Снегурочка для олигарха

Глава четырнадцатая

На следующее утро я просыпаюсь с ужасной, раздирающей болью в горле. Вся простыня влажная, хоть выжимай. Что это? У меня была температура, или я плакала во сне в подушку? Поморщившись, я с трудом сползаю с кровати, ощущая сильное головокружение и слабость.

Боже, я всё-таки, заболела.

Подхожу к зеркалу и с отвращением разглядываю свою помятую физиономию. Волосы всклокочены, нос распух и покраснел — одна ноздря уже не дышит. Над верхней губой красуется простуда.

— Чёрт побери.

Умываюсь, чищу зубы, и понимаю, что в теле — просто невероятная слабость. В мозгу как будто стучат маленькие молоточки. На трясущихся ногах иду на кухню, наливаю себе горячий чай, и плюхаюсь на стул. Ну вот, болезнь — никак не входила в мои планы. А сегодня ночью — Рождество. Я так хотела встретить его с сыночком, вдвоём.

Но, Марат видеть меня не хочет, я сама слишком слаба, чтобы снова попытаться разыскать его. Выпиваю горячий чай и плетусь к кровати — можно ещё поспать, может, к полудню мне чуть-чуть полегчает?

Сворачиваюсь калачиком, чтобы не спать на влажной простыне. Но перестелить кровать у меня просто не хватит сил. Спать, только спать. Недаром ведь говорят, что сон — лучшее лекарство.

Мгновенно проваливаюсь в объятия Морфея. Господи, пусть мне приснится мой сыночек!

Телефонный звонок.

Морщусь и нащупываю смартфон на прикроватной тумбочке. Кому я понадобилась?

С трудом сажусь на кровати, и понимаю, что ночнушка — вся мокрая от пота. Неужели, у меня температура? Меня трясёт, как в ознобе. Смотрю на экран — это адвокат.

— Анастасия Игоревна, мы не сможем сегодня встретиться. Сегодня же ночью Рождество, я сейчас выезжаю в Питер, к родственникам. Вернусь послезавтра, тогда всё и обсудим.

— У вас в Питере родственники?

— Да, родители. Поеду к ним. У вас что-то с голосом?

— Простыла после вчерашнего приключения. Конечно, родители — это святое. Хорошего пути.

— Спасибо, выздоравливайте.

Максим Максимович отключается, и я со стоном опускаю голову на мокрую подушку. Полежу ещё немного, может, удастся придти в себя? На всякий случай выключаю звук у телефона — никого не хочу видеть и слышать.

Морфей снова заключает меня в свои объятия, и я крепко засыпаю.

……………………………

— Мама! Мама!

Я оглядываюсь. Вокруг меня — толпа людей. Все куда-то бегут, спешат и не обращают на меня никакого внимания. Но, кто-то только что звал меня, я в этом абсолютно уверена. И это был не пустой звук, это был голос Марата!

Оглядываюсь. Я должна найти мальчика.

Вот какая-то бабулька, мощно работая локтями, пробирается мимо меня. Её седые волосы свисают на глаза, но я отчётливо понимаю, что уже где-то видела эту женщину ранее.

Хватаю её за локоть, чтобы убедиться в своих подозрениях. Бабуля откидывает прядь седых волос с лица, и смотрит на меня, не мигая. Взгляд у неё — ненавидящий, злой. Присматриваюсь — это Алевтина Петровна, бабушка Марата.

— Алевтина Петровна!

Я трогаю старушку за плечо, чтобы поинтересоваться, где мальчик. Женщина останавливается возле меня и поджимает губы:

— Чего тебе?

— Я Марата ищу. Вы не видели его?

— Дела мне нет до твоего волчонка! Пусти!

Женщина вырывается, и бросает на меня злой, полный ненависти, взгляд. У меня перехватывает дыхание. Ну, как же так?

— Как можно быть такой бесчувственной? Вы ведь воспитывали его с малолетства!

Старуха замедляет ход, оборачивается, и подходит ко мне, почти вплотную.

— И это кто взывает к моей совести? Та, которая бросила своего сына в роддоме? Которая побоялась нести ответственность, села на шею бабушки и полностью переложила на неё свою вину?

Она трясёт указательным пальцем правой руки перед моим носом:

— Не тебе осуждать меня! Никакая ты не мать! Ты — кукушка!

Кукушка! Кукушка! Эхом звенит у меня в голове последняя фраза женщины. Моё дыхание усиливается, а сердцебиение учащается, и я просыпаюсь, дёрнувшись.

……………………………

Подо мной — смятая влажная простынь. Очевидно, во время кошмара я сильно ворочалась в постели. Господи, это был только сон…

Уже вечер? Сколько часов я проспала?

Охая, встаю с кровати и смотрю в окно. Там — кромешная тьма. И непонятно, то ли вечер, то ли ночь.

Голова гудит нестерпимо, а губу раздирает зуд болячки. На трясущихся ногах я подхожу к окну и выглядываю на улицу. Людей нет, как будто все вымерли. И не мудрено — за окном — бушует метель, сильный ветер гнёт деревья, кидая в моё окно ворох пушистых снежинок.

Вот это да! Предсказывать погоду у нас — как играть в русскую рулетку. Повезёт, или нет?

Отхожу от окна — по телу бегут мурашки, и я поёживаюсь от холода. Интересно, это погода за окном так на меня повлияла, или, у меня, всё же, температура?

Всё тело влажное от пота, а ночнушка прилипла к коже. Надо бы сходить в душ — хоть обмыться. Сглатываю слюну и морщусь — горло невыносимо болит.

Хочу ещё чаю. Горячего.

Странно, но голода я совсем не чувствую. Очевидно, болезнь заглушила желания моего желудка. Тем лучше. В холодильнике-то у меня мышь повесилась — живя одной много готовить не нужно. Так меня и дома всё время не бывает.

Чай — его готовить много ума не нужно. Главное — дойти до кухни.

На ватных ногах, собрав всю свою волю в кулак, я плетусь на кухню, по пути взглянув на часы, висящие на стене — семь вечера. Так, теперь, хотя бы, знаю сколько время.

Включаю чайник и плюхаюсь на стул. Вот-вот, надо только немного подождать. Сейчас заварю себе чаю, выпью и согреюсь — по телу бегают мурашки, а на голову, как будто надели тяжеленную кастрюлю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍И как я умудрилась так сильно простудиться?

Чайник щёлкнул и отключился. Хорошо.

Встаю со стула, и тянусь за чашкой, стоящей в сушилке. Но, моя координация движений, отчего-то, нарушена — пальцы меня не слушаются. И чашка, выскользнув из рук, летит вниз. Взрыв. Осколки поднимаются вверх, веером рассыпавшись по кухне, оставляя на моих ногах многочисленные порезы.

— Чёрт!

Плюхаюсь обратно на стул. Ну, почему жизнь так несправедлива? Мало того, что я заболела, так ещё и осталась одна. Некому за мной поухаживать — Пашка убежал домой, спасать жену от пьянства, Аринка — в Париже, со своим папиком. Даже адвокат уехал к родственникам в Питер! Только я осталась тут одна, никому не нужная!

Из глаз брызнули слёзы бессилия.

От жалости к себе у меня защемило сердце, и нос, здорово опухший от болезни, опух ещё сильнее от накативших слёз.

— Соберись, тряпка!

Встала со стула и направилась в санузел — за совком и веником. Надо собраться и хотя бы прибраться на кухне. Будем считать, что битая чашка — к счастью.

Кое-как собрав осколки с линолеума, я вытряхиваю их в мусорное ведро, и без сил плюхаюсь на стул. Кажется, потрудилась совсем чуть-чуть, а чувствую себя так, как будто разгрузила целый вагон с углём.

Второй чашке повезло больше — её я цепко ухватила своими длинными пальчиками, и стащила вниз, на столешницу. Меня всю трясёт от озноба и накатившей волны жара. Нет, всё-таки, температура.

Уже сидя на стуле, и держа в руках чашку с обжигающим чаем, я постепенно прихожу в себя.

Так-так, всё не так уж страшно. Сейчас измерю температуру, выпью какое-нибудь жаропонижающее и приду в себя. А потом закажу на дом роллы, или пиццу — полакомлюсь. Есть-то всё равно что-то надо. А готовить — у меня просто нет сил.

38,5.

Ну что ж, не страшно. Умереть от такой температуры я не должна, надо принимать экстренные меры — надо уже принять, что никто обо мне не позаботится, кроме меня самой.

Но, сначала, хоть оботру тело влажным полотенцем. Душ я не рискнула принимать. Во-первых, температура довольно неприятная, во-вторых, не хочу потом ходить с мокрыми волосами.

Быстро смочив полотенце горячей водой, я совершила нехитрое обтирание, и почувствовала себя полегче.

Заказав по телефону пиццу, я завариваю себе пакетик с жаропонижающим, которое обещало поставить меня на ноги с первого же глотка, и плюхаюсь на диван, укрывшись мягким клетчатым пледом.

Очевидно, лекарство начало действовать, и я снова задремала, под мелькание телевизора.

………………………..

Звонок в дверь.

Отрываю голову от подушки, лежащей на диване, и судорожно хватаю ртом воздух. Задремала, всё-таки? Во сне нос снова заложила, и я, похоже, дышала ртом — внутри всё пересохло, как в пустыне. Но, голова уже не столь тяжёлая. Значит, пакетик таинственного лекарства всё-таки, подействовал.

Наверное, это пицца. Чудесно.

Подхожу к двери, и, не смотря в глазок, распахиваю её. Хотя, моя бабушка, большая любительница криминальной хроники, всегда ругала меня за то, что я бездумно распахиваю дверь кому угодно. Эх, видимо, бабушкина наука прошла мимо меня.

На пороге стоит не курьер с коробкой пиццы, а Марат.

Моё сердце отчаянно забилось, а по телу вмиг побежали мурашки. Что это — у меня от болезни начались глюки?

Трогаю себе лоб — вроде бы не горячий, и украдкой щипаю себя за запястье. Острая боль тотчас проносится по телу, а на месте щипка остаётся след — красное пятно. Нет, это не сон — передо мной действительно мой ребёнок!

Мальчик стоит напротив меня, и недоверчиво сверлит меня своими серыми глазами, поджав губы. Точь-в-точь его отец!

— Марат?

Я хватаюсь за дверь, чтобы не упасть от неожиданности. Мальчик сухо кивает, и прячет руки в карманы своего синего пуховика.

— Но… Как ты нашёл меня?

Понимаю, что мой сын в плане поисков даст мне сто очков вперёд — как он умудрился найти меня, не зная ни фамилии, ни даты рождения? Мой больной мозг лихорадочно соображает, как это всё произошло, а мальчик уже отвечает, пожав плечами:

— Паспорт ваш видел, адрес запомнил. Вы же сами мне дали посмотреть.

Я понимаю, что мой сын превзошёл меня по смекалке, и улыбаюсь. Я даже не придала значения тому, как долго Марат листал мой документ в кафе быстрого питания. А он, оказывается, успел запомнить адрес.

Вот он, совсем рядом. Подумал над всем, что я ему сказала, и всё-таки приехал. Значит, что-то всё же я смогла затронуть в его душе.

Конечно, сейчас он похож на маленького волчонка — нелюдимого и обиженного на весь белый свет, но, это поправимо. Любовь и ласка сделают со временем своё дело.

— Проходи, пожалуйста.

Я шмыгаю носом, и отхожу в сторону, пропуская мальчика в прихожую. Моё самочувствие мгновенно улучшилось — даже горло перестало болеть. Марат кивает и протискивается бочком мимо меня, недоверчиво оглядываясь по сторонам.

Мне становится неловко перед сыном — я не самая хорошая хозяйка, и в моей маленькой квартире давно не было ремонта. Наверное, я никогда не придавала этому значения, поставив себе только одну цель — найти мальчика как можно скорее. И сейчас я испытываю чувство стыда за потрёпанные старые обои, древнюю мебель, отсутствие игрушек.

Он молчит, аккуратно снимая обувь, и поставив её под банкетку.

Аккуратный.

Затем снимает куртку, повесив её на крючок, и выжидательно смотрит на меня — настороженно. Я осматриваю одежду мальчика — недорогая и довольно потёртая куртка, старые джинсы (а ведь на улице зима), свитер из синтетики, купленный, очевидно, на дешёвом вещевом рынке, и стоптанные ботинки.

Хм, странно. Мне казалось, приёмные родители мальчика обеспечивали его полностью. Ну ладно, я мать, и я обязательно всё исправлю. Пусть только Марат останется со мной. И одежду новую купим, и ремонт в квартире сделаем.

— Ты забыл в кафе свой салатовый шарф, он у меня, не беспокойся.

Я достаю шерстяное изделие из сумочки и отдаю законному владельцу. Сын расплывается в счастливой улыбке:

— Спасибо, а то без него уж очень холодно.

Сердце защемило от этих слов. Господи, бедный мой ребёнок. Чтобы не разреветься (какая я сентиментальная), закусываю нижнюю губу. Боль отрезвляет меня.

— Проходи, осматривайся. Чувствуй себя как дома. Я простыла, кажется. Боюсь, как бы тебя не заразить.

— Не заразите, не волнуйтесь. Я закалённый.

Сын пожимает плечиками, и проходит в гостиную, где мелькает телевизор с выключенным звуком. Я иду за ним, и выжидательно стою в сторонке, оглядывая сына со спины. Боже, какой же он худенький!

— А почему ты закалённый? Спортом занимаешься?

Я пытаюсь поддержать разговор, цепляясь за последнюю фразу, сказанную мальчиком. Боже, как же тяжело. Нам придётся знакомиться и узнавать друг друга с нуля. И это будет очень непросто — ведь Марат мне не доверяет, и я это чувствую.

Сын пожимает худенькими плечами, и небрежно говорит:

— Каким спортом? Нет, из дома постоянно убегал, под мостом спал, на картонках, в подвалах — где придётся. Так что никакая зараза ко мне не пристаёт!

Он с такой небрежностью это сказал, что меня всю передёрнуло. Боже, как же натерпелся мой мальчик за эти годы! Конечно, хорошо, что в приёмной семье над ним не издевались, но иногда, равнодушие — самое ужасное.

У меня перехватывает дыхание, как будто горло кто-то сжал своей железной рукой. Боже, сколько же дров я наломала!

— Прости меня, прости!

Я бухаюсь на колени перед сыном, как подкошенная, и хватаю его за руку. Мальчик испуганно замолкает и смотрит на меня с какой-то грустью. Он меня никогда не простит и не примет!

Ну, почему, я послушалась бабушку?

— Вы одна живёте?

Марат обводит глазами мою гостиную. Киваю.

— А мой отец? Он где?

Я, конечно, должна была продумать ответ на этот вопрос, но я не ожидала, что мальчик вот так объявится, как снег на голову.

— Твой папа женат. Не на мне. У него другая семья.

— Понятно. Значит, я просто вам обоим был не нужен.

Марат слегка прищуривает свои серые глаза, и я сглатываю слюну. Как бы не разреветься? Дышать становится трудно — нос снова распухает из-за отёка слизистой.

Поднимаюсь с колен, и держу сына за прохладную ладонь. Боюсь, что он сейчас развернётся и уйдёт. И я потеряю его навсегда.

— Твой папа не знает, что ты вообще существуешь. Я ему не сказала, что беременна. Не надо на него думать плохо, он не в курсе.

Глаза мальчика расширяются, и в них загорается огонёк надежды. Кажется, я всё сделала правильно — не дала мальчишке разочароваться в отце. Пусть хоть один из нас будет для него безвинным. Значит, есть шанс, что и меня со временем он простит и примет.

— Как зовут моего отца?

— Павел. Ты очень на него похож.

— Скажите, его полное имя и фамилию. Я хочу его найти. Может быть, он будет рад, что у него есть сын. И тогда я буду с ним жить!

Я закусываю губу. Знакомить Марата с Пашкой не входило в мои планы. Тем более, таким образом.

Но, мальчик, похоже, твёрдо намерен найти своего кровного родственника. И, если я ему ничего не скажу, он просто уйдёт. Я ему абсолютно не нужна. А вот информация о том, что отец его не предавал и вообще не слышал о сыне ничего, порадовала Марата.

Ну, и что теперь делать?

Раздаётся звонок в дверь. Я выдыхаю — приехавший курьер ненадолго спасает меня от неудобного вопроса. Но, надежд, что сын откажется от поисков родного отца, практически нет.

— Пойдём чай пить с пиццей. И поговорим обо всём спокойно. Сегодня же Рождество. Я так мечтала быть с тобой рядом в эту ночь.

Мальчик пожимает плечами, и спокойно отправляется за мной на кухню. Усевшись друг напротив друга, я раскрываю коробку с ароматной пиццей, и наливаю сыну чай в большую кружку.

Надо сказать, что усталость бетонной стеной навалилась на меня, и я понимаю, что простуда снова даёт о себе знать — глаза просто слипаются, а в голове начинает шуметь.

— Марат, я очень перед тобой виновата, я знаю. И я не буду тебе говорить, что так сложились обстоятельства — у меня нет оправдания. И ты вправе так ко мне относиться сейчас. Но поверь, я очень хочу всё исправить.

Мальчик с жаром накидывается на нехитрое угощение, и я ощущаю острый укол совести — какая же я мать? Кормлю сына лепёшкой неизвестного происхождения.

Не так должна была состояться наша встреча, совсем не так. Марат должен был войти в квартиру, где его всегда ждут — наряженную к празднику, с кучей вкусностей на столе, и с многочисленными подарками под ёлкой. Но, у меня нет ничего из этого — даже ёлки. Я не наряжаю её уже три года — с тех пор, как умерла бабушка тридцатого декабря.

Но, ничего не поделаешь, наверное, я на самом деле, никудышная мать. Как сказала приснившаяся мне Алевтина Петровна — кукушка….

Но я всё исправлю!

Сын молча ест, ничего мне не говорит на мою пламенную речь. Решив взять быка за рога, я начинаю изливать мальчику душу.

— Я искала тебя восемь лет! Я горячо молилась, чтобы однажды обрести тебя, обнять, объяснить тебе всё! Я знаю, что мне нет прощения, но, если ты захочешь, я тебе всё расскажу.

— Мне не интересно.

Понуро киваю. Ну да, мой сын — как недоверчивый волчонок. И он даже не хочет ничего знать! Как же мне с ним подружиться?

По телу начинают бегать мурашки, а нос снова закладывает. Да, похоже, действие волшебного порошка заканчивается.

— Так что? Вы мне скажете, где мой отец?

Марат с вызовом смотрит на меня, упрямо вздёрнув подбородок, совсем как папа. Левая бровь слегка подрагивает — значит, сын очень нервничает сейчас.

— Я не знаю. Он уехал из Столицы.

Не знаю, почему я придумала это, но язык уже сболтнул — дальше отступать некуда. Что ж, придётся держаться этой версии событий.

Мальчик опускает глаза в стол и принимается крутить пальцем по ободку чашки. При виде этого жеста, у меня темнеет в глазах — точь-в-точь так же делала моя покойная бабушка, когда о чём-то задумывалась. Неужели, передаются по наследству не только черты лица, характера, но и жесты?

— Где ты это всё время жил? У Саши Боголюбова?

— Да, у него мама очень хорошая, добрая. Она даже думала, чтобы меня усыновить.

От этих слов у меня внутри всё похолодело. Ну, уж нет! Я никому не отдам своего сына!

— Но ей не разрешат — Сашкин папа умер в том году, а одиноким не разрешают усыновлять ребёнка.

Хм. А я-то ведь тоже одинока. Или, если Марат — мой сын, на меня это правило не распространяется? Нужно будет обязательно поговорить об этом с Илларионовым по его возвращению.

— Оставайся у меня. Это и твой дом тоже.

Эту фразу я произношу с дрожью в голосе. Чёрт побери, как я боюсь услышать ответ мальчика! А что, если он сейчас откажется? Отвергнет меня? Скажет что-то грубое и обидное?

Да я и сама понимаю, что заслужила к себе такое отношение…

— Хорошо. Спасибо.

Сердце отчаянно забилось, и я не поверила своим ушам — это правда, или мне показалось из-за болезни?

— Во сколько ты ложишься спать? Я хочу всё-всё о тебе узнать.

Мальчик пожимает плечами:

— Часов в одиннадцать. Да мне всё равно, я люблю рано вставать.

Улыбаюсь. Отлично, вроде, разговор вошёл в нужное русло.

— А что ты любишь кушать? Ты мне скажи, я завтра приготовлю.

— Вы же болеете.

Морщусь, и хватаю сына за прохладную ладонь:

— Ради Бога, не называй меня на «вы». Я твоя мама. Если не можешь сказать мне мама, говори Настя. Только на «ты», пожалуйста.

— Замётано.

Выдыхаю. Опять этот молодёжный сленг. Ну, ладно. Потом поднатаскаю сына по русскому языку и литературе. Главное сейчас — без нравоучений, подружиться с Маратом.

Мы перемещаемся в гостиную, к телевизору. На экране — новогодняя комедия Эльдара Рязанова «Ирония судьбы, или С лёгким паром»! Мальчик морщится при виде Жени Лукашина, и заявляет:

— Не люблю этот фильм! Какая-то муть.

— Почему? Это культовая комедия. Твоя прабабушка её обожала.

Марат поджимает губы, и тычет пальцем в экран:

— Лукашин — алкоголик и мямля. Надя эта — вообще шалава. С женатым всю жизнь встречалась, а потом бросила нормального мужика ради какого-то незнакомого алкаша.

Улыбаюсь. Ну, что сказать? У нас — абсолютно разное мировоззрение. Я всю жизнь смотрю эту комедию, как сказку, с добрым и счастливым концом. И никогда не думала её разобрать по косточкам, как мой сын.

— Давай переключим. Иду на примирение, и отправляюсь на кухню, заварить себе очередной пакетик с волшебным лечебным порошком. Сейчас выпью кружку этого лимонного напитка, и приду в себя. А то, сейчас отчётливо ощущаю, как температура тела ползёт вверх.

Завариваю порошок, и возвращаюсь в гостиную, аккуратно ступая, чтобы не разлить живительный напиток. Марат, свернувшись клубочком, сопит на продавленном диване, положив под голову небольшую подушечку.

Смотрю на мальчика с умилением. Господи, как хорошо, что в Рождественскую ночь сын всё-таки решил остаться со мной. Даст Бог, мы сможем наладить наши отношения, и мальчик однажды назовёт меня «мама».

Ставлю чашку на журнальный столик, и сажусь рядом с сыном на диван. Вот он, совсем рядом. Такой родной и, в то же время, такой чужой.

Нагибаюсь и целую мальчика в прохладную щёку. Она у него, видно, отморожена — шершавая на ощупь и слегка красноватая. А родимое пятно у правого уха — очень милое, вытянутой формы, совсем его не портит. Ощутив прилив материнской любви, я утыкаюсь носом в свитер ребёнка и вдыхаю его запах.

Как прекрасно!

Слёзы катятся у меня из глаз, но я не замечаю этого. Я в Рождественскую ночь, рядом со своим сыном — что может быть чудеснее? Разве, не об этом я мечтала?

Устраиваюсь возле дивана. Сейчас принесу сюда подушку и одеяло. Буду спать на полу, рядом с сыном. А то вдруг, он проснётся, и решит уйти, пока я сплю? Нет, я не могу этого допустить.

Несмотря на простуду, я устраиваюсь на холодном, жёстком полу, и сворачиваюсь калачиком, чтобы побыстрее согреться. Вот так. Никто в мире не отберёт теперь у меня Марата. Я буду драться за его любовь и приложу все силы, чтобы больше никто и никогда, не назвал меня кукушкой!