Развод. Разбитые мечты

Глава 13

— Как зовут эту чудесную кроху? — ласково спрашивает следующим утром медицинская сестра, которая принесла мне дочку.

— Арина, — отвечаю, и снова подступают слезы. — Простите. Так трудно сдерживать эмоции.

Это имя я выбрала еще в детстве, когда часами играла в куклы и мечтала стать мамой.

Моей любимой кукле я тоже дала это имя.

Мне всегда казалось если у меня когда-нибудь будет дочка, я так назову ее.

Никогда бы не подумала, что моя мечта сбудется вот так.

— Ну что вы. Не надо сдерживаться, дорогая. Сейчас принесу вам завтрак.

— Наверное, я сама уже могу встать.

— Вы большая молодец. Хорошо со всем справились. Вы сильная и смелая. А какой муж у вас красивый.

Вздрагиваю. Первый порыв сказать, что у меня нет никакого мужа!

Но я подавляю его. Если Габриэль тут всем представляется моим супругом, наверное не стоит с ним спорить. Сейчас я полностью завишу от этого человека. Абсолютно.

— Арина, сейчас ты покушаешь, сладкая, — воркует медсестра. Дает мне малышку, показывает, как нужно правильно держать при кормлении.

Она такая маленькая и хрупкая, что страшно.

И в то же время она — моя сила. Моя нежность.

В больнице мы провели четыре дня.

Арина хорошо кушала и много спала, ну и я вместе с ней. В остальные моменты я училась быть мамой. Кормила, переодевала. Или просто лежала, смотрела на дочку, слушала, как она дышит, как посапывает во сне, как по-своему смешно хмурит крошечный лоб.

Она такая красивая. Настоящая. И в то же время кажется мне волшебством!

И я боюсь. До одури. За нее. За нас. За то, что будет дальше.

Когда на четвертый день в палату заходит Габриэль, я чувствую, как в животе все сжимается. До этого он не навещал нас, но я знала, что его люди за дверью. Моя охрана. Или тюремщики.

Конечно его поставили в известность, что сегодня нас выписывают… Я только что покормила дочку и положила в кроватку. Он зашел, не постучавшись… Что если бы вторгся во время кормления? Ему это не пришло в голову?

— Доброе утро, Кира.

Габриэль проходит к кроватке, разглядывает малышку, и в его взгляде, таком обычно холодном и отстраненном, что-то меняется.

Чуть заметно.

Теплеет. Смягчается.

Или я все придумываю? Выдаю желаемое за действительное?

Он кивает:

— Пора домой.

Если бы у меня был дом…

— Ты же не станешь капризничать? — хмурится. — Я понимаю, Кира, у тебя сейчас гормоны и все такое, но все же, надеюсь на твою разумность.

Как же хочется послать его куда подальше! Но я просто киваю.

Дорога кажется бесконечной. Я нервничаю, все внутри снова как натянутая струна.

Но когда заходим в квартиру Габриэля, и я оказываюсь в “своей” комнате, то застываю, ошеломленная.

Смежная с моей комната, куда я даже не заглянула в прошлый раз, оказалась… детской.

На секунду я просто замираю на пороге.

Моя грудь вздымается так, будто я пробежала марафон. Влажнеют глаза.

Белая мебель с тонкой, почти ювелирной резьбой. Колыбелька у окна, покрытая полупрозрачным балдахином, будто из сказки.

Пудрово-розовые обои — с крошечными птичками, цветами, веточками…

Полка, заставленная плюшевыми игрушками, миниатюрный шкафчик, в углу — качалка.

На комоде — ночник в форме луны, светится мягко, будто дышит.

Словно…

Словно кто-то знал, как именно я представляла себе эту комнату в те редкие, украденные у страха минуты надежды.

Когда гладила живот и шептала своей малышке, что все будет хорошо.

Я стою посреди этой красоты с Ариной на руках. Смотрю на все это, и не могу дышать.

Сердце распирает от чувства, которого я не умею называть.

Это не просто благодарность. И не просто растерянность. Мне больно, потому что я не верю, что это для нас.

— Зачем ты это сделал? — спрашиваю, не поворачивая головы. Голос выходит тихий, сбитый, почти чужой.

— Я нанял дизайнера, — отвечает Габриэль где-то позади. — Пока был в отъезде.

Пауза.

— Похоже, она не справилась, раз ты плачешь. Что не так?

Я поворачиваюсь. Его лицо все то же — отстранённое, спокойное, как будто он обсуждает не мою дочь и ее первую комнату, а очередной деловой проект.

И вдруг это злит.

Пробирает до костей.

— Нет, все красиво. Даже слишком, — выдыхаю.

— Поэтому ты расстроена? — он снова смотрит прямо, напряженно.

— У меня много поводов быть расстроенной. Не находишь?! — срываюсь. Слишком резко. Но мне надоело сдерживаться.

Он сжимает челюсть. Манжета рубашки чуть сползает, обнажая широкое запястье. Руки у Габриэля очень красивые. Мужские, и в то же время в них есть аристократизм.

Так… Я вообще о чем??

Я не должна думать о нем как о мужчине!

Всему виной что снова застал меня врасплох. Сделал уязвимой. Чего он добивается?

Меня это ужасно злит. Потому что слишком опасно.

— Я приглашу дизайнера завтра. Скажешь ей, что хочешь изменить, — бросает Симон.

— Я ничего не хочу менять! — отвечаю, стиснув Арину крепче. — Я хочу жить своей жизнью, отдельно от тебя!

— Я уже миллион раз слышал твои желания, Кира, — его голос становится жестче. — Этого пока не будет. Это невозможно.

Господи, как он это говорит. Так просто. Будто речь идет о парковке, а не о моей жизни.

— Это даже не мальчик, — шепчу. — Не наследник. Арина вам не нужна…

Он делает шаг ближе. Останавливается.

Говорит ровно:

— Это моя племянница. И я несу за нее ответственность. Даже если ее мать упрямая дура.

Хлещет как пощечина.

Я встречаюсь с ним взглядом. Внутри все дрожит.

В глазах Габриэля — лед.

Я не понимаю его. И он меня — тоже. Между нами пропасть. Молчаливая, глухая, но она чувствуется в воздухе, как электричество перед грозой.

— Даже в противовес желаниям твоей матери? — бросаю. — Каролина нас ненавидит!

— Она успокоится. Пока слишком свежа рана. Она потеряла сына. Будь снисходительна.

— Снисходительна? После всего, что она сказала мне?

Он не отвечает.

Только смотрит.

Долго.

Словно видит во мне не жену брата, не беглянку, не мать ребёнка — а нечто другое.

Но, может, это всего лишь игра света.

— Отдыхай, — наконец говорит. — Остальное обсудим за ужином.

Он поправляет манжеты, медленно поворачивается и выходит.

Я остаюсь. С Ариной на руках. Среди пудровых стен и игрушек.

С ощущением, будто этот человек держит в руках нити моей жизни.

Но я всё ещё не понимаю — хочет ли он ими удушить,

или, не дай Бог… связать нас друг с другом.

А я не могу позволить себе верить. Ни в одно из этих «зачем».

Габриэль выходит из комнаты. Я на мгновение закрываю глаза. Наверное, все-таки не стоило с ним спорить. Все равно это бесполезно. Сила и деньги не на моей стороне. Сейчас от этого мужчины зависит слишком многое.

Арина спит, дышит неровно и чуть посапывает, уткнувшись крохотным носом в мой сгиб локтя. Я глажу ее по щеке, такой бархатной, будто лепесток.

Она теплая, мягкая.

Моя сладкая девочка.

Шевелит ручкой, ища грудь — и я прижимаю ее ближе, поправляю на себе шелковистую пижаму, обнажаю грудь и подношу ее к ротику дочки. Арина жадно хватает сосок, делает первый глоток — и в этот момент у меня перехватывает дыхание.

Не от боли. От того, как это трогает мое сердце.

Как будто с каждой каплей молока я становлюсь сильнее. Становлюсь матерью не просто телом, но душой.

Она ест неторопливо. Крохотные пальчики упираются мне в кожу.

Я пою — тихо, шепотом, почти на выдохе.

Песню, которую слышала в детстве от мамы. Колыбельную без слов. Просто несколько нот, один и тот же мотив — как дыхание. Как пульс.

Арина засыпает прямо на мне, и я поднимаюсь, осторожно, чтобы не разбудить.

Перекладываю ее в колыбельку.

Укрываю нежнейшим пледом, касаюсь пальцем лба. Стою, пока не почувствую, что она окончательно ушла в сон.

И только тогда позволяю себе расслабиться.

Мои мышцы болят — особенно спина, как будто я таскала на плечах мир.

Я ложусь на кровать боком, обнимая подушку, и почти сразу проваливаюсь в сон.