Развод в прямом эфире (СИ)

Глава 22

Через несколько дней после разговора с отцом и передачи документов адвокату я приезжаю в офис к Татьяне Алексеевне. Глеб входит почти сразу же после меня, и при виде него я удивленно хлопаю глазами.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, пораженная его появлением.

— Ты не должна проходить через все это одна, — произносит он, мягко улыбаясь.

Я с благодарностью смотрю на мужчину, который так много сделал для меня и продолжает делать, и машинально касаюсь его плеча. Мы садимся напротив Татьяна Алексеевны, на лице которой застыла маска профессиональной невозмутимости, но в глазах читается тревога. Она опускает взгляд в какие-то бумаги и, внимательно изучая их, невольно хмурится.

— Итак, Алёна, мы получили ответ от адвоката Романа Андреевича, — наконец говорит адвокат, протягивая мне толстую папку. — Он подает встречный иск. Требует определить место жительства детей с ним. Основания… — она делает паузу, и в воздухе вдруг повисает гнетущее молчание.

— Основания? — хрипло переспрашиваю я.

Она тяжело вздыхает и после непродолжительной паузы говорит следующее:

— Нестабильное эмоциональное состояние матери. Потерю ею постоянного источника дохода. Создание небезопасных условий проживания. Здесь имеется в виду ваш переезд в неизвестное место. А также… — адвокат переводит взгляд на Глеба, а затем снова возвращает его ко мне, — моральную распущенность и ведение аморального образа жизни, оказывающего пагубное влияние на несовершеннолетних. А также запрет видеться с детьми.

Я словно попадаю в другую реальность. В висках начинает стучать, а сердце болезненно сжимается от редкостного бреда, который я когда-либо слышала.

— Моральную… что? — лепечу одними губами, еще до конца не осознавая весь масштаб катастрофы, которая должна вот-вот произойти.

Боковым зрением я замечаю, как Глеб резко выпрямляется на стуле и подается вперед, а его пальцы сжимаются в кулаки.

— Он ссылается на меня, как я понимаю? Конкретно на наши деловые встречи и пытается превратить партнерство в доказательство «аморалки». Что ж, все по классике. Ничего удивительного, — в голосе Баринова появляются натянутые нотки.

— Именно, — кивает Татьяна Алексеевна. — К иску приложены фотографии. Вы вместе на стройплощадке, вы вместе в кафе после встречи с дизайнером, вы заходите в один и тот же подъезд. Он выстраивает четкую линию, что вы, воспользовавшись связями с новым покровителем, намеренно лишаете детей отца, создавая новую семью в ущерб старой.

Я буквально теряю дар речи. Эти фотографии являются прямым подтверждением того, что Роман начал грязную игру против меня. Он исподтишка следит за каждым моим шагом. Чувство тошноты подкатывает к горлу, ведь это уже не просто угрозы в телефоне, а продуманная атака, направленная на самое дорогое, что только у меня есть…

— Что это значит? — спрашиваю я, едва шевеля губами.

— Это значит, Ален, что суд по определению места жительства детей будет тяжелым и грязным, — адвокат снимает очки и механическими движениями протирает стекла. — Роман Андреевич пытается играть на опережение. Он знает, что вы собрали финансовые доказательства против него. Теперь его задача продемонстрировать, что он обеспеченный и заботливый отец, обеспокоенный тем, что его дети находятся под влиянием нестабильной матери и ее нового сомнительного знакомого. Это прямая попытка дискредитировать вас как мать.

— Он не получит детей, — сквозь зубы цедит Глеб. — Никогда. Мы не допустим этого.

Слова Баринова немного успокаивают, в очередной раз давая мне понимание, что в этой войне я не одна.

— Юридически его шансы невелики, учитывая его поведение, собранные нами доказательства измены и финансовых махинаций, — объясняет Татьяна Алексеевна. — Но вот есть и психологическая сторона. Суд по делам несовершеннолетних всегда на стороне матери. Но если он сможет представить достаточно убедительную картину вашей «неадекватности», суд может назначить психологическую экспертизу, ограничить ваши права временно, пока идет разбирательство. Это изматывающая процедура. Именно на это он и рассчитывает, Алёна, сломить вас морально и заставить отступить.

— Отступить и оставить ему детей, которыми он толком никогда не занимался? — горько усмехаюсь я и, переводя взгляд на Глеба, отрицательно качаю головой. — Я ни за что не отступлю. Он может швыряться грязью сколько угодно. Я не отдам ему детей.

Татьяна Алексеевна смотрит на меня с уважением. В ее глазах я вижу такое понимание ситуации, какое бывает только у женщин, которые столкнулись с чем-то подобным. Очевидно, в свое время и она проходила через жестокие угрозы и манипуляции.

— Тогда готовьтесь. Первое заседание состоится через неделю. До этого мы подаем ходатайство о запрете Роману Андреевичу приближаться к детям и к вам, основываясь на инциденте у школы и угрозах, — продолжает она. — Мы начинаем собирать доказательства вашей стабильности. Вы должны представить себя как успешную, состоявшуюся женщину, способную обеспечить детям безопасность и благополучие. Ваш новый салон — теперь не просто бизнес, а весомый аргумент в вашу пользу.

— Мы подготовимся, — заверяет Глеб.

Мы с Бариновым выходим из офиса под холодный дождь, и он молча раскрывает надо мной зонт. К машине идем медленно, ведь каждый шаг дается мне с трудом. Я не была готова к такого развитию событий.

— Я не позволю ему это сделать, — тихо говорит Глеб, когда мы садимся в салон. Он не заводит двигатель, просто сидит, крепко сжимая руль. — Я найму лучших психологов, которые дадут заключение о твоей адекватности. Мы предоставим суду бизнес-план салона, договоры, все финансовые прогнозы. Мы превратим его клевету в пыль. Он еще пожалеет, что вообще рискнул так поступить. Мерзавец.

Я смотрю на напряженное лицо Баринова и чувствую бесконечную благодарность, смешанную со жгучей виной. Из-за своего великодушия он оказался втянут в эти грязные разборки.

— Глеб… — начинаю я и сразу же замолкаю. Пытаюсь подобрать слова. — Он намеренно втягивает тебя в эту грязь. Это все из-за меня. Мне так стыдно. Ты не должен…

Слушай меня, Алена, — он резко поворачивается ко мне. — Ты ни в чем не виновата. Виноват он. И он нападает на тебя, потому что ты сильная. Потому что ты не сломалась. Потому что ты строишь новую жизнь. А я в этой жизни по своей воле. Потому что верю в тебя. И потому что…

Глеб не договаривает, но в его глазах я читаю ответ — тот самый, который мне уже давно известен. Вот только я боюсь признаться в этом даже самой себе. Все слишком сложно, запутанно… И пока ситуация с Ромой не решится, я даже думать не могу о чем-то… большем.

Глеб провожает меня до самой квартиры и напоследок прижимает меня к себе. В этом простом жесте читается не просто поддержка, но и защита, которую я никогда не чувствовала от своего мужа.

— Постарайся пока не думать об этом, ладно? — шепчет он, и я коротко киваю, чувствуя, как в уголках глаз собираются слезы благодарности. — Все будет хорошо. Никто не заберет твоих малышей. Мы справимся.

— Спасибо, Глеб, — тихо отвечаю я.

Несмотря на то, что я пытаюсь вести себя непринужденно, вечер дома проходит в напряжении. Дети чувствуют что-то неладное. Аня капризничает, что для нее совершенно несвойственно, а Арсений и вовсе замыкается в себе.

Когда я укладываю детей спать, дочка сразу же проваливается в сон, а вот сын держит меня за руку и внимательно рассматривает мое лицо в свете ночника.

— Мама, а вы с папой больше никогда не будете жить вместе? — вдруг спрашивает Арс.

— Нет, милый, не будем, — отвечаю мягко.

— Папа сегодня опять мне писал, — продолжает сын. — Он сказал, что мы скоро будем жить с ним. Мы с Аней. Это правда?

От этих слов сердце разрывается на части.

— Нет, Арс. Это неправда. Ты будешь жить со мной. Всегда. Судья так решит, — почти по слогам говорю я.

— Но он говорит, что ты плохая мама. Что ты… что ты с дядей Глебом… — он вдруг прячет лицо в подушке, будто стесняясь произнести то, что услышал от папы. Если Рома вообще имеет право называть себя отцом. Как же это подло и низко.

— Арсений, родной, посмотри на меня, — с нежностью в голосе говоря я, поглаживая сына по голове. — Папа говорит неправду, потому что ему очень больно, и он очень зол. Но правда в том, что я люблю тебя и Анюту больше всего на свете. И я делаю все, чтобы нам было хорошо и безопасно. Дядя Глеб — наш друг. Он помогает нам. Как дядя. И он никогда не сделает тебе или сестре плохо. Ты мне веришь?

Он долго смотрит мне в глаза, затем медленно кивает.

— Верю. Но я не хочу, чтобы вы с папой ругались из-за нас.

— Мы не ругаемся из-за вас, солнышко. Мы просто решаем взрослые проблемы. И я обещаю тебе, что все будет хорошо.

— Я тебя люблю, мама, — вдруг произносит мой мальчик и сам обнимет меня.

— И я тебя очень люблю, — отвечаю я, крепко прижимая его к себе. — Доброй ночи.

Ночью приходит сообщение от Ромы.

Отзови заявление отца в полицию. Откажись от финансовых претензий. И я отзову иск о детях. Иначе готовься к войне, в которой проиграешь все. Ты же знаешь, как я умею побеждать.

Недолго думая, я пересылаю этот текст Глебу. Он еще не спит и сразу же перезванивает.

— Ален, это шантаж чистой воды, — констатирует Баринов. — Он паникует. Полиция и твой отец — это реальная угроза тюрьмы, а дети являются его последним козырем.

— Что мне делать? — шепчу я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Ничего, — твердо говорит Глеб. — Абсолютно ничего. Не отвечай. Это ловушка. Если ты дрогнешь, он поймет, что нашел твое слабое место, и будет давить на него снова и снова. Мы идем вперед.

***

На следующее утро я еду с отцом в полицию, чтобы дать официальные показания. По дороге папа молча держит мою руку. Он выглядит уставшим, но в его глазах читается непоколебимая решимость.

— Прости, пап, что втягиваю тебя в это, — говорю я.

— Ален, — произносит он, мягко сжимая мои пальцы. — Это я должен просить прощения, что допустил волка в свое стадо. Но теперь мы его выгоним. Вместе.

В полиции мы проводим около получаса, а после едем в его офис. Отец собирает совет директоров и объявляет о временном отстранении Ромы от всех должностей и начале внутренней проверки. Его поддерживают абсолютно все коллеги, и ни у кого из них даже не возникает каких-либо дополнительных вопросов. Судя по реакции директоров, они нисколько не удивлены открывшимся обстоятельствам.

После собрания мы с папой возвращаемся в его кабинет.

— Дочь, как ремонт в салоне? Продвигается? — спрашивает он.

— Да. Думаю, через месяц-полтора мы сможем запуститься, — уверенно произношу я.

— Это хорошо, — кивает он. — Очень хорошо. Ты должна показать всем, в том числе и суду, что ты не жертва, а успешная деловая женщина с четкими планами. Это твоя лучшая защита.

— Да, пап, я знаю. Именно туда и направлены все мои силы.

— Моя девочка, — улыбается папа, обнимая меня за плечи. — Мы обязательно справимся.

— Спасибо, пап, — киваю я. — Ладно, поеду в салон, займу себя чем-нибудь.

Я возвращаюсь на стройплощадку и сразу же принимаю со за работу. Беру в руки краску и кисть и подхожу к одной из стен в будущей зоне ожидания. Начинаю красить, и эти монотонные размашистые движение успокаивают.

— Нужен помощник? — раздается за спиной голос Глеба.

— Не откажусь, — отвечаю я.

Баринов присоединяется, и мы вместе продолжаем красить стену. Мы не разговариваем, но это и не нужно.

— Спасибо, — говорю я, когда мы заканчиваем с покраской. — Стена белая и чистая. Как чистый лист. — Спасибо, Глеб, что ты здесь.

— Ален, я буду здесь столько, сколько потребуется, — в его голосе слышатся нежные нотки. — Ты не одна в этой войне. Запомни это.

Уже вечером, проверяя почту, я нахожу письмо от Татьяны Алексеевны. Это проект нашего встречного ходатайства с требованием о взыскании с Ромы значительных алиментов, расчет которых основан на его реальных доходах, а также ходатайство о назначении судебной психолого-психиатрической экспертизы ему самому, на основании его агрессивного и неадекватного поведения.

— Что ж, мой дорогой почти бывший муженек, я ни за что не сдамся, — бормочу себе под нос. — Даже не надейся. Ведь в этом сражении я не одна.