Пышка. Невинная для кавказца

Глава 6

Алена

На пороге стоит тот самый мужчина, что привез меня сюда.

Мурат, кажется.

Он тяжело дышит, будто бежал, и вид у него такой, от которого у меня внутри все холодеет еще сильнее.

— Там сгорел кто-то! — выдыхает он с порога.

Я замираю. Сердце пропускает удар.

На лице Тамерлана напрягаются желваки на скулах.

— Твою мать, — роняет он коротко, жестко.

— Без ментов не обойтись, — продолжает Мурат, делая шаг в кабинет. — Машина сгорела полностью. Зарегистрирована на нашу фирму, выйдут на нас, будут задавать вопросы. Что делать, босс?

Тамерлан молчит. Смотрит на Мурата в упор. В комнате повисает такая тишина, что слышно, как гудит кондиционер.

— Проследи, чтобы наш человек занялся этим делом, — отвечает Тамерлан. — Изнутри. Кого надо — подсунь. Деньги решат.

— Хорошо, — кивает Мурат и уже разворачивается к двери.

Я сижу, вжавшись в диван, и пытаюсь переварить услышанное. Сгорел кто-то.

Машина. Угон. Менты.

Слова путаются в голове, не складываются в связную картину, пока одна единственная мысль не пробивается сквозь пелену ужаса:

Мой брат.

Антон.

Сказали, что он угнал машину!

Сгорел кто-то.

Мой брат… мертв? Сгорел заживо?

Земля уходит из-под ног, хотя я и так сижу. Воздух кончается в легких.

Я зажимаю рот ладонью, чтобы не закричать, но всхлип все равно вырывается наружу — громкий, истеричный, режущий тишину.

Мурат оборачивается на секунду, смотрит на меня.

Как будто с интересом.

— У тебя все? — интересуется Тамерлан. — Если да, то иди делом займись, нечего на девку пялиться!

Мурат выходит. Дверь закрывается с глухим стуком.

Я сижу и трясусь. Всхлипы душат, рвутся наружу, но я давлю их, зажимая рот обеими руками. Я почти обнажена, но я не замечаю холода.

В голове — ничего кроме этой мысли: Антон.

Мой младший брат. Единственный родной человек после смерти родителей.

Балбес, вечно влипающий в истории, но живой.

Был живой.

Был.

Чувствую на себе взгляд. Тяжелый, давящий, от которого хочется провалиться сквозь землю.

Тамерлан смотрит на меня. Вскользь, мельком, но этого достаточно, чтобы по коже побежали мурашки.

Его глаза темные, непроницаемые, как два омута. Он будто сканирует меня, оценивает реакцию.

— Постой, Мурат! — громко зовет. — Мурат!

Дверь едва захлопнулась.

Мурат просовывает голову обратно:

— Слушаю.

— Этого… сгоревшего…

Тамерлан делает паузу, и мне кажется, я сейчас умру от этого ожидания.

— Опознать можно?

Мурат кривится, пожимает плечами:

— Какое там. Одни головешки. Экспертиза нужна... Ждать. В таких случаях только по кольцам-браслетам определить можно. И то, смотря, какая температура там была… Серебро могло на хрен расплавиться!

Боже.

Боже-боже-боже.

Головешки. Одни головешки. Это про человека. Про моего брата.

Меня начинает трясти так, что зубы стучат.

Я зажимаю рот еще сильнее, до боли, до крови на губах, но всхлипы все равно вырываются, переходя в сдавленные рыдания.

Тамерлан кивает Мурату:

— На связи будь.

Дверь хлопает в последний раз.

Мы остаемся одни. Я и он.

Похититель. Тот, кто разрушил мою жизнь за несколько часов.

Я сижу, сжавшись в комок, закрыв лицо руками, и плачу. Плачу навзрыд, как в детстве, когда разбила коленку и думала, что это конец света, потому что впереди был утренник с Дедом Морозом, и я хотела быть самой красивой снежинкой…

Тогда это были детские слезы, но сейчас я рыдаю так, словно снова стала той глупой и безутешной малышкой, которую мама утешила конфетой. Я получила ее раньше всех, о, как мне завидовали!

А сейчас ни одна конфета не поможет, не спасет…

Слышу шаги.

Кавказец встает из-за стола. Идет куда-то в сторону. Звяканье стекла.

Шорох. Потом шаги обратно — ко мне.

Тамерлан останавливается рядом.

Я чувствую запах дорогого парфюма, смешанного с терпким запахом мужского тела.

Боюсь поднять голову и увидеть его лицо.

— Выпей.

Передо мной появляется стакан воды с капельками влаги на стенках.

Я поднимаю глаза. Сквозь слезы вижу его размытый силуэт. Тамерлан стоит надо мной, протягивая стакан.

Лицо мрачное, непроницаемое, но что-то в его взгляде изменилось.

Как будто сочувствие промелькнуло.

Или мне показалось?

— И надень, — он бросает на диван рядом со мной футболку.

Мужскую, большую, темно-синюю.

Похоже, свою, запасную.

Я смотрю на воду, на футболку, снова на него.

Не понимаю.

Зачем? Зачем ему это?

— До выяснения всех обстоятельств, — говорит он мрачно, глядя сверху вниз. — Ты — моя гостья.

Гостья.

Я сглатываю ком в горле. Смотрю в его темные глаза и понимаю: это не забота.

Это контроль. Он говорит «гостья», но его тон, его взгляд, его власть надо мной кричат: пленница.

Просто пленница, про которую пока не решили, что с ней делать.

Беру стакан дрожащими руками. Вода расплескивается, но я делаю глоток. Потом еще один.

Холод обжигает горло, немного приводит в чувство.

— Мой брат... — шепчу я, поднимая на него глаза. — Это он? Тот, кто сгорел? Скажите мне!

Тамерлан смотрит на меня долгую, бесконечную секунду. Потом разворачивается и идет обратно к столу.

— Не знаю, — бросает через плечо, садясь в кресло. — И ты не узнаешь, пока не успокоишься. Пей давай. И оденься. Провоцируешь мужиков! — говорит как будто с укором.

А между прочим, сам меня раздел!

— Одевайся. За мной, гостья! — командует.

Я не гостья, нет…

Я — пленница этого кавказца.