Пышный размер. Ландыши от босса

Глава 6

Глава 6

Я не захожу на кухню и не устраиваю бурных сцен. Могла бы швырнуть им в лицо кастрюлей с борщом или оттаскать за волосы пассию моего парня (как звучит-то). Весовые категории у нас разные, в ней хорошо, если есть килограммов пятьдесят, я определенно выиграю в схватке.

Только какой в этом смысл?

Делаю несколько шагов задом. Сердце бьется оглушительно, и мне кажется, что сейчас я переполошу весь дом. Забираю ландыши, потому что оставить их — выдать свое присутствие.

И ухожу, тихонько прикрыв дверь.

Шок. Паника. Полное непринятие ситуации. Меня переполняют эмоции, захлестывают с головой. На лестничной площадке я долго пытаюсь отдышаться, опираясь на перила. Успокойся, Люда. Мир не рухнул. Ты жива, здорова. Просто за один день очистилась и от плохой работы, и от изменника-парня. Самое время порадоваться, разве нет?

Я лишилась всего, что держало меня на плаву, что помогало по утрам вставать с кровати. Пустота разрастается внутри, холодом опутывает внутренности. Мне уже не больно. Мне не грустно и не хочется рыдать.

Я выхожу из подъезда и поначалу порываюсь сбежать куда глаза глядят. У меня нет цели, есть только желание поскорее отсюда уйти. Но после вспоминаю фразу Миши: «Доедай, и пойдем». Зачем уходить, если можно остаться и посмотреть?

Вот такая я мазохистка, но заворачиваю за угол и начинаю подглядывать за собственным подъездом.

Я глубоко втягиваю воздух, медленно выдыхаю. Потом ещё раз. Сердце постепенно перестает колотиться с такой дикой скоростью, мысли утихают. Ко мне возвращается здравомыслие.

Всё-таки надо было разрыдаться. Или, наоборот, ворваться на кухню и устроить сцену с эффектным финалом. Например, обмакнуть эту девицу в сковороду с котлетами, а Мише надеть на голову тарелку из-под супа.

Нет, лучше подождать. Месть — это блюдо, которое подают холодным, и теперь я понимаю значение этой фразы со всей отчетливостью. Чего бы я добилась показательной сценой? Ну, разве что душу отвела. Но надо думать наперед.

Я стою долго, даже начинаю подмерзать, а дверь подъезда всё никак не открывается. Может, под «пойдем посмотрим твою стиралку» Миша имел в виду что-то типа «пойдем в спальню заниматься непристойностями на простынях моей толстой девушки, а потом уже гляну, что со стиральной машиной»? Фу-у-у, я представляю эту картинку и внезапно осознаю, что она скорее всего правдива.

Какой ужас.

Но вскоре мое терпение оказывается отблагодарено: Миша выходит первым, тянет за собой миловидную девицу. Я не хочу сравнивать себя с ней, но это получается как-то машинально. Она худенькая, даже тощая. Узкие плечи, длинные ноги. Джинсы сидят свободно, как на манекене. Она поправляет волосы и снова смеется. Сколько можно ржать по любому поводу?

Они ведь даже не скрываются, вон, держатся за ручку как голубки. А если кто-то из соседей их видел? Стыдоба какая. Люди знали, что Миша водит в квартиру чужих баб, улыбались мне, здоровались.

Мой несчастный парень, вынужденный жить с болеющей мною, совсем не похож на того, кого тяготит его жизнь.

Они не замечают меня. Я вжимаюсь в стену здания, но стою под таким углом, что выходя из подъезда, они и не увидят меня. Конечно, если специально не обернутся.

Миша что-то говорит ей. Она шутливо толкает его в плечо. Я смотрю им вслед, пока они не скрываются на парковке. Правильно, любимую женщину нужно катать на машине, которую Мише купили родители. Я-то что, я и сама с работы доеду. А вот её туфельки жалко.

Так, ну всё, можно осуществлять мою месть. Мне не хотелось закатывать истерик, потому что они бы ни к чему не привели. Миша бы еще и меня во всех грехах обвинил, как это делает всегда.

Действовать надо тоньше.

Я поднимаюсь обратно в квартиру, заглядываю на кухню. Прибрался, не обманул. Как он умудряется одновременно оставлять такой свинарник в комнате (даже сейчас стол усеян крошками от чипсов), и так прекрасно подчищать следы преступления там, где обитала его ненаглядная?

Некоторое время я собираюсь с мыслями.

— Ну что, Людмила Валерьевна, — говорю самой себе, — самое время помочь Мише с тобой расстаться?

А затем я достаю из шкафов его бесчисленные вещи: футболки, джинсы, трусы, которые я сама складывала аккуратными стопками. Зарядки, наушники, блокноты с «гениальными идеями проектов», так и не реализованными. Всё то, что он притащил ко мне и чем разжился за полтора года совместной жизни. Обувь тоже складываю по пакетам. Чипсы убираю в отдельный пакетик — мне чужого не нужно, куплю себе новую пачку.

А вот ноутбук не отдам, он куплен мной на мою зарплату, хоть чаще им и пользовался Миша. Приставку тоже оставлю. Не играю в нее, но это мой подарок ему на день рождения. Обойдется.

Внутри меня ничего не клокочет и не завывает. Нет никаких гаденьких ощущений.

Один звонок слесарю из управляющей компании – и через час во входную дверь врезают новые замки.

Расплатившись за работу со слесарем, я выношу пакеты в общий коридор, ставлю у нашей входной двери. И, оглядев эту импровизированную инсталляцию, довольно хмыкаю.

Выглядит чудесно. Теперь у Миши не будет поводов остаться с обузой в лице меня. Это сложно провернуть, когда ключ не подходит к замку, а вещи уже заботливо упакованы. Жаль, не знаю адрес его возлюбленной — отправила бы туда грузчиков. Раскошелилась бы в честь такого дела.

Я беру сумку, запираю квартиру новеньким ключом.

Теперь точно всё.

***

Поначалу я думала просто пройтись по торговому центру, возможно, обновить шмотки или прикупить косметики. Так сказать, начать жизнь с чистого листа. Но затем мой взгляд падает на вывеску ресторана японской кухни, мимо которого бесцельно иду.

Хм, я давно хотела сюда зайти, но всегда находила отговорки. То денег лишних нет, то времени не хватает, то Миша не мог, потому что вписался в очередной блудень (точнее – в важный проект). Сейчас вроде бы тоже не лучшее время (как минимум, у меня нет ни работы, ни особых накоплений на будущее), но сколько можно откладывать?

Решено, пообедаю тут. Всё равно и суп, и второе пришлось выбросить. Я к ним не притронусь после того, как их опробовала пассия Михаила.

Официантка — худенькая девочка азиатской внешности, одетая в подобие кимоно — подходит с блокнотом.

— Добрый день. Вам что-нибудь посоветовать?

— Нет-нет, спасибо, я определилась, — смущенно улыбаюсь и тыкаю на несколько позиций в меню.

Гулять так гулять!

Она записывает заказ, проговаривает его и уходит. А я захожу на сайт вакансий прямо с телефона. Выбор, конечно, впечатляет. Вот и чего я боялась? Зачем говорила, что нигде не найду такого места, как предыдущая клиника?

Да ничего подобного! Оказывается, за последние пару лет рынок косметологии неплохо так расширился. Я определенно не пропаду. Вон, только навскидку:

«Мастер красоты в премиальный салон».

«Косметолог с опытом от двух лет».

«Администратор в клинику эстетической медицины. Приятная внешность обязательна».

Последнее, правда, умиляет. Интересно, приятная — это сколько я должна весить в килограммах? Сомневаюсь, что под девяносто. В остальном-то всё неплохо. Я машинально поправляю прядь волос и поглядываю на себя в отражении оконного стекла. Лицо усталое, глаза припухшие, но вполне себе миловидная девушка.

Эх, мне бы сбросить хотя бы десяточку… тогда бы точно всем подошла…

Мой заказ давно принесли, и я даже успела разделаться с салатом и супом, когда телефон начинает истерично вибрировать. Ну, вибрирует-то он как обычно, но настойчиво, без пауз.

Я даже не сомневаюсь, кто звонит.

Миша. Видимо, закончил починку стиралки, вернулся домой и собирался уже разлечься на диване, дабы насладиться игрой в приставку, а тут такая оказия: ни дивана, ни приставки. Упс.

Мне не хочется ему отвечать. Раньше бы сердце сжалось: вдруг что-то случилось, вдруг ему плохо, вдруг он раскаивается. Я бы нашла сотню причин, чтобы поговорить с ним, войти в его положение. Но картинка той сушеной воблы, что поедала мой борщ и называла меня жиртресткой, до сих пор стоит перед глазами.

Поэтому никаких оправданий не приму.

Он звонит снова. И снова.

Я переворачиваю мобильный экраном вниз и делаю глоток чая. М-м-м, вкусный, восточный, с жасмином и пряностями.

Миша, сменив тактику, начинает забрасывать меня сообщениями в социальной сети:

«Люда, что происходит?»

«Ты с ума сошла?»

«Открой дверь, нам нужно поговорить!»

«Ты не имеешь права так поступать! Объяснись, что случилось???»

«Впусти меня в мою квартиру! Немедленно!»

Ой, сколько экспрессии, боюсь-боюсь. С каких это пор двушка, доставшаяся мне от бабушки, стала и его квартирой тоже? На каком таком основании? Он даже за воду или газ никогда не платил.

Я усмехаюсь. Вот так веришь человеку, заботишься о нем, а он не может от тебя уйти, потому что ты болеешь и проходишь курс какой-то там терапии. Хотя ты ничем не больна. Теперь вот квартиру себе присваивает.

Так что с ума я точно не сошла. Выставить пакеты с его шмотьем за порог — это как раз признак ясности мышления и самая здравая моя идея за сегодня.

Я снова возвращаюсь к вакансиям, листаю предложения, откликаясь на некоторые. Где-то требуют прислать резюме на почту. Такие я откладываю на потом. И вдруг меня осеняет. Мысль приходит внезапно, ударяет в затылок.

Ба-бам!

Точно!

Я ведь пыталась написать Журавлеву с корпоративной почты. Но мне её обрубили. А если написать с личной?

Как я не додумалась до этого сразу? Наверное, потому что вся та грязная ситуация с увольнением выбила меня из колеи.

Второй раз текст послания генеральному ложится не так гладко и не так едко. Без прежнего боевого задора. Но смысл остается неизменным. Медленно набираю адрес директора, проверив каждую букву — чтобы потом не оказалось, что я отправила свою исповедь какому-нибудь однофамильцу из финансистов.

Перед текстом добавляю короткую фразу: «Пишу с личной почты, так как доступ к корпоративной мне закрыли». Так сказать, заодно и наябедничаю.

Палец зависает над кнопкой «Отправить». Самое неприятное сейчас — увидеть автоматический ответ вроде: «Ваше письмо переслано секретарю». Или, ещё хуже будет, если Марина в принципе читает все письма первой и отдает Журавлеву только избранные. Тогда точно ничего не попишешь.

Письмо спокойненько уходит, без каких-либо уведомлений. Ну, дальше остается только ждать.

И тут телефон снова вибрирует.

От неожиданности я даже вздрагиваю. Неужели генеральный так быстро отреагировал? Или это Миша опять требует впустить его внутрь?

Нет. Уведомление от моего банка с пометкой о зачислении заработной платы. Ну-ка, ну-ка, на какую сумму меня ценит бывшее руководство? Где там обещанные миллионы?

Увидев эти самые «миллионы», я чувствую, как кровь приливает к лицу. Моя последняя зарплата в три раза меньше положенного. Ведь мне должны были отдать остаток за отработанный месяц, премию, а еще компенсацию за отпускные. О каких-то дополнительных суммах я уже молчу, хотя Ксения Борисовна и обмолвилась, что всё будет.

И вот когда ты рассчитывала получить как минимум двести тысяч, очень странно видеть на балансе всего шестьдесят.

Мне просто плюнули в лицо. Вот, значит, как: выгнали, закрыли все доступы, а теперь еще и деньгами обделили. Чтобы наверняка показать мое незавидное место.

— Вы издеваетесь? — спрашиваю я у телефона.

Вот если б мне заплатили в три раза больше, я бы, может, и нашла в себе силы простить этот клубок змей и не идти жаловаться. Но в три раза меньше – это ни в какие ворота не лезет.

Ладно, сейчас доем, соберусь с духом и поеду разбираться. А завтра точно отправлюсь в трудовую инспекцию, ибо наглость и глупость не должны поощряться.

Только вот телефон не собирается утихать, и я, не успев отложить его на стол, получаю ещё одно оповещение. Теперь с почты. Ответ от генерального.

ДА ЛАДНО?!

Он прочел! Увидел! Ур-р-ра!

Конечно, вполне возможно, что там написано что-то в духе: «Катись отсюда и не наговаривай на моего главного бухгалтера» — но мне хочется верить, что Илья Андреевич умеет рассуждать трезво.

Сердце предательски ускоряется, когда я открываю текст сообщения.

«Людмила, я хотел бы встретиться с вами и всё обсудить лично».

Почему-то мне понравился тон его сообщения. Никаких официальных оборотов или попыток намекнуть, что я рехнулась. Журавлев готов к диалогу. Ну а я как никогда согласна разговаривать.

Я набираю ответ неспешно, продумывая каждое слово, чтобы текст оставался строгим, но не грубой канцелярщиной.

«Илья Андреевич, я заеду к вам в офис через час. Как раз хотела прояснить кое-что по моей последней зарплате. Надеюсь, ваш секретарь пустит меня к вам в кабинет».

Ну, вроде получилось неплохо. Без истерики и без жалобного мычания, но с намеком: «Твоя курица меня сегодня уже выгнала, поэтому как-нибудь разберись с ней». Уф. Как тяжело общаться с генеральным, кто б знал! Даже если вас уже не связывают трудовые отношения, а всё равно обдумываешь каждое слово.

«Как цветы у него тырить, так ничего не волновало, а теперь прям засмущалась», — мрачно думаю я и тут же сама себя успокаиваю. Нет, цветы — это другое было. Случайность и нелепость. А сейчас я пытаюсь вести взвешенный разговор с небожителем.

Иногда нужно перестать быть удобной, чтобы тебя не считали пустым местом.

Что ж, Илья Андреевич. Поговорим.

***

К офису я подхожу пешком, хотя могла бы доехать на такси или автобусе. Но я сознательно решила пройтись, чтобы спланировать разговор с Журавлевым. Ветер треплет волосы, солнце выглядывает из-за туч.

Прислушавшись к себе, понимаю, что мое отношение изменилось. Ко всему. Вчера я до чертиков боялась, что меня уволят; это ж придется искать что-то новое, начинать с нуля. Сегодня — да и плевать, найду, вон сколько желающих взять к себе специалиста моего уровня. Вчера я до дрожи боялась потерять Мишу; потому что никому, кроме него, не нужна. Сегодня — а пускай катится, я и без него справлюсь.

Разумеется, меня немного колотит от волнения. Вдруг Журавлев скажет, что всё это — глупость? Вдруг выставит меня истеричкой?

Но я не позволяю себе раскиснуть.

— Забей, — прошу саму себя, входя в клинику. — Ты уже пережила и работу, и мужика. Генеральный — это вообще легкий уровень.

Поправляю куртку, поглядываю на себя в зеркало фойе. Хорошо выгляжу. Не пришибленно. Лицо чуть напряжено, зато подбородок гордо приподнят, и в глазах никаких сомнений. Да, королева может быть и пятьдесят шестого размера.

Марины в приемной нет, компьютер выключен, стол прибран. Опа, интересно. Журавлев решил, что проще отправить ее домой пораньше, чем просить впустить меня?

Стучусь перед тем, как войти. Илья Андреевич стоит у окна. Ну, хоть не изображает бурную занятость. Он оборачивается и, кивнув, говорит коротко:

— Проходите.

Я сажусь только после того, как он жестом показывает на свободный стул. Сердце бьется заполошно, ему не хватает в груди места. Под тяжелым взглядом босса я начинаю мяться как школьница, которую застукали за тем, что она изрисовала стены туалета.

— Так вот, насчет моего сообщения… — прокашливаюсь я. — Могу описать детально, чтобы у вас не сложилось ощущения, что я обманываю.

— Охотно послушаю.

Собственно, я повторяю историю в красках, уже не так по-военному точно, как в переписке. Про Людмилу Владимировну в состоянии, далеком от бухгалтерской строгости. Про Сергея Павловича, натягивающего рубашку на голый торс. Про их попытки убедить меня, что они засиделись за отчетами до ночи.

Лицо Журавлева не меняется, только в уголках глаз появляется напряжение. Непонятно, о чем он размышляет, да и вообще верит ли хоть одному моему слову.

— Вы, наверное, думаете, что я всё придумала от обиды. Или желая отомстить за увольнение…

Директор медленно выдыхает.

— Нет. Я так не думаю. Напротив, я считаю, что вы поступили правильно, не смолчав. И в особенности я благодарен за то, что вы нашли способ донести это до меня лично. Подозреваю, с этим были сложности.

Слово «благодарен» звучит неожиданно, даже чужеродно. Я на секунду теряюсь, не ожидая такой прямоты. Мой пыл давно угас, и теперь хочется по привычке съежиться, стать незаметной. С моими-то габаритами, ну-ну.

— Что касается вашего увольнения, — добавляет он, подходя к столу и опираясь ладонями на его край. — Вас не могли уволить без официального приказа. А я его не подписывал.

— Это, конечно, так. Но мне указали на дверь, даже вон, выплатили расчет, в три раза меньше положенного, — возражаю я. — Впрочем, я намерена обращаться в трудовую инспекцию для восстановления своих прав.

— Правильная позиция, — не спорит генеральный, а мне чудится в его тоне улыбка. — Но формально вы всё ещё сотрудник клиники, и я призываю вас им и остаться.

Я чувствую, как внутри снова поднимается волна — только на этот раз не унижения, а возмущения. Это что, он мне в лоб говорит, что надо сделать вид, будто ничего не произошло? Проглотила и дальше топай обслуживать клиенток?

— Я не собираюсь здесь работать.

Он слегка склоняет голову, будто признает мое право на гордость.

— Вас сложно осудить, и всё же...

— Исключено. Илья Андреевич, вы уж извините, но меня так измазали помоями, что уже не отмыться.

Некоторое время мы молчим.

— Если честно, я не просто предлагаю вам вернуться на работу. Я бы хотел попросить вас о помощи, — едва заметно улыбается Журавлев.

— Простите?

— Мы с Людмилой некоторое время тайно встречались, у меня были на нее серьезные планы, — объясняется он. — Теперь интересно, кому из нас она изменяла? Мне или Сергею?

— Так просто бросьте ее, увольте, и дело с концом. Вам что, заняться нечем?

— Мне хочется отомстить, — хмыкает Журавлев.

И, наверное, ещё вчера я бы назвала его чокнутым и посоветовала бы обратиться к врачу. Но теперь понимающе киваю. Сегодня я как никто другой представляю, что испытывает обманутая вторая половинка.

Должно быть, неприятно, когда ты любишь женщину, ландыши вон ей даришь красивущие, а она с первым встречным-поперечным кувыркается по вечерам, не отходя далеко от офиса.

— И чего вы придумали?

— Ну, для начала сделаем вид, что никто вас не увольнял. А дальше — есть несколько идей, — и внезапно он подмигивает мне.

— Ну а если ваш план провалится?

Он смотрит мне прямо в глаза. Гипнотизирующий такой взгляд, засасывающий. Невозможно оторваться.

— Тогда я буду отвечать за последствия. Но, поверьте, мне не нравится, когда меня выставляют дураком. Кроме того, вы тоже сможете отомстить тем, кто решил от вас избавиться. Я не буду препятствовать, наоборот, всячески посодействую.

Я неожиданно понимаю, что сейчас мы по одну сторону баррикад. Не начальник и подчиненная, но люди, которых предали.

— А что будет с моей зарплатой? — спрашиваю я, возвращаясь к более приземленным вопросам.

Журавлев открыто улыбается.

— Это как раз первое, что мы обсудим с бухгалтерией.

Я откидываюсь на спинку стула и выдыхаю. Внутри уже нет той растерянности, что наполняла меня утром. Есть только азарт.

— Допустим, я согласна вас выслушать.

— Тогда приступим.