Развод в прямом эфире (СИ)

Глава 25

Мы едем молча, и эта тишина в машине Глеба кажется мне оглушительной после того ада, который остался за дверями студии. Я сижу, уставившись в темное окно, и размышляю над произошедшим. Как бы ни заставляла себя, не думать об этом я не могу. Слишком много всего случилось, а самые близкие люди, какими я когда-то их считала, оказались совершенно не теми, кем они являются.

Пальцы сами собой находят телефон в сумочке. Нужно позвонить папе. Хотя, наверное, он уже набирал мой номер. На экране светятся десятки непрочитанных сообщений. Я открываю одно из них, в котором указаны ссылки на разные статьи:

«Блогер Алёна Журавлёва устроила судилище в прямом эфире: муж и сестра — вора и предатели».

«Ток-шоу студии «Правда о семейной жизни» закончилось уголовным делом».

«Скандал века: любовники разоблачены, Алёна Журавлёва предъявила железные доказательства.

Глеб замечает мое настроение и опускает ладонь на мою руку.

— Дыши, — говорит он одно-единственное слово. — Ты сделала всё, что могла. Теперь это просто шум.

Но этот шум проникает повсюду. Я не могу сидеть сложа руки. Когда мы возвращаемся домой, я сразу же включаю ноутбук Глеба и проваливаюсь в эпицентр происходящего.

Я открываю один пост за другим и под каждому из них вижу сотни комментариев. Лагерь сторонников кажется огромным, но далеко не все меня поддерживают.

«Давно нужно было поставить на место этих предателей!»

«Следила за всей историей с самого дня рождения! У меня самой сердце разрывалось! Как она смогла все вынести!»

«Таких уродов, как её муж и сестра, нужно сажать и лишать всего. Поддержу Алену всеми руками и ногами!»

«Это не просто измена, это — злонамеренное уничтожение человека. Она молодец, что не сломалась.»

«После эфира подписалась на её блог. Буду поддерживать. Пусть видит, что не одна.»

Другой лагерь — это хейтеры и скептики, которые во всем видят только пиар. На такие комментарии больно задевают меня. Никому бы не пожелала пережить то, что пережила я.

«Ой, какой красивый и дорогой спектакль! Все так гладко подогнано! Чистейший пиар её нового салона от докторишки!»

«Развели сопли на ровном месте. Нормальный мужик от такой стервы сбежит к любой. Сестра молодец, что забрала алиментщика. Я б на её месте тоже с ним закрутила.»

«А врач её новый очень вовремя подоспел. Удобненько. Думаю, они всё это вместе и провернули. Больно уж слаженно работают. Сначала «случайная» авария и лечение, потом бизнес. Романтика.»

«Вынесла сор из избы на весь мир. Детям теперь как в глаза смотреть? Что мама папу по телеку уничтожила? Материнского инстинкта — ноль.»

«Ничего она не доказала. Бумажки какие-то нарисовала. Видео — легко смонтировать. Развелась бы тихо и по-человечески, если честная. А так — явно мстительная истеричка.»

«Да всем всё было понятно ещё в том самом первом эфире! Слишком уж картинно всё вышло! Нарочитая драма для хайпа. И ведь попались — рейтинги взлетели до небес. Браво, Алёна, браво. Дай контакт своего пиарщика.»

Я читаю это, и внутри всё сжимается в болезненный комок. Меня либо возносят на пьедестал святой мстительницы, либо волокут по грязи как расчетливую мстительную стерву. Никто не видит просто человека. Я стала публичным достоянием.

Да, эта история действительно вызвала массовый резонанс, но иначе я не могла поступить. Я должна была защитить себя и детей и сделала это.

Далее приходят первые признаки ответного удара от тех, кого я публично уничтожила.

Оксана оказывается первой из троицы. Её инстаграм, который она, видимо, ещё не успела закрыть, взрывается истеричным постом.

«Это ЛОЖЬ! ПРОВОКАЦИЯ! Меня ВЫНУДИЛИ! Алёна Журавлева — манипулятор и лгунья, а все аудиозаписи — подлог! Я подала заявление в полицию о клевете и шантаже! Она угрожала мне! Пусть отвечает за свои слова.»

К посту прикреплена размытая фотография какого-то странного документа, но активные неугомонные комментаторы уже пишут, что это фейк, сфабрикованный за пять минут в фотошопе. Её быстро «уничтожают» комментаторы.

«Убирайся в свою деревню, мерзавка!»

«Где твоя профессиональная этика? В постели с чужим мужем?»

«Твоя карьера кончена, сдавай бейджик».

Она пытается удалять самые злые комментарии, но они плодятся быстрее. А через час её аккаунт просто исчезает.

Олеся действует иначе. Она не пишет длинных постов, она манипулирует своей беременностью. Сестра прикрепляет снимок своего УЗИ.

«Жизнь продолжается. Близкие люди меня не бросят. А ещё... нас теперь двое. Мама будет сильной для тебя, малыш.»

Она не просто играет в жертву. Олеся играет в будущую мать, которую жестокая и мстительная сестра пытается уничтожить. Она использует беременность как щит и как оружие одновременно. Комментаторы также делятся на два лагеря — одни поддерживают ее, другие — осуждают. Но самые главные слова она пишет мне в сообщении:

Ты разрушила мою жизнь. Теперь ни один бренд не хочет со мной работать. Этого ты добивалась? Учитажить меня? Почему? Потому что мама всегда любила меня больше чем тебя?

Её мир гламура, лайков и одобрения рушится на глазах. Она ещё какое-то время держится, выкладывая плаксивые видео, а затем сестра закрывает свою страничку.

Однако снимок УЗИ уже разлетелся по сети. Теперь в этой истории появился новый, самый болезненный персонаж — нерождённый ребёнок.

Но главный и самый опасный удар приходит от Романа. Он не лезет в социальные сети. Он действует совсем другим способом.

Первое сообщение приходит на новый номер Глеба, который знали только мы, Маша и адвокат.

«Докторишка, считай свои дни. У тебя у самого рыльце в пушку. У меня есть на тебя кое-что. О твоей «частной практике» и о том, как ты «лечил» одну пациентку. Будешь лечить своих уродцев из тюрьмы. Отзовёшь показания — останешься на свободе.»

Глеб читает, и его лицо каменеет, но он не пугается.

— Блеф, — говорит он спокойно. — У меня вся карьера на виду. Каждая операция, каждый пациент. Протоколы, истории болезней. Он просто мечется, потому что знает, что ему конец. А это сообщение — прямое тому подтверждение. И, кстати, вполне может служить очередной уликой.

Спустя еще какое-то время мой мобильный снова оживает. На экране светится имя моего адвоката.

— Алёна, только что ко мне в офис пришли люди и представились адвокатами Романа Андреевича, — без предисловий начинает она. — Передали пакет документов. Встречное ходатайство об определении места жительства детей. И целая папка доказательств твоей невменяемости, истеричности и создания опасной обстановки для детей. Это новая линия атаки.

Сердце ухает вниз. Даже после всего случившегося Роман продолжает вести борьбу.

— Что вы имеете в виду? — выдавливаю из себя.

— Они делают акцент на твоей жестокости. Утверждают, что ты, зная о беременности сестры, ведёшь против неё и отца будущего ребёнка публичную войну, — она делает непродолжительную паузу, а затем продолжает: — Ты создаешь невыносимый стресс для беременной женщины и прямую угрозу для жизни и здоровья нерожденного ребенка. Они пытаются продемонстрировать твоё бессердечие и опасность по отношению к будущему ребёнку твоей сестры. Это изощрённо и очень, очень грязно.

Меня будто обливают ледяной водой. Они используют беременность Олеси не только для её оправдания, но и для моего обвинения. Как низко.

— Есть ещё «доказательства»? — хрипло спрашиваю я.

— Есть фотография, где выезд доктором Бариновым… — она замолкает на долю секунды, — вроде как в неоднозначных позах. На стройплощадке, в машине, в ресторане. Смонтированные, конечно, но для непрофессионального взгляда это выглядит весьма правдоподобно. Также и есть показания свидетелей о твоих истериках и срывах. Это стандартный набор. На это можно не обращать внимания. Но новая линия с беременностью — это опасный ход. Он может найти отклик у некоторых судей, особенно старой закалки, для которых беременность — святое. Это прямая и грязная атака. Он в отчаянии пускает в ход всё, что только можно. Как крыса, загнанная в угол.

Я опускаюсь на стул, упираясь ладонями в стол. Мои собственные дети и ещё не рождённый ребёнок сестры становятся разменными монетами в его мерзкой игре.

— Что будем делать? — шепчу я.

— Мы не играем в их игру. Мы бьём по правилам, но жёстче. У меня уже готово встречное ходатайство. Не о лишении его прав — это долго и сложно, а об ограничении его общения с детьми до минимума и исключительно в присутствии представителя органа опеки на нейтральной территории. И мы обосновываем это его неадекватным, агрессивным поведением, попыткой шантажа, использованием подложных доказательств. И ключевой момент — его глубокой безответственностью как отца. Человек, у которого скоро появится ещё один ребёнок, тратит все силы не на заботу о беременной женщине, а на травлю матери своих уже рождённых детей. Таким образом, его поведение доказывает, что он нестабилен и представляет психологический риск для Арсения и Ани. Одновременно я подаю заявление о привлечении его к ответственности за клевету и фальсификацию доказательств.

Мне становится так отвратительно на душе, ведь я долгие годы делила с этим человеком жизнь, постель и не видела его настоящее лицо.

— Что касается беременности Олеси, — продолжай Татьяна Алексеевна. — Мы занимаем юридически чистую позицию. Мы не комментируем её беременность. От слова совсем. Это их личное дело. Наше дело — безопасность и благополучие наших клиентов, то есть вас и детей. Любые попытки использовать беременность как инструмент давления будут расценены как циничная манипуляция и добавлены к делу как доказательство его неадекватности. Понятно?

— Понятно, — выдыхаю я. — Спасибо, Татьяна Алексеевна.

Я сбрасвааю и пересказываю всё Глебу слово в слово. Он молча слушает, сжимая пальцы в кулаки.

— Они опускаются всё ниже, — наконец произносит Баринов. — Использовать нерождённого ребёнка как щит в своей подлой игре… Это даже не низко. Это аморально.

В этот момент в нашем общем чате с Машей появляется новая ссылка. Она пишет следующее:

«Смотрите. Только что выложили на другом форуме. Источник анонимный, но голос очень знакомый.»

Я открываю ссылку с аудиозаписью плохого качества. Но у меня нет никаких сомнений, что голос принадлежит Роману.

— Да она психованная! По ней психбольница плачет! Детей на стройке держит! С этим врачом крутит, прямо при них! Я всё докажу! Она всё подстроила, чтобы отжать бизнес у тестя! И детей я у неё заберу, увидишь! Легко! А Олеся сейчас находится в уязвимом положении, и несмотря на это ее травит родная сестра! Беременную! Ей лишь бы побольнее ударить, фактически, ей плевать, что там ребёнок!

Я еще раз прослушиваю аудиозапись ю, но на этот раз вместе с Глебом.

— Ален, он сам сплёл себе петлю, — холодно отрезает Баринов. — Угрозы похищения детей. И циничные манипуляции темой беременности для давления и оправдания. Идеально, что тут скажешь.

Я медленно киваю. Стратегия моего бывшего мужа ясна. Мы больше не жертвы, которых загоняют в угол. Мы — сильная сторона, которая видит все их низкие, отчаянные ходы и хладнокровно лишает их силы.

— Завтра, — я подхожу к окну и смотрю на ночной город, — мы сразу после стройки едем к Татьяне Алексеевне. Подпишем все бумаги. Ходатайство об ограничении общения с приложением этих угроз и записи, где он сам говорит об использовании уязвимого положения Олеси. Заявление о клевете. Мы не будем касаться темы беременности публично. Никогда. Но в суде мы покажем, как он её цинично использует.

Глеб встает и подходит ко мне. Он не обнимает меня, просто стоит рядом, и его плечо касается моего..

— А пока, — добавляю я, выключая ноутбук, — нам нужно спать. Завтра мы начинаем новый день. Самый лучший и беспроигрышный ответ на их грязь — наша нормальная, трудовая, светлая жизнь.

Я выключаю свет в гостиной и иду в спальню. Утро вечера мудренее. Сегодня и без того был напряженный и эмоционально тяжелый день. Пора отдохнуть и набраться сил перед следующим.