Пышка для кавказца. И смех и грех

ЭПИЛОГ

За кулисами полумрак.

Слышу, как гудит зал — сегодня полный аншлаг.

Стендап-клуб «Чёрный кот», сцена, где всё начиналось.

Стою перед зеркалом в гримёрке. Смотрю на себя.

Корсет. Чёрный, кружевной, утягивает талию и поднимает грудь так, что декольте — просто песня. Платье сверху свободное, но корсет чувствую каждой клеткой. Он напоминает мне.

Тогда.

Полгода назад.

Как это было!

Выхожу на сцену первый раз. Дрожу, но держусь. Шучу про то, что мужики водятся с тощими, а дрочат на пышек. И вдруг из зала — голос. Низкий, с акцентом.

И я вижу ЕГО.

Чёрные глаза, наглая усмешка, тощая блондинка рядом. Он спорит со мной, подкалывает, а сам смотрит так, что у меня щёки горят. А потом встаёт, поправляет член — специально, чтобы я видела — и говорит: «Увидимся, пышка».

«Гандон!» — вот, что я тогда подумала. А еще… Еще думала, что он очень секси.

Я ещё не знала, что это «увидимся» перевернёт всю жизнь.

Потом был Дима. Измена. Еще одна тощая блондинка, но уже в моей постели. Разбитое сердце и пустота.

И вдруг — сообщение.

«Привет, седьмой размер. Хочешь похудеть к свадьбе? Спроси меня как».

Придурок! Но…

Смотрю на себя в зеркало. На корсет, на грудь, на талию.

Уже не хочу худеть.

И не получится.

Улыбаюсь. Провожу пальцем по обручальному кольцу. Оно блестит, переливается в полумраке.

Как он надевал его...

Мой горец!

Следующее воспоминание.

Свадьба.

Особняк с колоннами, весь в огоньках. Гости в шоке — такого ещё не видели. Потому что это был замес: московский шик и кавказское безумие в одном флаконе.

В какой-то момент распахиваются двери, и влетает ансамбль «Дарганти». В черкесках, с кинжалами, с диким драйвом. Они начинают лезгинку, и весь зал просто выпадает в осадок.

А Дагир... Он срывается с места, выбегает к ним и начинает танцевать. В свадебном костюме, счастливый, бешеный, красивый. Я смотрю и не могу оторваться. Он танцует так, будто сейчас завоюет весь мир. И меня заодно.

Потом подбегает ко мне, хватает за руку:

— Иди сюда!

— Я не умею!

— Научу!

И я, в пышном платье, пытаюсь повторить эти движения. Получается смешно, но он смотрит так, будто я — богиня танца.

А мама и бабушка его сидят рядом, плачут от счастья, и приговаривают:

— Наконец-то! Наконец-то он нашёл себе настоящую женщину! А то эти тощие... страшно было — вдруг переломаются?

Я точно не переломаюсь.

Я так люблю принимать его в себя! И прыгать на нём тоже люблю.

И летать вместе с ним.

И плыть по волнам счастья.

Ночь после свадьбы.

Следующий кадр.

Мы в номере для новобрачных. Шикарном, украшенном лепестками роз, шарами, букетами.

Мой горец несёт меня на руках, прямо в платье. Ставит у кровати. Смотрит.

— Можно я сам?

Киваю.

Медленно, мучительно медленно раздевает. Сначала туфли. Потом платье сползает с плеч. Я остаюсь в корсете.

Дагир замирает. Глаза темнеют, дыхание сбивается.

— Вах...

Пальцы скользят по кружеву. Потом он наклоняется, берёт зубами край корсета и дёргает. Шнуровка лопается, грудь вываливается ему прямо в лицо.

— Дагир!

— Не могу ждать, — рычит. — С ума схожу.

И дальше — жёстко, жадно, бешено. Мы падаем на кровать, он сверху, я снизу, его губы везде — на шее, на груди, на животе. Он входит резко, я вскрикиваю — не от боли, от кайфа.

— Какая же ты... — шепчет, двигаясь. — Сладкая... сочная... моя...

Я царапаю его спину, кусаю плечо, стону так, что, наверное, в соседних номерах слышно. Он шепчет что-то на своём, гортанное, горячее. Я не понимаю слов, но понимаю всё.

Первый раз — быстро. Как всегда. Выпустить пар.

Потом ещё. И ещё. Он переворачивает меня, входит сзади, прижимает к себе, целует в шею.

— Я люблю тебя, — шепчет. — Люблю. Всю. Такую.

Под утро лежим, переплетённые, мокрые, счастливые. Он гладит мои волосы, целует в висок:

— Ты моя.

— Ты мой…

Дагир.

Сижу в первом ряду. Свет в зале медленно гаснет.

Зал взрывается аплодисментами. Я улыбаюсь. Смотрю на сцену.

И тут выходит она.

Охренеть.

Чёрный корсет, грудь — просто космос, улыбка — всем и только мне.

Женя подходит, берёт микрофон, и я вспоминаю.

Тогда. Полгода назад. Она вышла точно так же — испуганная, но дерзкая. Шутила про пышек и тощих, а я сидел и думал: «Толстуха, конечно, но какая же... ебабельная».

А потом у меня встал. При всех. И я поправил, специально, чтобы она видела. Моя кошечка до сих пор мне это вспоминает!

Сейчас смотрю на неё и понимаю: тогда она была красивая.

Сейчас — просто невероятная. Моя жена. Мать моего будущего ребёнка. Хотя она ещё не знает, что я знаю.

Женя начинает говорить. Шутит про то, как выступала здесь в первый раз. Про кавказского мачо из зала, который вступил с ней в полемику.

Про то, что сказала тогда.

— Я сказала, что он втайне на меня дрочит! Да, да, реально! Я так сказала!

Зал ржёт. Я усмехаюсь.

— Так вот, — продолжает она. — Он дрочит до сих пор.

Аплодисменты и смех.

— Но дрочит уже не в тайне. Потому что я ему отомстила за все его слова. Да, знаете как?

Раздаются крики из зала, смех, вопросы.

— Кастрировала? Отрезала ему всё? Не дала?

Женя усмехается.

— Нет, ответ не верный. Теперь мой муж. И мы любим друг друга. Шикарная месть, девочки, правда?

Аплодисменты. Зал снова взрывается.

Женя делает паузу. И я вижу, как она подаёт знак помощникам, которые выводят изображение на экран.

На экране — тест. Две полоски.

Я вскакиваю. Не помню, как оказываюсь на сцене. Хватаю её на руки. Кружу.

— Ты серьёзно?

— Ага.

Ставлю на пол. Смотрю. Щурюсь:

— Опять похудела?

Она смеётся. Заливисто, счастливо:

— Токсикоз, любимый. Это пройдёт.

Прижимаю её к себе. Целую. Зал орёт, свистит, кричит «горько!».

А я чувствую только её. Тёплую. Мою.

Женя.

Наша квартира. Ночь.

Дагир раздевает меня бережно, как хрупкую вазу. Целует живот. Осторожно, едва касаясь.

— Не навредил?

— Всё хорошо.

Ласкает долго. Нежно. Вылизывает до дрожи, до крика, до слёз. А потом поднимается, смотрит в глаза:

— Я люблю тебя.

Входит медленно-медленно. Шепчет:

— Ты моя жизнь. Моя пышка. Моя жена. Мать моего ребёнка.

Я плачу. Смеюсь. Отвечаю.

Потом лежим. Он гладит мой живот. Я — его грудь.

— Если девочка, пусть будет Зарина. Как твоя мама хотела.

— А если мальчик?

— Дагир-младший.

Усмехается:

— Бедный ребёнок.

— Почему?

— С таким отцом и такой матерью... Он будет самым счастливым на свете.

Смеюсь. Прижимаюсь к нему.

За окном ночь. Москва спит.

А мы — нет.

Сладкая жизнь. Настоящая.

Наша.