Пышный размер. Ландыши от босса

Глава 4

Глава 4

Утром я прихожу одной из первых в клинику, наравне с уборщицами. Чтобы пересидеть в тишине, выпить недурственный латте из кофемашины, подготовиться к долгому дню.

Выгляжу я так себе. Спала плохо, часто просыпалась. Поэтому глаза опухли, и меня наполняет вязкая тяжесть. Миша как всегда сладенько дрых, когда я собиралась. В нем даже ничего не екнуло из-за нашей вчерашней ссоры. Мог бы хоть завтрак приготовить или предложить подвезти до работы.

Но зачем? Всепрощающая Люда и так схавает и не подавится.

А вот меня грызет разочарование. Как будто упускаю всё хорошее. Размениваюсь на сомнительные отношения, тщетно пытаюсь похудеть. Только жизнь проходит мимо. Я не молодею.

С тяжелым вздохом открываю кабинет.

Откуда это здесь?!

На моём подоконнике снова стоит он.

Огромный, благоухающий букет ландышей. В той самой великолепной вазе из приемной генерального. Уже не столь свежий, как вчера, но до сих пор вполне себе презентабельный.

Я тру глаза кулаками. Вдруг мне показалось? Не выспалась, вот и мерещится всякое. Раньше за собой галлюцинаций не наблюдала, но, говорят, ландыши вообще ядовитые цветы. Кто знает, вдруг они вызывают бред на вторые сутки.

Нет, букет на месте. Пахнет ещё вкуснее, чем вчера.

— Что за чушь… откуда…

До меня доходит почти сразу: видимо, Журавлев решил вернуть сирой работнице цветы. Мол, что с ней взять, с убогой, а его зарплаты хватит и на новенький букетик. Пусть эта дурында хоть порадуется разочек.

Меня распирает от злости, чистой как медицинский спирт.

Значит, решили надо мной поиздеваться? Цветы обратно подкидывают?!

Я хватаю вазу и тащу её назад в приемную. В коридоре умопомрачительно пахнет кофе, но мне уже не нужны никакие доппинги. Я взбодрилась так, словно с утра пробежала стометровку раз пять туда-обратно.

Марины на сторожевом посту нет. Что ж, это облегчает задачу. Не придется объясняться или напрашиваться к Журавлеву. Можно сразу идти к источнику проблем.

Я стучу и, не дожидаясь ответа, вваливаюсь в кабинет Ильи Андреевича с ландышами в обнимку. Несмотря на ранний час, директор на месте — восседает за столом, постукивая ручкой по подлокотнику кресла. На нем сегодня белая рубашка и темно-зеленый галстук.

А кабинет у него — закачаешься! Роскошь в чистом виде. Такой огромный, что мою квартиру запихать можно. Мебель из темной древесины, стены увешаны картинами.

— Людмила Валерьевна? Вам чем-то помочь? — тактично спрашивает Журавлев.

Надо же, выучил мое отчество. Наверное, решил ознакомиться с досье человека, который утащил у него из-под носа цветы.

Я ставлю вазу на край его стола.

— Это ваше.

Он морщится.

— Нет, не мое.

— В каком смысле?! — я начинаю закипать. — Вчера вы утверждали, что это ваш букет. Который вы заказали для Людмилы Владимировны!

— Обознался, — улыбается Журавлев.

В этот момент я замечаю движение в углу. У стеллажа с папками стоит Марина, случайный свидетель моей вспышки гнева. Секретарь бледнеет, стоит мне встретиться с ней взглядом.

— Я позову вас чуть позже, — мягко произносит Илья Андреевич, обращаясь к Марине.

Та вздрагивает.

— Да… я пошла… а то дел много… всяких, — невпопад отвечает она и буквально вылетает из кабинета.

Дверь захлопывается за её спиной, оставляя нас в оглушительной тишине.

— Садитесь, — предлагает генеральный.

Но я мотаю головой.

— Объясните мне, что происходит. Вчера я отдала цветы вашему секретарю. А сегодня они снова оказались у меня на подоконнике.

Он складывает пальцы в замок.

— Поймите, я не скрываю своего интереса к Людмиле Владимировне, — голос его звучит сухо, совсем не как у мужчины, который говорит о любимой женщине. — Но и не стремлюсь афишировать его.

Меня будто окатывает холодной водой. Значит, у них всё-таки тайный служебный роман. А я, по всей видимости, разнесла новость о нем вместе с ландышами, с которыми носилась туда-сюда как умалишенная.

— Про адресата букета я сказал вам только потому, что увидел, как вы его пытаетесь унести, — продолжает Журавлев холодным тоном. — Теперь же о ландышах знает вся клиника, как и о записке, которая к ним прилагалась. Как вы думаете, уместно ли, если генеральный директор «подкатит» к главбуху? Не очень. А если одна из работниц клиники просто ошиблась и отдала свои цветы, не разобравшись в ситуации?

Стыд накрывает меня липкой волной. Он прав. Я поступила как дурочка.

— Подскажу: второй вариант куда приемлемее, — заканчивает мужчина, прикрыв веки. — Поэтому я попросил Марину вернуть цветы обратно вам. Поверьте, моей зарплаты хватит на новый букет для Люды.

— Я не хотела, — слова застревают в горле костью, и я долго кашляю, пытаясь выдавить из себя хоть что-то. — Простите, что навела шума. Я действительно не хотела вмешиваться в вашу личную жизнь.

— Людмила Валерьевна, — отвечает Журавлев мягче, — не переживайте. Как-никак, вы тоже заслужили ландыши. За хорошую работу, за довольных клиентов и за умение отстоять свое в любой ситуации. Звучит как тост, не правда ли? В общем, будем считать, что вам они и предназначались.

Я опускаю глаза в пол. Щеки заливает предательской краской. Не умею скрывать эмоции, и это главный мой недостаток, наравне с лишним весом.

— Вы ведь не уволите меня?

Илья Андреевич скептически изгибает левую бровь.

— А должен?

— Я же устроила цирк. И вчера в бухгалтерии… — чувствую, как от волнения начинаю глотать окончания слов.

В уголках его губ на долю секунды мелькает тень улыбки. Неужели наш генеральный директор ведет себя как обычный человек? Который может по-человечески улыбаться? Даже не верится.

— Ну-у, — задумчиво произносит Журавлев, — зато вы определенно сделали жизнь клиники чуточку веселее.

Я не знаю, это плюс или минус. Больше похоже на камень в мой огород. Но не увольняют – и на том спасибо.

— Я не хотела…

— Вы уже говорили. Я вам верю, не расстраивайтесь.

Между нами повисает на удивление теплая пауза. Что ж, самое время забрать многострадальные ландыши и уйти к себе. Скоро подойдет первая клиентка. Откланявшись, я сбегаю из кабинета директора.

И в приемной сталкиваюсь лоб в лоб с Людмилой Владимировной. Она о чем-то щебетала с Мариной у её стола, а теперь взирает на меня насмешливо и даже чуточку надменно. Так, должно быть, раньше барин поглядывал на крепостного крестьянина, что пришел к нему бить челом.

— О, какие люди… — голос главбуха напитывается ядом. — И ландыши. Вы всё носитесь с ними, милочка?

Значит, всё-таки не показалось. Пассия генерального неприкрыто насмехается надо мной.

От переживаний и неожиданности у меня пересыхает в горле, и язвительный ответ (да вообще хоть какой-либо ответ) никак не рождается. Я мычу что-то невразумительное — и выпадаю в коридор.

Эх, утро ещё не началось, а настроение уже испорчено.

***

Если коротко: второй день проходит мимо меня. Во мне точно поселился беспокойный муравейник. Снаружи ничего необычного, но мысли скачут туда-сюда, взад-вперед. Как заноза попала в палец — и не вытащить.

Даже из кабинета стараюсь не выходить, потому что ловлю на себе взгляды коллег. Может, мне только кажется. Но после утренней сцены я становлюсь параноиком и повсюду вижу обсуждения и осуждение.

Работа спасает ненадолго. Пока руки заняты — мысли ненадолго замолкают. Но стоит очередной клиентке уйти, как в голове снова всплывают утренние слова, насмешка Людмилы Владимировны и разговор с Журавлевым. Я сотню раз проматываю каждое сказанное слово и гадаю: а может, нужно было ответить вот так, а может, не следовало реагировать так бурно.

Да только какой в этом смысл? Жизнь не приемлет сослагательных наклонений.

К вечеру я настолько вымотана морально, будто разгрузила несколько вагонов угля голыми руками.

С последней клиенткой мы немного задержались. В других кабинетах давно гаснет свет. Кто-то, конечно, засиживается допоздна – но в основном это врачи, например, пластические хирурги, которые могут до ночи изучать анализы пациентов и планировать операцию. Я решаю тоже задержаться. Острой необходимости нет, но давно не перебирала карточки. Думаете, откуда взялась бумажная волокита, если я не имею дела напрямую с медициной?

Ха, если трудишься в элитной клинике – бумажки настигнут даже простого косметолога вроде меня.

Лишние несколько часов вне дома кажутся безопаснее, чем возвращение к Мише. Не хочу его видеть. Особенно после того, как он вчера непрозрачно намекал: ты сама виновата в том, что толстая, а обвиняешь кого-то другого. Хотя дело ведь было не в моем весе. Но Миша замечательным образом переключил фокус внимания со своего обмана на мои габариты.

Я, конечно, сказала, что простила его – но обида до сих пор сильна.

В общем, на работе засиживаюсь до победного. Но ближе к десяти часам заниматься уже решительно нечем. Ладно, сбегаю «по маленькому» – и можно выдвигаться домой.

Туалет в нашем крыле оказывается закрыт. На двери висит табличка: «Приносим свои извинения, временно не работает». Вот и когда ее повесили? В последний раз, часа в четыре дня, всё было открыто.

С одной стороны, так лень идти к ближайшему туалету – в административную часть этажа. С другой, три выпитые чашки чая напоминают о себе тяжестью внизу живота. Не дотерплю до дома.

Поэтому я бреду по пустым коридорам. Свет приглушен. Стараюсь не шуметь, но шаги в мягких резиновых тапочках звучат слишком громко в этой абсолютной тишине.

Сделав всё необходимое, я возвращаюсь обратно и почти сворачиваю к своему крылу, когда слышу подозрительный шум из кабинета нашего главбуха. Звук глухой, приглушенный, но вполне узнаваемый: вздохи, шорохи, постанывания и ритмичные удары чего-то – или кого-то?! – о столешницу.

Я мысленно отмахиваюсь от возникших перед глазами образом. Журавлев и Зайцева, прям-таки мезальянс в мире живой природы. Ну их. Пусть развлекаются. Люди взрослые, а время позднее. Никому не мешают, кабинет опять же закрыт. Сомнительная романтика, но кто я такая, чтобы осуждать влюбленных голубков.

Собираюсь пройти мимо, максимально тихо и незаметно.

И именно в этот момент дверь распахивается. Из кабинета буквально вываливается Людмила Владимировна. Она полуобнажена. Нет, на ней имеется одежда, но юбка перекошена, а блузка застегнута вкривь-вкось только на две пуговицы. Волосы главбуха растрепаны, и помада на губах смазана. Женщина тихонько хихикает, обращаясь вглубь кабинета:

— Сейчас умоюсь и вернусь!

И тут её взгляд утыкается в меня. Хихиканье обрывается, а лицо вытягивается, становясь некрасивым, желчным.

— А ты что тут делаешь? — возмущенно шипит она, моментально переходя в боевой режим и поправляя на себе одежку.

Я инстинктивно поднимаю руки, словно сдаюсь.

— Да не переживайте, я же знаю про вас с Журавлевым, — начинаю я и вдруг осекаюсь.

Потому что за её спиной, в полутемном кабинете, стоит вовсе не наш могучий и великолепный генеральный, на которого я и сама втайне пускала слюнки. Нет, там Сергей Павлович. Финансовый директор, с которым Людмила Владимировна вчера уплетала конфетки в середине рабочего дня.

Вид у него поначалу довольный и слегка взмыленный, а после — откровенно враждебный. За неимением рубашки галстук болтается на голой шее.

Мы изучает друг друга с явной опаской.

Людмила Владимировна меняется на глазах.

Ещё секунду назад она была вся такая нежная и мягкая, а теперь — деловая леди. Как будто кто-то щелкнул невидимым тумблером. Плечи расправляются, и тон становится жестким.

— Людмила Валерьевна, вы неправильно всё поняли.

— Я надеюсь, ты не станешь трепаться о нашем маленьком секрете? — добавляет Сергей Павлович мрачно. — А иначе…

Я ощущаю себя нелепым статистом, который случайно зашел не в ту дверь и попал на спектакль, не предназначавшийся для его глаз.

— Сережа, успокойся! Людмила Валерьевна, не пугайтесь. Мы засиделись с отчетами, — продолжает главбух торопливо. — Очень сложный квартал выдался. Цифры не сходились, ещё и налоговая давила, сроки поджимали. Пришлось задержаться.

Ну да, ну да. Интересно, это такая новая методика сверки баланса? Через физическое взаимодействие с активами?

Зато смотрите-ка. Я сразу стала Людмилой Валерьевной, а не толстухой. Какой карьерный рост. Замечательно же.

Я опускаю глаза в пол, чтобы скрыть саркастическую ухмылку.

— Понимаю вас прекрасно, — отвечаю сдержанно. — Отчеты — дело ответственное.

Сергей Павлович делает шаг в мою сторону и улыбается той самой улыбкой, с которой обычно уговаривают подписать сомнительный договор. Улыбка это выходит не столько дружелюбной, сколько клейкой. Мне неприятно даже смотреть на него. Но финансовый директор тоже начинает изображать, будто ничего такого не произошло:

— Вы же понимаете, как важна конфиденциальность в таких вопросах.

Да уж. Вы бы в одних трусах-то не бегали, коль так переживаете о конфиденциальности. А то как-то нехорошо получается. Я, видимо, должна молчать и не трепаться, а что у нас главбух шастает в колготках по кафелю – это мелочи.

— Мы все одна команда, — добавляет он. — Зачем нам лишние пересуды?

Людмила Владимировна кивает энергично:

— Разумеется, мы очень ценим командный дух. И вашу деликатность тоже.

«Деликатность» — это, по всей видимости, когда ты делаешь вид, что увиденное не похоже на любовные игрища. Вообще ничего необычного. Все ж занимаются отчетностью в неглиже. Опять же, жарко стало, бывает.

Ну, в таком случае я просто чемпион по деликатному отношению к ситуации. Потому что никому рассказывать не планировала. Ну а зачем? Мне-то без разницы, с кем предается разврату главбух. Главное, чтоб зарплату платила вовремя.

— Вы хороший специалист, — продолжает Людмила с материнской лаской. — Мы давно думаем о расширении вашей нагрузки. Возможно, новые процедуры… более высокий прайс… другой процент отчислений…

Сергей Павлович подхватывает:

— А как насчет курсов повышения квалификации?! За счет клиники, разумеется.

— Да, освоите что-нибудь новенькое. Вы заслуживаете карьерного роста.

«Вот это поворот», — хмыкаю я мысленно. Ещё пять минут назад я была «толстухой, портящей имидж», а теперь — перспективный сотрудник.

Делаю лицо, в котором читается «ой, спасибо большое, я так тронута вашей заботой». Гримасу святой простоты мне приходится лепить усилием воли.

— Благодарю. Но вы не волнуйтесь. Я ничего такого не видела.

Они расслабляются одновременно. Сергей Павлович громко, со свистом выдыхает. Людмила Владимировна поправляет волосы.

— Мы на вас рассчитываем, — улыбается в полный рот зубов эта женщина, которую когда-то я считала образцом для подражания.

— Конечно, — отвечаю я. — Могу идти?

— Да-да, разумеется! Хорошего вечера, Людочка!

И от этого ее обращения меня натурально корежит.