Отель "Калифорния"

Глава 21

Мара Шелестова

Ярослав с утра уехал на работу, выражение его лица при этом было каким-то зверским. Даже более зверским чем тогда, когда он пинал возле «Калифорнии» Ирзамира. Мы позавтракали, и я проводила его до машины, а потом поднялась на второй этаж.

Но ни в одну из комнат так и не вошла. Просто не смогла себя заставить.

Я стояла напротив их дверей, упираясь затылком в стену, и глотала слезы.

Я понимала, что рано или поздно это бы все равно случилось, я верила, что души Ксеньки и Кости ушли туда, где им лучше, я осознавала, что не смогла бы навсегда оставить их в отеле, но… легче мне от этого не было. Знание того, что мы никогда больше не встретимся, убивало, выворачивало, скручивало все внутри. Хотелось выть. Выть, как подыхающей собаке, скулить.

Господи, как тяжело.

Боль буквально выедала, прожигала серной кислотой все внутренности. Боль такой силы, что она прорывалась из меня рваными, отрывистыми стонами, судорожными всхлипами. Я стояла там, в коридоре, в полумраке, потому что не хотела включать свет, и захлебывалась собственной болью, давилась в попытке заставить себя принять. Скрюченные пальцы скребли по дереву, впиваясь в обшивку стен отросшими когтями, давили на спину крылья. Еще один грех.

Я прокручивала все, что случилось этой ночью, снова, снова и снова, ковыряясь в собственных ранах. Нарочно, специально там ковыряясь.

Мне надо, я обязана принять это. Должна.

Я заталкивала эту мысль в собственное сердце, буквально вколачивала туда ржавыми гвоздями, выдранными из крышки собственного гроба. И пусть и хреново, но у меня получалось.

Успокоиться удалось только часа через два, и то только благодаря Крюгеру. Пес пронзительно лаял и просился на улицу, по своим собачьим делам, видимо. Я вытерла остатки слез и спустилась вниз, прихватив из-за стойки мобильник, все еще икая. Пустой отель теперь давил. Хотелось на воздух, хотелось к людям, в толпу. Просто послоняться среди них, просто… не знаю, просто почувствовать, что Земля по-прежнему вертится. Но оставить «Калифорнию» я не могла. Почему-то вспомнилось то самое четверостишье По.

— Дракона кто убьет, получит славный щит.

Я открыла дверь, и собака почти пулей бросилась из отеля, свернула куда-то к озеру.

Интересно, это я дракон?

В свете последних событий, получается, так. А щит — отель… Улыбнуться не получилось, но я порадовалась даже намеку на такое желание.

Я шла за Крюгером и глубоко дышала, свежий запах воды немного помог разгрузить тяжелую голову.

Давай, Шелестова, вдохнула, выдохнула — и взяла себя в руки. Твой жалкий скулеж ни черта не изменит и даже тебя саму бесит.

Я размяла шею, сон на диване без последствий не прошел: тело словно задеревенело. И как собаки на полу спят?

Крюгер, словно почувствовав, оглянулся через плечо и остановился, повернувшись ко мне. Он сегодня не носился как обычно, поднимая в воздух тучи песка, гоняясь за насекомыми. Он сегодня был на удивление тих.

— Тоже уже скучаешь по ним? — спросила, останавливаясь рядом с собакой, кладя руку на шишковатую голову. Мокрый язык прошелся по ладони.

— Безобразина тощая, — прокомментировала я, вытирая руку о шорты. — Лопаешь без остановки, а все как у парня из «Трассы 66», словно в черную дыру проваливается.

Реакция на мои слова была странной: пес шарахнулся, прижал уши к голове и помчался прочь от берега, в сторону дома.

Я понеслась следом.

Крюгер лаял и рычал. Не так, как обычно. Лай не был звонким, радостным. Он был агрессивным, злым, полным ярости. Настоящей ярости, какой я никогда не видела у этой собаки. У него не тот характер.

Он бежал слишком быстро даже для меня. Рыхлый песок набился в кеды, ноги увязали в нем, тормозя меня. Холодом обожгло шею, сжало внутренности, когда пес скрылся за углом.

Я чертыхнулась и припустила быстрее. Всего каких-то двадцать секунд. Двадцать несчастных секунд, и лай Крюгера внезапно оборвался. Пахнуло чужой силой. Вонючей, кислой, не знакомой, но узнаваемой.

Какого…

Я вылетела из-за угла, боль разорвала затылок, и ноги подкосились, а шею сдавила удавка. Крюгера видно не было. В следующий миг сознание провалилось во тьму.

Пришла в себя я от знакомого лая.

Жив. Уже радует.

С трудом разлепив глаза, попыталась сесть. Горло болело невероятно, впрочем, как и голова, на запястьях и лодыжках красовались кандалы.

Что? Кандалы?

Почему-то было темно… та же горькая магия скрипела на языке, забивала рот, нос, легкие. Волосы на затылке встали дыбом, кожа покрылась мурашками.

Он был сзади, смотрел.

Наблюдал за тем, как я пытаюсь подняться. Мешали слишком тяжелые даже для меня наручники. Очень тяжелые.

— Кто ты? — прохрипела я.

Тишина напрягала. Его присутствие за спиной напрягало. Это был не Ирзамир, его вонючий запах я узнаю из сотен других. Это был кто-то другой. От него несло тем, что Волков называет безумием, от него несло адом. Стойкий, липкий, мерзкий запах. Запах гнилого мяса, провалявшегося на жаре не меньше трех суток, запах затхлости, влажной темноты, запах разложения и серы. Запах мучений, раскаленного железа, почему-то аммиака.

— Ты боишься заговорить со мной? — не получив ответа, продолжила я, наконец-то сев. Крюгер бился в железной клетке напротив. Зачем он посадил пса в клетку? — Связал и все равно боишься? — лающий смех вырвался из горла.

— Покажи свои крылья, — раздался шепот, словно скрежет, из-за спины.

— Пошел ты в задницу, — улыбнулась я, и в следующий миг боль разорвала спину. Хлесткая, жгучая, острая.

— Неверный ответ.

— Зато так греет душу, — снова улыбнулась, когда удалось восстановить дыхание.

— Давай же, Мара, покажи мне крылья.

— Говори со мной, стоя лицом к лицу, и я, возможно, подумаю.

Я не узнавала шепот, невозможно узнать человека по шепоту. Но кем бы он ни был, он знал мое имя, он знал, как сковать нефилима, и он обошел защиту. Кто-то светлый… или все же темный? А может, ни то, ни другое. Как же «Калифорния» пропустила его?

— Лицом к лицу…

Что-то зашуршало, зашелестело, запах стал почти невыносимым, и надо мной нависла мужская тень.

Да, чтоб тебя…

Я отказывалась верить тому, что видела. Просто не могла поверить. И начала хохотать, до икоты, давясь, громко, навзрыд.

Урод замер, лицо исказилось от ярости, побелели тонкие губы, цепь, зажатая в руке, надрывно звякнула, и щеку обжег удар.

— Заткнись, Шелестова, — прохрипел он.

Я с трудом успокоилась, боль мало помогала взять себя в руки. Но он выполнил мое желание, что ж…

Глядя в безумные глаза, слизывая кровь с разбитой губы, стараясь не делать глубоких вдохов, чтобы не задохнуться от вони его ада, я выпустила крылья и собственную силу.

Почувствуй. Почувствуй, ублюдок, до конца, на что я способна. Ощути. Каждой клеткой своего прогнившего тела. Впитай мою мощь в себя. Задохнись от нее.

— Доволен, Арт? — усмехнулась, глядя на то, как урод хватает ртом воздух, стараясь игнорировать собачий скулеж из клетки.

— Вполне, — проскрежетал он, отчего-то все еще полушепотом. Склонился ко мне, поднимая голову за подбородок. — Ты сильная. Ты такая же, как я. Ангел…

Что?

— Он говорил, что ты именно такая. Что ты та, кто мне нужен, — продолжал изливать поток сознания на меня Арт. — Будто я без него не знал. Мой ангел. Мой прекрасный ангел.

Кукушка парня восстановлению явно не подлежала.

— Зачем ты убивал девушек? — я осторожно пошевелила запястьями. Интересно, удастся ли порвать цепь? Очень нервировал Крюгер в клетке.

— Я не убивал их! Я очищал их!

— Ты знаешь, что ни одна из них не была настоящей ведьмой? — склонила голову набок.

— Ты врешь. Он сказал…

— Ирзамир? — усмехнулась, перебивая мужика. Арт опустился на корточки рядом со мной. Ему тяжело было находиться так близко. Мой ад пугал придурка. Моя сила подавляла. — Он скажет все что угодно, лишь бы добиться своего. Что делал с душами? Отдавал ему?

— У них не было души! — прорычал сумасшедший, слюна засохла в уголках его губ, как у бешеного животного. — У них ничего не было! Они грязные, недостойные! Ты просто не понимаешь… — его рука коснулась моих волос, пальцы начали перебирать пряди. Я терпела, стараясь скрыть отвращение и желание убивать. Холеная рука, с тщательно вычищенными ногтями. Сколько крови на них было, сколько боли они причинили…

— Так объясни мне, — тихо, Мара, дыши. Ты еще убьешь его.

— Я так долго хотел заслужить Его внимание… — пробормотал убогий, глядя куда-то поверх моей головы. — Но только не понимал, что все делаю неправильно. Ты знаешь, как много грешников вокруг, Мара? — он продолжал гладить мои волосы. Господи, отрежу на хер, как только выберусь.

— Догадываюсь…

— Ты не представляешь, — придурок будто меня и не слышал. — Даже в семинарии…

— Ты был в семинарии? — профиль Волкова совпал? Насколько точно это совпадение?

Арт снова не услышал. Точнее, попробовал. Переборов отвращение, я подняла руку и прикоснулась к его лицу, заставляя смотреть на меня. Но он слишком быстро отвел взгляд, видимо помня, что я могу с ним сделать. Боится. Хорошо.

— Семинария, — подсказала, не убирая пальцев с щеки.

— Я всегда стремился к Нему, потому что был другим. Чувствовал, что другой…

Давай, кусок дерьма, спой мне сказочку про несчастливое детство и деревянные игрушки, прибитые к полу. А я попробую влезть к тебе в голову, пока ты разоряешься, покопаться в твоей черной душе.

— Я пришел к нему сам. Мама никогда не ходила в церковь, никогда не молилась, — Арт поднялся сам и поднял меня, усаживая в кресло, погладил по плечу и снова встал сзади, опять принялся перебирать волосы. Точно к чертям отрежу. — Мне тогда казалось, что я нашел свое призвание… Но они прощают их, прощают каждого, сами грешат. Там столько грязи, лжи, грехов. Они берут деньги, лгут, прелюбодействуют. Страдают от гордыни, зависти, лени и прощают! — Арт говорил не просто со злостью — с ненавистью, его сила колыхалась, как потревоженное облако сероводорода. — Я думал, что найду там утешение и свое призвание, а нашел только мерзость и грязь.

О, кризис веры… Волков бы порадовался, прям как по учебнику. С другой стороны, я имела примерное представление, как крутило и выворачивало Арта.

— Сколько тебе было, когда ты ушел из семинарии?

— Двадцать…

Скорее всего, где-то же в это время сила начала подавать первые признаки своего существования. Корежило парня знатно. Не могло не корежить, тем более неподготовленного. А еще, видимо, где-то здесь кончается «несчастное» детство.

Так, Шелестова, давай поиграем в сочувствие. Сжав челюсти, я перехватила мужскую руку, сжала.

— Тебе снились сны, ты слышал и видел то, чего никогда не могло быть, — я говорила тихо, медленно, контролируя собственное дыхание, опасаясь, что со следующим словом вырвется на волю ярость. — Но ты знал, что это реальность. Тебе снился ад, бесы, демоны. Ты слышал мысли каждого ублюдка, мимо которого проходил, с которым говорил. Ты видел в их глазах то, что они совершали? Изнасилования? Убийства? Инцесты? Желания?

— Да! — простонал Арт. — Да, — уже тише. — Каждую похотливую, грязную, жестокую мыслишку… Я начал думать, что и сам такой же. Раз слышу это, вижу, значит, я такой же. Я бухал, принимал, трахался…

А вот и те самые деревянные игрушки. Змеев, знал бы ты, что сейчас упускаешь…

— Когда все закончилось?

— Лет через пять.

Первая волна. Не самая тяжелая. Самая тяжелая — обретение крыльев. Но действительно, пожалуй, самая грязная.

— Отпустило как-то резко. Схлынуло, будто и не было…

И года три полной тишины. Хотя нет, не три, судя по Арту — гораздо больше. Лет шесть-семь?

— Я много с кем познакомился в то время. Завел связи, — я отдернула свою руку, просто не могла больше терпеть. — Мать оставила мне бизнес, но было неинтересно. Я продал все, открыл клуб, потом еще один и еще. Я знал, чего хотят все эти черви. Сношаться, бухать, колоться. Решил, что мне самое место там.

Ага, если не можешь победить толпу — возглавь ее. Что ж, определенная логика, конечно, есть. Вот только кривая очень. Ну да ладно. Ты ошибся в этом, Ярослав, клубы — как раз его история.

— А Ирзамир?

Жесткие пальцы сжали плечо, зловонное облако заколыхалось сильнее. Крюгер снова подал голос из клетки, вцепился зубами в железные прутья. Мой хороший пес. Потерпи. Я скоро тебя выпущу.

— Он пришел в клуб, так же, как и ты когда-то… Я помню, как увидел тебя впервые. Ты сидела за столиком, одна, внимательно наблюдала за кем-то в зале. Простое платье, кофе в высоком бокале, твои тонкие пальцы… Я видел разных: скромниц, проституток, прикидывающихся скромницами, размалеванных шлюховатых школьниц, домашних пай-девочек. Ты не была похожа ни на кого из них. Ты была… уверенной, живой, знающей себе цену…

Я закатила глаза, разжала челюсти.

— Я тоже помню тебя.

— Так и должно быть. Мы с тобой одинаковые, так похожи…

О господи… «Ты и я одной крови». Мрак.

Что-то там еще было в описании, что-то…

— Ты был красивым, гордым, таким… — слова не желали срываться с языка, просто застревали, царапая горло. Я прикрыла глаза, вспомнила Ярослава. — Ты был опасным, холодным, совсем неподходящим этому месту. Очень сильным и очень опасным.

— Я знал, что ты почувствовала, — холодные пальцы скользнули мне на шею, погладили подбородок. Мужик поплыл. А мне вырваться хотелось, отстраниться от этих пальцев, отгрызть их к чертям собачьим.

Тихо, Шелестова. Дыши.

— А потом ты пришла с этой певичкой. И в следующий раз тоже. Ты была так груба со мной, отталкивала все время. Почему, Мара?

Да потому что ты конченный урод!

— Я… боялась, — проглоти, проглоти это.

Он наклонился совсем низко, мой затылок уперся в мужскую грудь, а руки Арта заскользили по плечам, к локтям. Он гладил меня. Я ощущала, как лицом Артур зарывается мне в волосы.

Дыши, Шелестова. Расслабься. Давай же!

— Не бойся меня. Я не причиню тебе вреда. Я так хочу тебя. Я так давно тебя хочу…

Дрожь прокатилась по моему телу, нервная, от отвращения. Крюгер в клетке все пытался прогрызть прутья.

— Ты ударил меня, сковал, запер мою собаку… Я боюсь тебя.

Артур обошел кресло, встал передо мной на колени, уткнулся лицом мне в ноги. Я вцепилась руками в подлокотники кресла, разрывая обивку когтями. Цепь натянулась, не позволяя Арту продвинуться дальше. Он… нюхал меня. Нюхал… Горячее дыхание на бедрах, ледяные руки на коже, губы так близко…

— Это моя гарантия. Рядом с тобой этот урод! — нефилим вдруг вскочил на ноги, сжал руки на моей шее. — Я готов убить тебя за него. Я ненавижу тебя за него!

Я пыталась поймать взгляд психа, но не получалось, он постоянно отводил глаза. Черт! А хватка на горле становилась все крепче, жестче, и в какой-то момент я начала хватать ртом воздух. Легкие разрывало от боли, кололо, резало.

— Ненавижу. Ненавижу…

— Ты… убьешь меня… — прохрипела я, вцепившись в руки, сжимающие горло, забилась, изображая испуг. Он не реагировал несколько секунд, а потом, словно опомнившись, отскочил от меня. Снова упал на колени, стиснул ладони, начал их целовать.

— Прости, прости, пожалуйста. Видишь, до чего ты меня доводишь?! Видишь!

А я старалась отдышаться, собрать в кучу мысли, выдержать его прикосновения.

— Я совсем с ума сошел, когда увидел тебя тогда… Когда ты показала мне себя. Я все решил тогда, все-все. Голоса вернулись за несколько месяцев до этого, и я понял, что это знак… Знак, понимаешь? И тогда все обрело смысл. Я понял, что мою руку направлял Он, — шептал мужчина, продолжая целовать мои ладони, пальцы, колени.

Терпи, Мара. Терпи.

Он начал убивать с приходом второй волны, когда голоса вернулись. Может и не сразу, но точно в это время. Сны, видимо, стали ярче.

— Ирзамир, — напомнила я.

— Он… Он все объяснил, все рассказал. Что мы — ты и я — дети ангелов, что… Рассказал, что надо делать, что тебя держит отель, что ты привязана к нему и что только я могу тебя освободить, — Арт снова вскочил на ноги, заметался, вцепившись руками в волосы. — Сказал, кого надо убивать, чтобы полностью от всего очиститься. Он забрал их гнилые души, сказал, что голоса пропадут и сны исчезнут, как только я заслужу Его прощение. И знаешь? — он резко развернулся, впился взглядом мне в лицо. Безумным взглядом, болезненным.

— Они исчезли, — пробормотала я. Правильно, вторая волна почти подошла к концу. Он обрел крылья. Поэтому ни я, ни Волков ничего не почувствовали. То есть, то нет — вот как это работает.

— Да! Да! Я очистился от всего того, что сделал, я покаялся, и Он даровал мне прощение! И ты очистишься, Мара. Мы дети ангелов, мы здесь, чтобы быть Его дланью…

Я больше не могла слушать этот бред. Не могла. Господи, он убил Ольгу, потому что полагал, что это его очистит? Ирзамир… С-с-сука!

Я поднялась на наги.

— Мы…

— Открой свои крылья, Артур! — приказала, наконец-то поймав его взгляд, губы мужика блестели от слюны. Точно бешеный пес. — Открой!

И он послушался, наконец-то заткнувшись. Будь благословенна тишина. Отступил от меня на шаг, и за спиной распахнулись крылья. Черные, словно измазанные в дегте.

— Посмотри на свои крылья, посмотри на мои крылья!

Артур сделал так, как я просила, и замер.

— Они… разные…

О да. Разные. Я разглядывала перья. Господи, как их много. Как же их много. Огромные, тонкие, в какой-то слизи. Как должно быть тяжело носить такие крылья. Они должны быть неподъемными.

— Разные, — кивнула, не приближаясь. — Что тебе сказал Ирз? Что ты ребенок ангела?

— Да!

И я расхохоталась. Он повелся, повелся. Бес так легко его одурачил. Просто бросил семена в нужную почву. Нашел для Арта подходящее оправдание, даже смысл подсказал. Я смеялась, стояла, чувствуя, как болят руки, и смеялась.

— Мара!

Это так нелепо. Так убого.

— Почему ты смеешься? Мара… Прекрати, слышишь.

Не могу прекратить. Просто не могу. Потому что такого просто быть не может. Не может. Поэтому Ирзамир не появлялся в том бассейне, поэтому пустил все на самотек. Бес был уверен, что Артур никуда не денется. Абсолютно уверен. И, черт возьми, оказался прав! Преданная собака, безмозглая игрушка… Так легко!

— Мара!

Слабая, трусливая скотина!

— Мара, прекрати, — я не поняла, как он подошел, схватил меня за плечи, встряхнул. — Успокойся. Успокойся немедленно!

Мой смех его пугал. Очень пугал. А я радовалась его испугу. Вот только руки ублюдка на себе терпеть больше не собиралась. Я оттолкнула нефилима, отступила на шаг, встав за кресло, сощурилась.

— Ты не сын ангела, идиота кусок! Ты сын демона, так же, как и я! — крикнула, глядя в глаза. Арт подался было ко мне, но после первых же слов замер. Глаза остекленели.

— Но…

— Заткнись и слушай, урод, — прошипела, кривясь. — Ирзамир обманул тебя. У ангелов не бывает детей. Они бесполые, они стерильные. У них не может быть детей. Нефилимы рождаются только от демонов!

— Ты врешь! — ткнул он в меня пальцем, но с места так и не сдвинулся. — Зачем ты врешь, Мара? — простонал, почти провыл.

— Я не вру.

— Крылья…

Я снова коротко расхохоталась.

— Только высшие демоны и первое поколение, созданное ими, могут создавать потомство, а высшие демоны… — я покачала головой, снова поймав взгляд убийцы. — Вспомни Библию, Арт, ты ведь так ее любишь, знаешь наизусть.

— Но…

— Падшие ангелы. Все высшие демоны — падшие ангелы, Арт. Поэтому у них крылья. А знаешь, почему черные? Потому что, когда изгнанники падали с неба в ад, их крылья горели. Воняли паленые перья. Вот только горели они из-за того, что их сжигали грехи.

— Гре…

— Знаешь, почему твои крылья такие черные? Такие тяжелые? Каждое твое перо — это грех, — с каким удовольствие я смотрела в его перепуганные, стеклянные глаза, с каким удовольствием видела там шок, боль, неверие. О да. Давай, осознавай, ублюдок.

— Мы рождаемся, таская за собой грехи отцов! Мы грешники по рождению. И я тебя поздравлю, конченный ты придурок, грехи твоего отца ты приумножил многократно! Поэтому твои крылья не такие, как мои. Поэтому они чернее бездны! — выплюнула я, улыбаясь.

Арт оказался рядом со мной через миг, отшвырнул в сторону кресло и ударил, голова дернулась, скулу обожгло, я упала, впечатавшись спиной в стену, снеся фотографии и картины.

— Ты врешь, врешь, сучка! — орал, почти выл он. Пнул меня в живот, по лицу, голове. — Ты врешь!

Я улыбнулась, стараясь удержать сознание на поверхности. Удары были сильными. Жгучими, тяжелыми, полными ярости. Он избивал меня и орал, хрипел. Пришлось терпеть, пришлось притворяться, стараясь не подавать виду. Мужик пинал так самозабвенно, так отчаянно, в полную силу. Так увлекся. Выл в клетке Крюгер, бросаясь на прутья. Еще чуть-чуть.

Вот.

Я схватила придурка за лодыжку, дернула, свалив с ног. Слишком тяжелые крылья, другой центр тяжести.

— Я не вру, — прошептала ему в губы, по-прежнему улыбаясь. — Ты грешник, самый отвратительный грешник, твоя душа так же черна, как твои крылья. И когда ты сдохнешь, то попадешь в ад.

— Мара, — он начал скулить, — зачем ты врешь мне? — протянул ко мне руки.

Я отстранилась, поднялась, дернула из всех сил толстую цепь, желая вырвать гнилое сердце Арта. И та порвалась. А он скулил у моих ног, хватаясь руками за воздух, протягивая их ко мне. Мразь!

И мне было мало. Я хотела его крови. Я жаждала его крови, и мой ненасытный, яростный ад вскипал раскаленным металлом, алчущими криков языками пламени, шептал голосом тысячелетнего пепла.

— Он никогда тебя не простит. Он никогда не примет тебя назад, — я опустилась на корточки перед ублюдком. — Все, что ты сделал, все, кого ты замучил, вернутся к тебе, они будут рвать тебя на части вечность, кромсать твое тело, сдирать кожу, проникать в кровь. Ты никому не нужен, Арт. И уж тем более ты не нужен Ему. Ты жалкий, никчемный сумасшедший.

— Нет!

— Да! — я наклонилась ближе. Арт сжал голову руками, съежился на полу, скрючился, подтянув колени к груди. — Скажи мне, Арт, у тебя есть кошмар? Самый страшный ненавистный сон. От которого ты просыпаешься в холодном поту, забившись в дальний угол кровати. Который засгавляет тебя трястись, возможно даже плакать. Который не отпускает тебя и спустя месяцы. У всех есть такой кошмар, — Артур дернулся, зажал уши руками. — Ты помнишь его, ты знаешь его наизусть. Каждую деталь, каждую подробность, каждый звук, шорох, слово. После этого кошмара ты куришь в открытую форточку, пьешь. Он так пугает тебя, что твои яйца сжимаются в горошины. Ведь так, Арт?

— Ты не знаешь… — замотал он головой. — Не знаешь…

— Знаю. Он ведь кажется таким реальным, правда? И каждый раз ты забываешь, что это всего лишь сон. Что можно проснуться. Хочешь знать почему?

— Прекрати…

— Потому что большая его часть соткана из твоих воспоминаний. Этот кошмар,

Арт, будет повторяться… Вечность, после того, как ты сдохнешь. Всегда. И ты не сможешь проснуться, не будет сигареты и форточки, не будет бутылки виски, дури не будет, спасительное утро просто не придет.

— Mapa… — его трясло. А я сидела и смотрела, и ничего не испытывала, кроме все той же глухой злости. Мало. Мне было мало. — Помоги мне…

— Помочь тебе? — я даже дернулась.

— Помоги…

— Тебе уже никто не поможет. Никогда, — покачала головой. — Ты сделал все, чтобы тебе уже невозможно было помочь.

— Мара… мы должны быть вместе… Мара… Помоги мне…

— Вместе? Да я ненавижу тебя, ты вызываешь отвращение, ты жалок. Всего лишь подобие мужчины. Я не хочу тебя убивать, Арт. Я хочу, чтобы ты страдал. Твое нытье, твои жалкий скулеж сейчас вызывают у меня удовлетворение, — урод смотрел на меня, слушал меня, кажется, даже перестав дышать. — Я хочу, чтобы каждый твой следующий день был страшнее предьщущего, хочу, чтобы голоса, которые преследовали тебя, вернулись и остались навсегда. Хочу, чтобы твой личный ад начался еще при жизни.

— Тебе уже никто не поможет. Никогда, — покачала головой. — Ты сделал все, чтобы тебе уже невозможно было помочь.

— Мара… мы должны быть вместе… Мара… Помоги мне…

— Вместе? Да я ненавижу тебя, ты вызываешь отвращение, ты жалок. Всего лишь подобие мужчины. Я не хочу тебя убивать, Арт. Я хочу, чтобы ты страдал. Твое нытье, твои жалкий скулеж сейчас вызывают у меня удовлетворение, — урод смотрел на меня, слушал меня, кажется, даже перестав дышать. — Я хочу, чтобы каждый твой следующий день был страшнее предьщущего, хочу, чтобы голоса, которые преследовали тебя, вернулись и остались навсегда. Хочу, чтобы твой личный ад начался еще при жизни.

— Mapa…

— Смотри мне в глаза, — я поднялась, пнула Артура, заставляя упасть на спину, поставила на грудь ногу.

— Нет…

— Смотри! — и бездна взметнулась вокруг, дрогнуло стекло в окнах, разбились плафоны торшеров и люстр, ветер отбросил волосы назад, тьма заволокла пространство. Только напуганный, несчастный Крюгер истошно выл в своей клетке.

Прости, малыш…

— Смотри, Артур! Узри… — голодная, взбешенная сила набросилась на Артура, и он уже не мог отвести взгляда. Раскрылся рот в беззвучном крике, слюна текла из правого уголка губ, выкатились глаза, покрывшиеся тонкой сеточкой вен. Он сопротивлялся всего лишь несколько мгновений. Не больше нескольких секунд. Его лицо потеряло все краски, кожа стала синюшно-зеленой, тонкой. — Узри!

В этот раз я хотела, я желала видеть, как он сдохнет, поэтому смотрела сама.

Мой дар. Один из основных подарков дорогого папаши. Артур уже видел, как умрет, я показывала ему раньше, но не видел, что ждет его после. Будет ли это после?

Темная комната, душная, что-то давит на плечи, словно каменная плита, неподъемная каменная плита. Невозможно ни вдохнуть, ни выдохнуть, невозможно пошевелиться. Гул. Сначала непонятный, странный. Но чем дольше его слышишь, тем больше смысла он обретает. Это голоса, чьи-то голоса. Они шепчут, говорят, просят, зовут, стонут. Одновременно, без пауз, без остановок. Этот гул никогда не прекращается. Он вечен так же, как и это место.

Комната очень маленькая, невероятно маленькая и темная. Только в дальнем левом углу подрагивает огонек наполовину сгоревшей церковной свечи. Страшно, невыносимо страшно. Страх сжимает кишки, бьет по мозгам, из-за него еще сложнее дышать. Голоса шепчут, стонут, зовут.

Скоро эта свеча догорит. Догорит окончательно, и тогда наступит полная темнота. И придут они… Те, кто сейчас зовет, стонет и шепчет. И начнут рвать, кромсать, резать, жечь, колоть. Их зубы вопьются в горло, в живот, в член. Их когти разорвут спину, грудь, лицо. Их руки сломают каждую кость в крыльях, пальцах, ногах. И они будут продолжать звать, шептать, просить.

Качнулся огонек свечи, заставив дернутся и замереть. Сердце зашлось в испуге, вздрогнуло и застряло в глотке.

А их лица уже видны в стенах. Нет. Не лица — очертания. Переплетения мышц, тканей, безумное, какое-то неправильное. Бугры, наросты… Они все ярко-алые, не как кровь, ярче. Блестят, как деготь, двигаются постоянно, словно текут, словно… живут, сочатся, как нарыв. Они… Это… приходит из стен, сначала появляются лица, будто сквозь натянутую ткань, потом, постепенно — шеи, плечи, потом — остальное… Когда церковная свечка полностью сгорает.

Я слышу, как в полной темноте они подбираются ко мне, подкрадываются. И каждый раз от первого прикосновения я вздрагиваю, дергаюсь, ору. Но сдвинуться не могу. Я перед ними каждый раз на коленях. А потом начинается вечность боли, дикой, сводящей с ума боли. Это длится и длится. Страшнее всего с крыльями. Когда выдирают перья, ломают, кромсают. Невыносимо. Последний удар каждый раз в горло. Моя кровь горячим потоком льется на колени, грудь. И это тоже длится вечность. А потом темнота на миг и все сначала. Всегда на коленях, никогда стоя.

Всегда шепот, стоны, голоса. Никогда тишина. Всегда наполовину сгоревшая церковная свеча. Никогда только что зажженная. Никогда…

И страшнее всего — ожидание. Хочется закрыть глаза, хочется отвернуться, но не получается, не выходит. И я смотрю, смотрю на свечу. Слушаю шепот, стоны, мольбы. И жду… Тоже целую вечность.

Я громко вдохнула, чуть сама не рухнула на колени и отступила на шаг от

Артура, потом еще на шаг и еще. Он орал. Хрипел, дергался, все еще лежа на полу.

Умолял, чтобы я прекратила. Но моя сила сорвалась с цепи, и я не хотела снова ее запирать. Еще не время.

В клетке все еще бился Крюгер.

Я присела рядом, сорвала замок. Собака бросилась на прутья, сбила меня с ног чертовы крылья и смещенный центр тяжести — и ринулась к ублюдку. Пес не гавкал, только рыкнул тихо и вцепился в горло Арта. Тот, все еще пребывая в кошмаре, не успел ничего понять. Мой храбрый мешок с костями вцепился в урода, сжал стальные челюсти. Брызнула кровь, разлетаясь каплями вокруг, бульканье вырвалось из разорванной глотки мудака, хрип. Крюгер сомкнул челюсти еще раз, и снова. Рыжая шерсть вокруг морды с каждым разом пропитывалась кровью все больше и больше. Пес порыкивал и рвал Артура. А я просто стояла. Смотрела. Смотрела, как расползается темная лужа, как дергается тело нефилима, как острые зубы впиваются все глубже и глубже в мясо. Арт все хрипит, пытается оттолкнуть собаку, потому что пришел в себя. Слишком поздно. Кровь хлещет уже фонтаном: Крюгер перебил артерию. Сумасшедший пытается вдохнуть, но захлебывается, пузырится кровь, эти пузыри лопаются с тихим хлюпом, все больше становится пятно, все яростнее и ожесточеннее хватка пса. Обессиленные руки нефилима падают, пальцы скребут пол, дергаются ноги. Один раз, другой, еще пару раз вздымается и опадает грудная клетка. И все заканчивается. Тело бьет судорогой, и все заканчивается. Глаза попрежнему открыты, на губах застыли слюна, кровь и немой крик, исчезли его изуродованные крылья, мерзкая сила начала таять. Она будет уходить медленно, наверное, даже слишком, но рано или поздно растворится окончательно.

Крюгер поднимает голову, отходит назад, пятясь. Он смотрит через плечо на меня, словно спрашивая, вся его морда измазана, крови на ней так много, что она не капает на пол, а льется тонкой струйкой.

— Так вот кто у нас дракон? — улыбаюсь я, подходя к Артуру.

Мужик мертв. Мертв и попал в ту самую комнату.

— Собаке собачья смерть, — я плюю ему в лицо, разворачиваюсь, хлопая себя по ноге. Крюгер оказывается рядом в следующий миг, и я поворачиваю ручку двери, делаю шаг, выходя из комнаты, чтобы оказаться в коридоре клуба.

В его конце кто-то стоит. Какая-то фигура, я не вижу лица, потому что свет падает из-за спины, но мне и не надо. Эту вонь я узнаю где угодно.

— Какая же ты неугомонная сучка, Мара, — рычит Ирзамир.

Как же меня все это достало!

Его ад был с ним. И бес стал сильнее, гораздо сильнее, чем даже в последнюю нашу встречу. Вопрос с душами отпал окончательно. Крюгер припал на передние лапы, ощерил пасть, прижал уши и хвост.

— Нет, малыш, — я положила руку на голову собаки.

Насколько же силен стал придурок?

Я не могла понять, сила мерцала, как вспышки, как всплески, она была то огромной, то исчезала практически полностью, словно говнюк никак не мог с ней совладать, словно только-только учился ее контролировать, словно не получалось, удержать внутри ту энергию, что так легко досталась. Удержать внутри… Неужели засранец теперь настолько силен?

Тело напряглось, зрение стало острее, руки сжались в кулаки, дрогнул за спиной мой персональный ад, обволакивая, укутывая, накрывая.

Ничего невозможно понять… По идее, если все так, как кажется, то маска беса должна раскрошиться, облезть, тело — измениться. Но, кажется, старый знакомый все еще был в костюме, кажется, он не вырос ни на сантиметр, кажется, что все осталось по-прежнему. Чертов свет и законы физики, ничего невозможно разглядеть.

Я схватила Крюгера за ошейник как раз в тот момент, когда Ирзамир сделал первый шаг к нам, вскинул руку.

— На месте, малыш, — приказала, пряча пса за спиной, распахивая крылья.

Первый удар — пробный.

Но ноги в кедах заскользили по гладкому полу. Твою мать!

— Малыш, — повернула голову к продолжающему тихо рычать за моей спиной псу.

Ему было непонятно там, неправильно. Собака привыкла защищать хозяина. — Я знаю, что ты очень храбрый, — шаги Ирза приближались. Он никуда не торопился. Узкий коридор — неудачное место для того, чтобы померится размером яиц. — Но тебе надо выбраться отсюда.

Собака смотрела на меня и вряд ли что-то поняла.

Черт.

Надо…

— Сидеть! — скомандовала я и бросилась на беса. Съездила кулаком в челюсть, придавила к стене. — Крюгер, пошел вон!

Но пес с места не сдвинулся, на морде четко читалось выражение растерянности, а мне надолго Ирза не удержать.

— Вон! — рявкнула почти со злостью. Пришлось помогать. Сила, покорная мне, метнулась к комку меха и вынесла на лестницу, я слышала звук когтей, царапающих мраморный пол. Ирзамир все-таки вырвался в тот момент, когда темная пленка почти закрыла проход на лестницу. Ну же, мне надо не больше двух секунд. А бес мерзко хрустнул шеей и ударом отшвырнул меня вглубь.

Готово.

Я поднялась на ноги. Вот теперь, когда ничего не мешает, можно и развлечься.

Клуб, правда, после этих развлечений выживет вряд ли. Ну да и туда ему дорога.

Губы невольно растянулись в улыбке.

— Какой был план, Ирз? Неужели ты серьезно рассчитывал на то, что Артур сможет со мной справиться?

— Нет, конечно, — пожал бес плечами. — Я полагал, что ты его убьешь и потеряешь отель. Но этот кретин и тут облажался. Чокнутый выродок!

— Ну-ну, не злись, — усмехнулась. — Испортишь карму.

Ирзамир еще раз громко и мерзко хрустнул шеей и глубоко вдохнул. Вокруг него, словно притянутое магнитом, начало расти серо-зеленое дрожащее марево.

Гуще, чем дым, плотное, будто облако. Маска все-таки порвалась, слезла с лица, рук, лопнул костюм по швам.

— Скажи, — повела лопатками, наблюдая за метаморфозой, все еще пытаясь понять, насколько сильным стал засранец, — зачем ты убил бывшую Волкова?

— Я не убивал ее, — голос беса стал высоким, почти визгливым, напоминал поскрипывание ржавых качелей. — Эта дебилка покончила жизнь самоубийством. Я нашел ее, когда она уже часа полтора как сдохла.

— И не удержался, — прищелкнула языком.

— Да никто бы не удержался!

Облако стало гуще, за ним с огромным трудом сейчас можно было различить очертания беса, а через миг исчезло, словно развеянное порывом ветра, оставив после себя изменившегося Ирзамира.

Его тело стало мощнее, наростов — больше, какая-то склизкая дрянь покрывала мерзкую бордово-ржавую кожу, когти на лапах — длиннее, чем в прошлый раз, острые локти и вывернутые назад и колени, как у страуса, тонкая щель рта и зубы, словно костяные иглы. Ирзамир не был страшным, он был мерзким, слишком несуразным. Нависшее, будто расплавившееся от жара, правое веко наполовину скрывало налитый кровью глаз, из уголка которого сочился темно-желтыи, почти коричневый гной. Вся правая сторона была оплывшей, как свечной воск. Левая осталась без изменений.

Видимо, бес так и не оправился после встречи с Волковым. Я удовлетворенно хмыкнула.

— Смотри мне в глаза, Ирз, — пропела, делая шаг к сволочи.

— Нет, Шелестова, — огрызнулся гаденыш, — это ты смотри в мои!

Его воля сопротивлялась, новообретенная сила сопротивлялась, пружинила, выгибалась, вздрагивала, но никак не подпускала к бесу. Более того, я ощутила ответное давление. Едва заметное поначалу, с каждой секундой оно сгановилось все ощутимее. Кожу начало покалывать, на виски, казалось, давят чьи-то липкие, горячие пальцы. Я моргнула, и давление ослабло. А через миг опять начало набирать силу.

Первый шаг дался невероятным усилием, пот выступил на лбу, несколько капель скатилось вдоль позвоночника, пальцы скрючились. Мышцы звенели от напряжения, легкие разрывало, будто я только что бежала.

Ирзамир улыбнулся.

— Ощути их боль, Шелестова! Посмотри, как умирала твоя подруга!

— Пошел к дьяволу! — рыкнула, зажмурившись, усиливая собственный нажим. С потолка посыпалась штукатурка, бетон, сила взрыла мраморный пол, превратив его в пыльное крошево и камни.

— Ты же хочешь… Я знаю, что хочешь увидеть, как она умерла, — голос кретина стал еще более пискливым, гной из глаза тек не переставая, падая с подбородка ему на впалую грудь. И несмотря на то, что голос был таким же мерзким, как сам бес, он странно обволакивал, а место давления заняла боль.

Мне надо всего лишь коснуться его, просто дотронуться, чтобы подчинить себе…

Спину пронзила боль, как ожег плети, как росчерк скальпеля, и упало на пол несколько перьев.

Ирзамир самодовольно рассматривал собственную руку.

— Я даже так умею? Интересно, — протянул придурок, и я снова бросилась.

Но несмотря на узкий коридор, на отсутствие места для маневров, ему каким-то образом удалось уйти от нацеленных в кривую рожу когтей. Я даже не поняла, что случилось. Казалось, что вот он, рядом, стоит только протянуть руку, но через миг бес оказался за моей спиной. Толкнул так, что я не удержалась на ногах и рухнула на колени.

— Ты так легко сломала Арта, — прошипел мерзкий голос за спиной, когтистая лапа схватила за горло, острое колено уперлось в спину. — Ты вообще поразительно просто портишь мои игрушки. После тебя я займусь близ…

— Выкуси, пес, они тебе никогда не достанутся. Ксюша и Костя ушли! прорычала и дернулась вперед.

Ирз потерял опору, а я откатилась к противоположной стене, поднялась. Почемуто воспоминание о детях разозлило до такой степени, что остатки контроля разлетелись на жалящие осколки. Ирзамир все еще пытался пробиться к сознанию, но было все равно. Мне стало все равно. Его жалкие попытки управлять тем, чего он не понимает, чего никогда не знал, показались до того смешными, что улыбка невольно растянула губы.

— Ты достал меня, Ирз. Ты так достал меня. До печенок просто.

Ты будешь полыхать медленно и мучительно, сорвешь голос, я сломаю каждую кость в твоем теле, сделаю с тобой все то, что делал с девушками твой убогий подопечный.

Крошились вокруг стены, трещали перекрытия, гипсокартон и мрамор, краска падала пластами, гасли красные лампочки в потолке, стекловата осыпалась под ноги, будто заново пережеванная старая жвачка, поползли тараканы.

Санинспекции на тебя не было, Артур.

Ирзамир попятился, вздрогнул, за моей спиной что-то с грохотом свалилось на пол, серая пыль обволокла кеды.

— Только не говори мне, что передумал, — прошипела.

Стало все равно. Вообще на все, ярость вскрыла мне вены, заняла каждую клетку тела, заставила гореть, кипеть, плавиться. Она отравила, она одурманила, а за ней не было ничего.

Бес сделал еще шаг назад, как-то неловко дернулся, мерзкий запах стал гуще, давление на виски — еще немного сильнее. Но бежать ему было некуда. Выход остался за моей спиной, плотно запечатанный. А неловкие попытки пробиться ко мне только веселили. На краю сознания бледным размытым пятном мелькнуло лицо Оли, и я взревела, сжала руку на шее беса, даже не успев осознать, как оказалась в шаге от него, и шарахнула затылком о стену.

Хлипкая конструкция не выдержала, и Ирзамир пробил собой дыру.

Его кожа под пальцами ощущается размокшим куском мыла — скользкая, склизкая, легко продавливается. Губы шевелятся, гаденыщ пытается что-то сказать, вот только мне не хочется слушать, совершенно нет никакого желания. Я втыкаю палец в тот самый сочащийся гноем глаз. Ощущения мерзкие — тепло, вязко, липко. Звук хлюпающий, едва слышный, но все-таки он есть. Бес орет. И от этого крика ярость разгорается еще сильнее. Ею почти опаляет. Что-то снова падает сзади, и еще, и еще. ЬНи черта не видно, потому что последняя лампочка над головой только что рассыпалась красными искрами, острыми осколками, оцарапав щеку.

Я снова впечатываю беса в стену, и он проламывает ее окончательно, проваливается внутрь какого-то помещения. Здесь зеркало во всю стену, диван, шест.

Ирзамир корчится на полу и воет. Глаз вытек, он держится за него, между пальцев просачивается что-то темное и вонючее… смрадное… Запах такой, что на миг от него перехватывает дыхание. Наверное, эта дрянь — то, что заменяет ему кровь.

Я с трудом протискиваюсь в образовавшуюся дыру, для это приходится пригнуться и сложить крылья, потому что они не проходят.

Под ногами хрустит крошево бетона.

Я склоняюсь над бесом, снова хватаю его за шею и вздергиваю на ноги, швыряю в зеркало. Звон, визг, стойкий гнилостный запах.

— Что же ты, Ирзамир? Давай же, покажи, чему научился.

Теперь моя очередь придавливать его к полу. Под бесом битые осколки, и я слышу, как они входят в тело, впиваются. Знаю, что наибольшую боль причиняет крошево, потому что его много и оно впивается глубже, оставляя микроразрывы, болезненные, как щепка или иголка, загнанные под ноготь. Бес трепыхается, пытается сбросить мою ногу. Но куда ему? Мои крылья весят столько, сколько, пожалуй, не весит и сам урод, и я лишь усиливаю нажим.

— Давай посмотрим, может мне тоже понравится пытать? — шепчу, наклоняясь, полнимая с пола осколок покрупнее. Он режет мне ладонь, и мне это не нравится, но не то чтобы так уж сильно отвлекает. — Надо же понять, что такого в этом находил Артур.

Ирзамир пытается отползти, мое колено упирается придурку между лопаток, осколок легко входит в тело.

Бес верещит. Верещит. Верещит.

В моих пальцах кусок его кожи и плоти. Кровь у него гадкая — черно-зеленая, вязкая, смолянистая.

Бес дергается, пробует сбросить меня с себя. Его сила тоже вырвалась из-под контроля, бьет волной, душит, будто руками.

Он все-таки вырывается, сбрасывает меня. Осколки впиваются и жалят, но опять же не настолько сильно, чтобы отвлечь.

Ирз дергает за лодыжку, протаскивает меня животом по полу, швыряет о чертов шест, что-то с хрустом ломается, боль такая жгучая, выворачивающая, вскрывающая пронзает спину. Урод сломал мне крыло. Оно теперь тянет вниз, и на то, чтобы подняться, у меня уходит несколько секунд, за которые бесу удается собрать себя в кучу.

От боли текут слезы.

— Что, Мара, уже не такая смелая? — шипит он.

Его лапы на моем горле — давят, сжимают, почти до хруста. Пальцы наверняка оставят следы, когти разрывают кожу, льется кровь. Течет, обжигая, она такая горячая, такая же, как моя ярость.

Но воздуха не хватает. Я бьюсь, дергаюсь, царапаю его запястья, пытаюсь достать хоть как-нибудь, но при каждом движении обжигает болью спину. Еще несколько перьев падает, пол вспучивается под ногами, дрожат уцелевшие осколки зеркала, по стенам ползут трещины, воздух густой, как кисель, от разлитой вокруг силы.

Тяжело дышать.

Все заволакивает туманом, и подкашиваются ноги.

Боль разрывает голову.

Оля…

Висит на цепях. Не как кукла, как кусок мяса на бойне. Она еле жива. Под ногами растекается лужа крови. Большая. Уже очень большая, она капает с кончиков босых пальцев, течет из распоротого живота, ран на груди. Боль везде. Это клетка из боли, каждый стальной прут — вид боли: тянущая, обжигающая, выкручивающая, тупая, острая, резкая, нарастающая, накатывающая волнами и постоянная. Все виды боли. Никогда не думала, что бывает так много, что она такая разная. И я внутри этой клетки, и нет из нее выхода, нет замка, нет двери. Я здесь навечно. А еще есть новой боли.

Руки сломаны, сломан каждый палец, ребра — тоже, он вырвал задние зубы, три ногтя на левой руке, раздробил коленную чашечку. Сломал что-то в горле, у меня теперь нет голоса, только хрипы, только шепот, глотать больно. Это все ты виновата, Мара Шелестова.

Что?

Ты виновата… Потому что, если бы не ты, он бы никогда не пришел ко мне. Он выбрал меня только потому, что я знакома с тобой. Он забрал меня только потому, что знает, что моя смерть причинит тебе боль. Он делает это со мной только потому, что ты никак не хочешь оставить отель.

Ты виновата, Мара Шелестова.

Каждый мой крик — на твоей совести, каждая секунда моей боли случилась из-за тебя. Каждая моя рана — твоих рук дело.

Ты виновата, Мара Шелестова.

Надо было отдать ему «Калифорнию». Отдать детей. Это из-за тебя он всех убил. Это из-за тебя я умру здесь, в этой комнате, пропитанной кровью, на цепях, как кусок свиной туши не первой свежести, истекая кровью, мучаясь от боли до последнего вдоха, до последнего удара сердца.

Это твоя вина. Мара Шелестова!

Нет…

Ты виновата. В моей смерти виновата ты. И в их смертях тоже, и в гибели и боли тех, кто будет после меня.

Нет…

Во всем, что случилось, виновата ты. Даже в том, что он начал убивать, виновата ты, Мара Шелестова.

Нет.

Если бы ты тогда не показала ему свои крылья, если бы не открыла миг его смерти, ничего бы не случилось. Бес бы не пришел к нему… Если бы не ты, ничего бы не случилось, Мара Шелестова. И я бы продолжала жить, взяла бы ребенка, девочку. Я уже документы готовила. Если бы не ты, Мара Шелестова, у меня было бы будущее. А сейчас… ты забрала у меня будущее, Мара Шелестова. И у остальных ты его тоже забрала.

Нет!

Ты так заботишься о мертвых, о тех, у кого уже ничего не будет никогда, а о живых совершенно не думаешь. А я жить хотела, Мара Шелестова. И они хотели,

Мара Шелестова. Они ведь даже тебя не знали, Мара Шелестова. Что мы тебе сделали, Мара Шелестова? Это ты виновата, Мара Шелестова!

Нет!

Вон из моей головы! Убирайся! Катись в ад, Ирзамир!

Я выныриваю из наведенного кошмара, словно поднимаюсь на поверхность из темной глубины безумия. Оно давит и преследует меня. В ушах стоит гул. Голос все еще повторяет: «Твоя вина, Мара Шелестова». И от этого голоса хочется спрятаться, убежать. Хочется завыть и заорать, потому что он давит и давит, и что-то рвет внутри, кромсает ножом на мелкие кусочки. Но мне надо удержать сознание, надо вспомнить злость. И тают кафельные стены, лицо Оли, цепи, запахи крови, страданий, мочи…

Перед глазами все еще все плывет, и пальцы беса на шее… Он удивлен.

А ярость уже вернулась на свое место. И мне легче дышать, и голова ясная, чистая, и голоса больше нет. Боли я больше не чувствую… Грань пройдена.

Глубокий вдох. Пауза. Две секунды тишины.

И мой рык после.

Я отшвыриваю Ирза ногами, хватаю его за руку и ломаю. Потом — вторую. Все так быстро и так просто. Ничего не слышу, в ушах — только гул крови, несущейся по венам, только яростное биение собственного сердца, на языке вкус пепла и свежих могил. Дрожит все вокруг, дрожит до основания, и бес трясется.

Я хватаю его голову, и бью беса лбом о мраморный пол. Еще и еще! Он еще жив, и меня это бесит. Как же меня это бесит! Как же он меня бесит!

Мне хочется вцепиться зубами в его горло и вырвать глотку, мне хочется вскрыть его от яиц до шеи, чтобы внутренности вывалились наружу, чтобы он истек кровью, чтобы захлебнулся ей.

Я хочу…

— Mapa…

Я вскидываю голову на звук этого голоса, шиплю и рычу, как дикий зверь, готовый броситься на того, кто посмел отвлечь от добычи.

— Мара, не надо. Он не стоит того.

В проеме двери, которую я даже не заметила, стоит мужчина. И у этого мужчины почему-то золотые, змеиные глаза.

Пальцы крепче сгискивают голову беса. Я могу ее оторвать. Я хочу ее оторвать.

— Мара, посмотри на меня! — окрик, приказ. Приказ, противостоять которому почему-то не получается. — Посмотри мне в глаза.

И я смотрю. Они золотые, они переливаются, затягивают, окутывают теплом.

— Это я виновата…

— Смотри на меня, Мара. Смотри мне в глаза, колючка. Возвращайся ко мне.

К тебе… Куда — к тебе? Кто…

— Давай же, Шелестова. Возвращайся, — он протягивает руку. Голос знакомый, глаза знакомые, даже та тварь, что внутри него, знакомая. Это не просто тварь, это…

— Иди, ко мне, колючка.

…это змей.

Я выпускаю голову, поднимаюсь на ноги. И так сложно противиться этому голосу. Ярость все еще клокочет в горле, но… как-то не так… будто ее отгородили от меня.

— Давай, Шелестова. Иди сюда, — мужчина все еще протягивает руку.

Сзади какой-то шорох. И этот шорох вмиг все возвращает назад. Я снова шиплю, отворачиваюсь, но… Не успеваю ничего сделать. Змей хватает меня, дергает на себя, сжимает в руках, как в кольцах.

Нет!

— Mapa!

Вырваться. Мне надо вырваться. Мне надо закончить то, что я начала. Мне надо…

— Mapa!

… убить беса. Забрызгать тут все его кровью. Вырвать ему… Это будет так просто. Выпотрошить его, как куриную тушу. Выпотрошить.

— Мара, смотри мне в глаза! — и снова приказ, и я снова смотрю в эти золотые глаза, которые так близко. А под пальцами кровь… сладкая. У нее сладкий запах. Я разорвала мужчине кожу на руках. Разорвала…

— Давай, иди ко мне, — золотые глаза, теплые… Змеиные… Глаза гада.

Ярослав.

— Это я виновата, — и что-то теплое течет по щекам. — Я виновата, — стоном с губ.

— Я виновата, Ярослав!

И он уже не держит, он обнимает, прижимает к груди, гладит по волосам. Рядом с ним так тепло, так невероятно тепло… и больно, потому что…

— Я виновата, виновата, виновата…

— Посмотри на меня, — и снова я подчиняюсь. — Ты не виновата. Слышишь?

Волков говорит так уверенно, твердо, тихо. — Ты не отвечаешь за решения и поступки других. Тем более ты не отвечаешь за то, что творилось в голове у Артура. Ты не виновата, запомни! Выучи, как молитву, — Волков смотрит на меня, и вокруг него легкое серо-молочное свечение. Дымка, дрожащая, пахнущая ладаном и миррой.

А слезы продолжают катиться по щекам, и дрожат ноги.

— Ты не виновата, колючка.