Отель "Калифорния"

Эпилог

Полгода спустя

Мара Шелестова

Гад со свадьбой тянуть не стал, кольцо на палец он мне надел через две недели.

Ярослав вообще не любил что-то откладывать, отговариваясь коронной фразочкой о том, что мне нельзя давать думать. На свадьбе были только обитатели отеля, Элистэ, ребята из отдела Волкова и Саныч. Мы просто расписались и сняли небольшой ресторанчик. Гад довольно, слишком нагло улыбался всю церемонию и оставшийся вечер. Морда была до того сытой, что вызывала у меня смех. А на утро мы улетели на острова. Змеев все-таки снял нам бунгало на отшибе мира, и да, песок потом пришлось выковыривать ото всюду. Стоило ли говорить о том, что все две недели он почти не выпускал меня из постели? На Ярослава будто что-то нашло. Он был ненасытен. Беспощаден. Его глаза, движения, руки, губы заводили меня за секунды. Он выучил мое тело наизусть, пожалуй, даже знал его лучше меня. Это было великолепно.

Он был нежен. Он был груб. Он забирал мое дыхание и возвращал мне его. Я подчинялась. Я властвовала. Тонула и умирала. Сгорала в его руках.

В «Калифорнию» я вернулась разомлевшая, раскормленная, с ватой вместо мозгов в голове и дурацкой улыбкой. Утешало одно: Волков выглядел примерно так же. Он даже двигался лениво. Это тоже вызывало смех.

За время нашего отсутствия новых постояльцев не было. Крюгер встретил на пороге громким лаем и слюнями, теть Роза — запахами пирожков, Кит — дурной улыбкой и кофе. Стае, как всегда, был серьезен и четко отчитался обо всем, что происходило, точнее не происходило. И все потекло своим чередом. Новые постояльцы — новые нити, связывающие их с этим миром. Этот месяц был спокойным, всего одна душа.

Абаддон больше не появлялся, но… Я его любимый проект, и я знала, что он наблюдает. Такие разговоры, как в прошлый раз, случались достаточно часто, так что демон еще обязательно появится в моей жизни, это сомнений не вызывало.

Январь выдался снежным, но теплым. Сегодня Волков с утра умчался в Совет, теть Роза с Китом и Стасом поехали за продуктами, а я разбирала завал с бумагами, стараясь не обращать внимания на умоляющий взгляд Крюгера. Пес был сам не свой. Скулил под дверью, просясь на улицу, но стоило его выпустить, тут же скребся обратно. В общем, на месте ему не сиделось.

Я поднялась, заварила себе еще кофе и вышла в холл.

— Чего ты ноешь? — спросила у собаки.

— Уффф, — было мне ответом, и такой взгляд… щенячий…

— Морда рыжая, я не понимаю, — вздохнула, в который раз открывая дверь. Но он даже через порог не переступил. — Печеньку хочешь?

— Уффф, — снова то ли гавкнула, то ли проворчала собака.

— Сдаюсь, Крюгер, — подняла я обе руки вверх и вернулась в зал ресторана.

На самом деле я, наверное, его понимала. «Калифорния» снова заговорила. Дня три назад все началось. Я вдруг проснулась среди ночи и спустилась вниз, тихо тренькал колокольчик у входной двери от несуществующего сквозняка. Но не было в этом звуке тревоги или печали, как в прошлый раз… Он был каким-то теплым, домашним, почти убаюкивающим, как колыбельная. Стастоже спустился. Мы посидели с ним в холле, пока звук совсем не утих, обменялись вопросительными взглядами и разошлись по спальням.

Позавчера на подоконнике расцвели теть Разины незабудки.

Ага, в январе. Незабудки.

Вчера само собой включилось радио, Элтон Джон пел что-то про «Путь, который мы проложим сами». Сегодня — Крюгер. В общем, «Калифорнии» явно хотелось с кем-то поговорить. И я слушала и гадала, что бы это все могло значить. Но идей не было, даже предположений.

А где-то часа в два от очередных колонок с цифрами меня оторвал звук подъезжающей машины и истерический вой Крюгера.

Я сжала переносицу и поднялась. Что-то ребята рано вернулись. Обычно теть

Роза таскала наших до самого вечера. В этот же момент тренькнул в кармане мобильник. Я ответила не глядя.

— Шелес-с-стова, — промурлыкал гад в трубку, — а поехали сегодня в ресторан, а?

— Волков, я уже полгода как Волкова, — проворчала, открыв дверь для честной компании, все так же не глядя, и упала в кресло. — Есть повод?

— Есть, — я слышала эту довольную, сытую улыбку в его голосе. — И вообще, мне не нужен повод, чтобы утащить тебя.

— Утащить меня?

Крюгер подозрительно притих. Видимо, все-таки вымелся на улицу. Ну и хорошо.

— Так что за повод?

— Отдел отелей полностью сформирован, сегодня поставили последнюю подпись.

— Ты серьезно? — я даже с места подскочила.

— Абсолютно. Ну что, поехали?

Собачье, полное счастья повизгивание не дало договорить, я повернула голову на звук и застыла.

В дверном проеме стояли двое. Девушка и парень. Лет восемнадцать. Абсолютно не похожие друг на друга, держались за руки. В шапках с красными помпонами.

Улыбались. Знакомыми улыбками. В свободных руках сжимали пакеты, а от ворот медленно отъехало такси.

— Я перезвоню, — пробормотала, сбросив гада.

Сделала шаг, потом еще один. Сердце клокотало где-то в горле, дышать было сложно. И такой страх вдруг сдавил тело, будто самый страшный детский сон, как чудовище в шкафу. Невероятный, выжигающий страх.

Вдруг этого нет? Вдруг это неправда?

— Ксенька… Костя, — их улыбки стали шире, а мой собственный голос почти не касался слуха. Я каркала, не говорила. Тихо-тихо тренькал колокольчик, потому что дверь на улицу еще открыта. Медленно-медленно падал на шапки и куртки снег.

Гулко и быстро билось и рвалось что-то в груди. Я бросилась к мелким, сжала в руках, стиснула, вдыхая запах мороза и розовых щек. От Кости пахло чем-то свежим, от Ксеньки — цветочным.

Живые. Живые дети. Теплые.

Такие непохожие на себя прежних и… такие похожие. Смешинки в глазах, руки, что в ответ стискивали плечи, улыбки…

— Мы теперь Лиза и Андрей, — проворчала Ксенька-Лиза мне в волосы.

— Мара, задушишь, — расхохотался Костя-Андрей, сам не торопясь отпускать. Он был сильным. Почти мужчиной.

А я не могла разжать рук, не могла их отпустить. Так и стояла, стискивая детей, забывая дышать, боясь моргнуть, сказать что-то, боясь до дрожи отпустить.

Я такая эгоистка. Страшная…

— Мы очнулись в этих телах месяца четыре назад, — прошептала Ксюша.

Сначала ничего не соображали, не помнили. Попали в аварию всей семьей. А потом начали сны сниться, и память вернулась. Мама с папой тоже здесь. Но они еще не вспомнили. Господи, Мара… — Ксюшка громко шмыгнула носом, потерлась о меня, уткнулась куда-то в шею, пряча лицо. — Я так скучала.

— Я тоже… — прокаркала. Глаза щипало, щекотало в горле, и дыхание все еще вырывалось болезненными толчками, жалящими уколами. А колокольчик все продолжал петь почти шепотом.

Невероятным усилием, но я все же заставила себя отступить на шаг и глубоко, с упоением, вдохнуть, моргнуть, даже тряхнуть головой.

Они расстегивали куртки, снимали шапки и ботинки. А я стояла и смотрела, под ногами вертелся Крюгер. Свои-чужие лица, свои-чужие движения. И все-таки Костя был старше. Года на два.

— А вареники есть? — вдруг поднял голову мальчишка. — Вишневые?

— А где все? — так знакомо склонила голову набок Ксенька.

И я расхохоталась, кивая в сторону дверей кафе, набирая номер гада, готовая орать, визжать, бегать по потолку, прыгать, тискать их, держать за руки или хотя бы просто смотреть. Просто смотреть и улыбаться, как одаренная в обратную сторону. Казалось, что сейчас я могу даже взлететь, что безжизненные тяжелые крылья смогут оторвать меня от земли. Счастье душило. Почти больно…

— Яр, — проговорила все еще охрипшим голосом, когда гад снял трубку, приезжай домой, — сбросила и пошла доставать вареники. Вишневые.

Когда дверь странного, пугающего дома наконец-то закрылась, из тени деревьев вышел мужчина. Элегантный, холодный, он поднял воротник черного пальто, морщась на падающие снежинки, пару раз подбросил в руке серебряную монетку, одну из тех тридцати, что когда-то были уплачены за предательство, и зашагал по дороге на запад. За спиной дрожали огромные черные крылья.