие костяшки и собственные ногти впиваются в ладонь. Еще сильнее, чтобы боль помогла прийти в себя, и поверить ее словам. Очень хотелось верить. Как никогда.

— Так и будет, — кивнул я, стараясь не смотреть на детей в кроватях, не слышать писка, треска и стрекота аппаратов, не видеть отжившего свои дни букета, мишек, пустых корзин, не вдыхать запах лекарств, антисептиков, мазей.

Зато теперь я понял…

Мы ушли из центра практически сразу же. Я заметил того самого врача-колобка, входящего в палату близнецов вместе с двумя медсестрами, сонными, уставшими, но все равно деловыми, серьезными, очень сосредоточенными. Больница потихоньку просыпалась: появились в коридорах санитарки, захлопали двери, зашуршал лифт, заработал громче телевизор.

А как только мы подошли к машине, Крюгер поднял морду к небу и завыл, громко, протяжно, от всей своей собачей души.

Близнецов отключили.

Мы уехали из больницы, но в отель вернулись не сразу. Теть Розе Мара дала выходные, и по просьбе женщины мы отвезли ее домой. Повару хотелось увидеть родных и подольше побыть с ними. В принципе, ее желание было понятно. Из нас всех ей было, пожалуй, тяжелее всего.

— Как думаешь, — спросил Кит, стоя у своей машины, конкретно ни к кому не обращаясь, — она вернется?

— Надеюсь, — ответила Мара, разглядывая железную дверь подъезда. — Но я пойму, если нет. Пойму, даже если она никогда больше не захочет меня видеть.

— Сомневаюсь, — сжал я руку Шелестовой, — что такое действительно произойдет.

Колючка ничего не ответила, только кивнула медленно, не сводя взгляда с подъезда. Бугай озадаченно нахмурился, словно решая что-то для себя.

Мы с Марой и Крюгером возвращались в «Калифорнию», Кит со Стасом решили остаться в городе.

«Хочу нажраться», — пробухтел панк еще возле больницы. Призрак его поддержал. Шелестова настаивать ни на чем не стала, просто передала Киту ключи от квартиры и попросила позвонить, когда они доберутся.

По дороге к «Калифорнии» Мара задремала, но спала чутко и беспокойно, морщилась, вздыхала, просыпалась. Мне самому в глаза словно песка насыпали, но мысли об ушедших детях слишком настырно толкались в голове, чтобы я всерьез рассчитывал на сон. Да и не только о детях. Спокойствие Шелестовой, видимо, передалось и мне. Отчаянно хотелось верить, что все будет так, как сказала девушка. И я еще увижу мелких. Пусть на мгновение, пусть краем глаза, пусть через сотню лет, но увижу.

Проснувшись в очередной раз, уже почти перед самым отелем, Мара позвонила Элисте. Сказала, что та может уезжать и ждать нас необязательно. Громова что-то ответила, спросила, в порядке ли Шелестова. Разговор с собирательницей не занял у колючки и пятнадцати минут, но, когда она положила трубку, выглядела еще более уставшей, чем до этого.

— Не хочу ее видеть, — просто пожала хозяйка отеля плечами. — Не знаю, почему, но не хочу. Вообще никого не хочу видеть. Спать хочу. И виски, — и почти без перехода: — Вы нашли его? Откуда я тебя сорвала?

— Мы нашли здание, — я свернул, сбавил скорость. Над было дать Элисте время убраться. Мара сейчас не в состоянии подпитывать собирательницу. — Но придурка кто-то предупредил о нашем появлении. Он собирался в спешке. Зато его следующая жертва жива.

— Это хорошо… что девушка жива. Ты знаешь, кто крыса?

— Догадываюсь, — кивнул. — Надо еще кое-что проверить. А еще в том здании был Георгий. Вот только был давно.

— Насколько?

— Думаю, раньше, чем там обосновался наш ублюдок. Запах очень старый.

— Но это его территория, странно, что бес там не появляется. С другой стороны…

— Что? — повернул я на миг голову к девушке. Она теребила лямки рюкзака.

— Понимаешь, я опасна для Ирза, но вот опасен ли наш урод… Не уверена… Могу я чем-то помочь?

— Мара, — покачал я головой. Мимо, просигналив, проехала собирательница. Шелестова, словно и не заметила моего тона, тем более она не обратила внимания на Громову.

— Почему же он там не появляется… Должна быть причина, должна быть какая-то очень серьезная причина. Нефилим слабый, я уверена, так почему…

— Мара, — строже, жестче, наверное, чем следовало, сказал я. — Перестань.

Она замолчала, с шумом втянула в себя воздух, откинулась на спинку сидения и снова закрыла глаза. Я понимал, что думать о маньяке, Ирзамире и прочем девушка не перестала. Потому что думать о них было проще, чем о близнецах и их уходе. И вот это меня очень беспокоило.

Оставшиеся несколько минут до «Калифорнии» я пытался понять, что делать. Шелестова все еще сердилась. Это было уже лучше, но все равно не то.

Когда мы вошли в дом, отель будто вздохнул. Скрипнули половицы под ногами, прошелестели шторы, тихо тренькнул колокольчик на крыльце. Все еще рассерженная Мара ушла наверх, а я заглянул за барную стойку и на кухню и, собрав все необходимое, отнес в библиотеку. Потом пошел за колючкой.

— Ярослав, я…

— Все нормально, — взял я девушку за руку, выводя из комнаты. — Пошли.

Шелестова покорно спустилась вниз, спокойно вошла в библиотеку. А уже через пять минут пила вискарь, закусывая сушеным окунем.

— Как ты познакомилась с теть Розой? — спросил я, когда бокал Мары наполовину опустел.

— Ее мама умерла, — откинулась девушка на диван. Мы сидели на полу, бутылка виски и тарелка с рыбой стояли между нами. В моих руках был зажат точно такой же бокал, как и у Шелестовой, только полный. — На нее напал какой-то алкаш у подъезда, хотел отобрать сумку, чтобы были деньги на очередную бутылку. София Андреевна сумку отдавать не хотела. Придурок толкнул женщину, она упала, ударилась головой… Умерла в больнице через несколько дней, так и не приходя в сознание. Крутая была бабка. Войну прошла.

— Войну?

— Ага. Они связь тянули, радистками были. Курила как паровоз. Вонючие сигареты без фильтра. Рассказывала мне, как мертвых лошадей ели, чтобы выжить, что в тот, самый голодный, год, в реках было много речных мидий и что ими спасались. Она по звуку двигателя могла фашистские самолеты отличать. После войны работала в швейной мастерской. У теть Розы дома до сих пор машинка стоит — старый Зингер. Тяжелая, скрипит, но работает… Представляешь? Зингер, Волков…

— Что у нее за нить была?

Мара легко улыбнулась, расслабленно, сделала еще глоток виски.

— Пенсия. Алкаш пенсию забрал. София Адреевна очень сильно не любила отдавать свое. В общем, пока нашли алкаша, пока дело завели… Бабка упрямая была, шебутная, очень крутая. Захотела потом дочь увидеть еще раз, внуков, правнуков…

— Сколько она в отеле прожила?

— Полгода. Вся «Калифорния» ее папиросами провоняла, — снова улыбнулась Шелестова. — Кит их специально для нее где-то доставал, уж не знаю где. А как-то раз она с ним косяк выкурила, а потом он ее на басу играть учил. В четыре утра… — колючка опрокинула в себя остатки виски, закусила рыбой.

— Близнецы при ней появились?

— После, — покачала она головой, и улыбка медленно сползла с ее лица. Девушка сжала руку и бокал рассыпался мелкой крошкой. Всхлипнула, вздрогнула и рванулась ко мне, обнимая, утыкаясь носом в шею, опрокидывая бутылку. Слезы из глаз катились градом.

Вот. Слезы — это хорошо.

Мы просидели так до самого вечера. Шелестова ревела и рассказывала про Ксеньку с Костей. Крюгер дремал у двери. Уснули мы на диване.

А на следующий день, я сидел в допросной и разглядывал человека перед собой. В своей допросной в своем отделе. Стомат проверил по моему приказу предполагаемую крысу, и из предполагаемой она превратилась в крысу обыкновенную.

— Предлагаю не ходить вокруг да около, а сразу мне все рассказать.

Я в упор смотрел на сволочь, в любой момент готовый выпустить гада. Церемониться с тварью желания не было никакого, время терять — тем более.

— Где я?

— По дороге в ад, — усмехнулся, кладя руки на стол, развалившись на стуле.

— Я серьезно.

— Я тоже.

— Волков! — истерические нотки прозвучали в голосе. Гад довольно зашипел.

— Ты полагаешь, что от моего ответа что-то изменится? Тебе полегчает? Или что?

— Просто ответь.

— Ты у меня в отделе. В Совете, органе… управления другой стороной, если, конечно, ты знаешь, что это такое. Мы следим за такими, как твой… благодетель. Чем он тебя соблазнил, что предложил, чего тебе не хватало?

— Чем? Ты спрашиваешь… Серьезно? У тебя еще хватает наглости спрашивать меня? — истерических ноток прибавилось, гаду нравилось все больше. Безумие, так долго подавляемое, наконец-то прорвалось. Красота!

— Давай без этого, я тебя умоляю, — нарочито тяжело вздохнул. — Ты хоть понимаешь, к чему привело твое новое знакомство? Хочешь расскажу, что будет с тобой дальше? — дожидаться ответа не стал. — Тебя посадят, вне зависимости от того, расскажешь сейчас что-то или нет. Посадят тебя навсегда, суда не будет. Если не расскажешь, посадят вместе с иными, и ты станешь для них живым донором. Там много ублюдков. Они будут тянуть из тебя силу, поверь, через неделю ты даже с койки подняться не сможешь, ходить будешь под себя. Ну и прочие прелести тюрьмы никто не отменял: человеческая шлюха — это очень-очень сладкий подарок.

— Ты не… — в кислый вкус безумия примешался запах страха и недоверия.

— Что «не»? — усмехнулся я. — Не посмею. А ты проверь, Инесса. Ты — вся такая холеная, молоденькая, сочная. М-м-м, тебя оценят, — я причмокнул губами. — Так что заканчивай тратить мое время, и тогда я подумаю… Возможно, получится засунуть тебя к людям.

— У тебя нет такой власти! — взвизгнула крыса.

— О, ты даже себе не представляешь, какая у меня власть. Что? Новый знакомый не поделился? — и, видя застывшее, помрачневшее лицо, удовлетворенно продолжил. — Я — глава Контроля, милая. Я — исполнительная власть. Захочу, и ты растаешь. Захочу, и тебя будут пускать по кругу до конца твоих дней. Знаешь, говорят, через месяца три к этому даже можно привыкнуть. Любишь жесткий секс, Инесса? Когда сразу четверо баб? А шестеро? — я говорил, а девушка напротив становилась все бледнее и бледнее. В глазах появились слезы, руки сжались в кулаки, а нижняя губа дрожала. Еще чуть-чуть. Мне нравилось то, что я сейчас видел перед собой. Месть — очень приятная штука… Скольких она убила? Восьмерых? — Ты будешь подстилкой и для таких, как Георгий, и для таких, как я. Каждому будешь давать, даже охранникам. Охранники, кстати, мужики. Их члены вместо завтрака, обеда и ужина. Полагаю, тебе понравится. Они любят кровь и…

— Замолчи! — заорала Соколова и, закрыв лицо руками, зашлась в истерике.

Я поднялся на ноги.

— Ты подумай. А я пока кофе попью, — и вышел за дверь.

Я вернулся через полчаса, прислонился к стене возле зеркала, бросил на стол папку. Инесса моего взгляда избегала, смотрела в стол прямо перед собой. Косметика потекла, волосы растрепанные, бледная, руки, даже сжатые в кулаки, трясутся.

Еще, что ли, помариновать?

Хотелось бы, но время поджимает, мне еще второго ублюдка ловить.

— Ты понимаешь, что наделала, Инесса? — склонил я голову набок. — Они же дети, пусть и не такие, как ты. Кстати, последний мальчишка еще жив, хоть и в сознание пока не пришел. Ради чего ты стала убийцей?

— Я никого не убивала, — пробормотала девушка.

— Да что ты? — почти натурально удивился я. — А что ты делала, по-твоему?

— Я ведь именно из-за тебя оказался в вашем отделе. Когда самоубийства только начались, мы ничего не заподозрили. Такое бывает. Иные мало чем отличаются от людей, случается, им тоже не хочется жить. Особенно подросткам. Но когда за неполных два месяца в одном районе кончают с жизнью сразу четверо… Это наводит на мысли. Мы полезли в социальные сети, проверяли страницы, потом друзей, школы… И ничего: никаких безумных постов, никаких диких групп, и с кругом общения все в порядке. Родители, знакомые, учителя — все спокойно, никто не замечал никаких признаков. Эти дети были пусть и трудными, но убивать себя не хотели. За них захотела ты.

— Это не правда…

— Правда. А потом мы нашли ниточку… Ты была первой, кого я проверил. Тщательно проверил. Трудные подростки… Трудные иные подростки… Они все побывали в отделе, побывали у тебя, ты же психолог — это твоя работа. Такой очевидный след, так все просто… Но ты оказалась чиста: никаких подозрительных встреч, звонков — ничего. А количество суицидов все росло, и все в одном округе. И ты со всеми разговаривала. С каждым.

— Я ничего такого…

— Не говорила, — подтвердил я, снова перебивая тварь. — Я просмотрел записи сеансов. Все по правилам… На первый взгляд, конечно. И я начал проверять всех подряд, копать, наблюдать. Все ваши периодически работают с подростками: людей не хватает. И я продолжал искать, а потом объявился этот маньяк, и пришлось разрываться. Я бы вышел на тебя раньше, но ублюдок меня знатно отвлекал.

— Я не убивала их! — шарахнула она кулаками по столу.

— Убивала. Ты помогала своему покровителю. Сливала ему детей, давала к ним доступ. У меня ушло непростительно много времени, чтобы понять, как именно ты это делаешь. Но я все-таки нашел. Знаешь, что тебя выдало?

Она наконец-то подняла голову, полный отчаянья и злости взгляд и ни намека на раскаянье. Соколова не считала себя виноватой. И это, пожалуй, бесило больше всего. Вымораживало. Гад шипел внутри, почти захлебываясь собственной слюной, ему так хотелось сожрать тупую бабу, довести ее до точки невозврата, толкнуть за край. Господи, как сложно было сдерживаться, как тяжело, как невероятно велико было искушение.

Рано, еще рано…

Надо выяснить, где Георгий.

— Те самые записи сеансов и последний выживший мальчишка. Георгий был неаккуратен в последний раз — оставил следы, так похожие на змеиный укус. Знаешь, зачем ему дети? Он — бес, Инесса. Он кормится душами. Самоубийство — грех, Инесса. Душа грешника попадает к в ад, к тому, с кем заключила контракт при жизни. Ты раздавала детям визитки… Направо и налево, как добрая бабушка — конфеты, горстями. Визитки с телефоном доверия. Только там под номером доверия был другой номер, правда? Номер Георгия. Простой фокус, но, сука, действенный.

— Я не знала! — выкрикнула Соколова. — Я ничего не знала!

— Ой, да пошла ты на хер! — рявкнул в ответ я, отлепляясь от стены, упираясь руками в стол. Как же хотелось свернуть ей шею. — Незнание не освобождает от ответственности, — оскалился я, — такая простая истина, всем известная, а уж тебе-то… Но потом твоему благодетелю, видимо, стало мало, и он заставил тебя еще и крысятничать. Скажи, ты сливала ему все подряд или трепалась только о маньяке?

Ее глаза стали совсем огромными, Инесса смотрела на меня не мигая, пытаясь осмыслить то, что я сейчас сказал. Идиотка. Как можно быть такой идиоткой?

— Они не люди…

Я скривился:

— Давай без этого, — поднял руку, — монолог Шейлока я повторять не собираюсь, настроение не то. Тебя это не удивляет? Столько лет прошло, а по-прежнему актуально… — и тут я кое-что вспомнил, кое-что, что заставило меня мысленно улыбнуться и заново удивиться степени идиотизма Соколовой. — Знаешь, иногда, глядя на таких, как ты, я думаю, что этому миру уже ничего не поможет. Он скатится в ад рано или поздно. Но… всегда есть такие, как Мара, — Инесса сжала кулаки, губы, в глазах сверкнула злость, почти ненависть… — Светлые, открытые, готовые помочь.

— Это все из-за нее! — выплюнула Инесса. — Все вокруг нее, все с ней носятся! Даже ты! Бесит, господи, как же она меня бесит! И Славка…

Славка? Оп-па…

Так Инесса не в курсе? Что-то с трудом мне в это верилось. Слава не скрывается и ни от кого не прячется, да он на телефоне висит постоянно, смски, мессенджеры…У мента девушка есть, и этой зимой они собираются пожениться, так какого черта Соколова считает, что препятствием между ней и героем ее больных фантазий является Шелестова?

— При чем здесь Мара?

— Потому что бесит! — вскочила на ноги Соколова. — Потому что стоит ей в отделе появится, все мужики, как преданные псы, к ней бегут. Потому что даже Славка… Он никогда на меня так не смотрел. Никогда! — проорала она.

— Да он и на Мару не смотрел, — сказал я. — У него невеста есть.

— Видела я эту невесту, — Инесса презрительно поджала губы с размазанной помадой. — Мышь облезлая из Задрищинска.

— Что пообещал тебе Георгий?! — я надавил, подпустил гада ближе, позволяя мелькнуть в глазах.

— Что избавит от нее! От них обеих!

Теперь понятнее, но все равно бредово, а Соколовой будто кто-то язык развязал, она говорила и никак не могла заткнуться, дерьмо лилось из ее рта, как из прорванной канализации.

— Шелестова ведь твоя первая бы кинулась Славу утешать, она ведь такая сердобольная, гребаная самаритянка просто. Крыса общипанная, самоуверенная, наглая тварь. Вечно под ногами путается, вечно все портит. Ты в курсе, что Сухарь для нее место в отделе держит? Мое, блядь, место!

О, все яснее и яснее. Не ожидал, что Соколова настолько хочет в оперативники. Но это же додуматься надо? Самолюбивая крыса оказалась, самоуверенная. Чем больше я слушал, тем больше хренел.

Она стольких убила: детей, девушек, а ей все равно.

— Где Георгий? Как ты с ним связывалась?! — перебил я дрянь, гад был настолько близко, что я чувствовал его дыхание за спиной. Желание выдрать дебилке ноги заставляло скрипеть зубами.

— А ты угадай, — оскалилась сука.

Я схватил Соколову за волосы, намотал на кулак, приближая ее лицо к себе, гад впился в тварь клыками, высасывая силы.

— Если с ней что-то случится, я тебя убью. Сначала сниму кожу по кусочкам, а потом убью, — прошипел я и ринулся к двери, вытаскивая на ходу телефон, набирая номер «Калифорнии», потом Мары, потом Кита.

Везде длинные гудки…

— Дожми ее, — бросил через плечо Стомату.

— Да, — панк наконец-то взял трубку.

— Мара не с тобой? — выпалил скороговоркой, влетая в кабинет.

— Нет.

— Бля!

— Волков, что…

Я сбросил вызов, жахнул кулаком в стену.