Там, где мы настоящие

1

Мэйв, апрель, 2023

От Майами до этой деревни, название которой я до сих пор не могу выговорить, примерно восемь тысяч километров.

В последний раз я была здесь в шесть лет – с короткой стрижкой до ушей и твердой уверенностью в том, что я счастливый ребенок. Теперь я гляжу в окно на заснеженные улицы и меня бесит, что я совершенно ничего не помню. Всего пять вечера, а темно словно глубокой ночью. В деревне беда с освещением: фонари стоят в лучшем случае через каждые триста метров. Когда мы въезжаем в лес, дорогу освещают только фары такси.

С нервной дрожью в ноге я проверяю адрес, записанный в заметках телефона: 614 2501. Саркола, Пирканмаа.

Звучит как скороговорка. Или заклинание. Но нет.

Это деревня моей мамы.

Когда-то она была и моей. Я не отрекаюсь от своих корней, просто не помню их. Я не вижу здесь ничего родного – ни в этих высоких деревьях, обрамляющих дорогу, ни в деревянных домах с красными стенами и серыми крышами, которые мы только что проехали. Мне бы хотелось увидеть старые фотографии мамы, но у отца не осталось от нее никаких памятных вещей – и у меня тоже. Я приехала сюда вслепую. Даже в интернете удалось найти немногое – только то, что это маленькая деревня с населением в шесть сотен человек, где нет даже супермаркета. Несомненно, это последнее место на земле, куда захотел бы поехать нормальный человек в здравом уме.

А я, чтобы добраться сюда, потратила большую часть своих накоплений. Я уже сбилась со счета, сколько часов провела в пути. Согласно информации в билетах, дорога заняла тридцать шесть часов – вместе с пересадками, перелетами и поездками на автобусах. Я спала в аэропортах, прошла шесть проверок безопасности и полностью утратила ощущение времени. Когда я уезжала, в Майами было светло, а теперь уже стемнело, но я не знаю, какой сегодня день недели – пятница, суббота или воскресенье. Обратного билета у меня нет. Могу представить, что сказал бы Майк, увидев меня в таком положении.

«Даже для тебя это слишком».

Я отгоняю эти мысли прочь, пока они снова не начали меня мучить, как это было в последние тридцать шесть часов.

– Olemme täällä, neiti[1]. – Таксист смотрит на меня в зеркало заднего вида. Машина остановилась, и даже без знания языка ясно: мы наконец приехали.

Я вновь смотрю в окно. Там, в кромешной тьме, стоит старый дом моей семьи. Он пустует вот уже четырнадцать лет, с тех самых пор как мы уехали. Не знаю, чего я ждала от этой поездки. Возможно, надеялась, что смогу просто войти, открыв дверь ключом, который бережно храню в ящике стола, – одно из немногочисленных воспоминаний о маме. Что вернусь в дом, где прошли мои первые годы жизни, – и все вдруг станет как прежде. Что я наконец почувствую родной уют. Что смогу попрощаться с этим гнетущим одиночеством, которое столько лет подтачивает меня изнутри.

Я могу быть не только импульсивной, но и слишком наивной.

Заметив, что я не реагирую, таксист хмурится. Мне пора открыть дверь и выйти из машины. Но я продолжаю сидеть на месте.

– Вы не знаете, где тут поблизости хостел? – спрашиваю я, старательно скрывая дрожь в голосе. Руки трясутся так, что приходится прятать их под колени. Надо смотреть на вещи трезво: в этом доме нельзя оставаться на ночь. Он стоит в лесу, пустует много лет – наверняка там нет ни воды, ни электричества, ни отопления. Сейчас я не смогу со всем этим разобраться. – Хостел, – повторяю я, видя на его лице замешательство. – Отель. Чтобы переночевать.

Он понимает, его взгляд оживляется. Кивнув, он снова трогается с места. Я откидываюсь на спинку сиденья, облегченно вздохнув. Может, он и не осознал всей сложности ситуации, но, по крайней мере, знает, что я хочу убраться из этого леса. Честно говоря, он даже немного успокоился. Может быть, его тревожила мысль оставить меня здесь одну – вдруг на меня набросится медведь, и это событие навсегда останется пятном на его совести.

Через несколько минут такси останавливается перед большим домом, где на крыльце горит свет, и тут я понимаю, что: а) таксист что-то говорил, но я не поняла; и б) он, похоже, воспользовался моим незнанием курса евро и взял больше денег, чем следует. Я решаю не зацикливаться на этом – в конце концов, он мог бросить меня одну в лесу. Да и как я предъявила бы ему претензии? Пожалуй, первым делом куплю себе словарь. И нормальные ботинки. Эти явно не для снега: от холода я уже давно не чувствую ног. Должно быть, за окном минус двадцать пять, в Майами такая температура немыслима. Сколько бы слоев одежды я ни надела, дрожь не проходит.

Интересно, не из-за озера ли такая влажность вокруг. Проклятое озеро. Я его уже ненавижу, хотя и не видела еще.

Что, ради всего святого, я здесь делаю?

«Сумасшедшая. Ты сумасшедшая».

«Ты должна быть дома. Со мной».

«У нас было будущее. У нас была жизнь».

Я вхожу в хостел.

Первое, что бросается в глаза, – у здания две двери. Внешняя ведет в крохотное помещение с решетчатым полом, где можно стряхнуть снег с ботинок, прежде чем открыть следующую. Второе, что поражает, – это тепло. Отопление работает на полную мощность. Пол устлан серой ковровой дорожкой, стены обшиты деревом, мебель выполнена в деревенском стиле. Я вхожу внутрь, волоча за собой чемодан, с рюкзаком на плече. У стойки регистрации звоню в колокольчик, не снимая перчаток. Заметив на ковре следы от своих ботинок, чувствую укол вины. Возможно, стоило разуться.

Надеюсь, здесь найдется свободный номер.

Как же правильно поздороваться? «Доброе утро»? «Добрый вечер»? «Доброй ночи»? Сейчас всего пять вечера.

– Здравствуйте, – наконец решаюсь я. Изо всех сил стараюсь натянуть улыбку, когда из-за двери у стойки появляется мужчина лет пятидесяти. Коротко стриженный, в рубашке в клетку, с длинной бородой. – Я… – Откашливаюсь. – Не могли бы вы подсказать, есть ли у вас…

– Свободные номера? Конечно.

«Слава богу. Наконец-то нашелся кто-то, кто говорит по-английски».

Прежде чем повернуться к компьютеру и начать что-то печатать, он окидывает меня беглым взглядом. Видимо, достойного впечатления я не произвожу: укутанная в одежду с ног до головы, с рюкзаком и чемоданом, я, должно быть, напоминаю потерянного щенка.

– Мне нужно остановиться на несколько дней, – добавляю я. – Готова заплатить сколько нужно наличными. – Не хотелось бы, чтобы отец отследил мои покупки по кредитной карте.

Мгновение он хмурится, но после короткой паузы спрашивает:

– Вы из Америки?

– Из Майами. – Я стараюсь перевести разговор на него, чтобы избежать лишних вопросов: – Вы тоже не местный, я права? У вас очень выраженный британский акцент.

– Я родом из Манчестера, Англия. Уже много лет живу здесь с женой и детьми.

Манчестер. Я была там несколько раз, когда сопровождала Майка по рабочим делам. Уже собираюсь сказать об этом, но вовремя останавливаюсь. Если я действительно хочу оставить ту жизнь в прошлом, нужно прекратить о ней говорить.

– Здорово, что здесь нашелся кто-то, кто говорит по-английски, – произношу я вместо этого.

Его смех меня немного удивляет.

– Скажи это моим детям, особенно близнецам. Им изучение языка дается с трудом. – Из дома доносится женский голос. Мужчина отвечает что-то непонятное и снова поворачивается ко мне. – Это моя жена, – с улыбкой объясняет он.

Через несколько секунд она выходит, держа на руках ребенка. У обоих светлая кожа, раскосые глаза и белые, почти как снег, волосы. Она обменивается несколькими словами с мужем.

– Ханна спрашивает, что привело тебя сюда, – говорит он.

– А она разве не?..

– А, нет. Она говорит по-английски. Просто старается не делать этого при Нико.

– Хотим приучить его к двум языкам в доме, – шепчет она мне, устало улыбаясь. Я невольно восхищаюсь силой ее рук: мальчик явно уже не малыш. На вид ему лет пять-шесть. Он точно весит целую тонну.

– Мне нужно где-то переночевать. – Видимо, они ждут более развернутого ответа, но в подробности я вдаваться не собираюсь. – Я думала, здесь хостел.

– Когда в округе появляются приезжие – да, – отвечает мужчина. – Но это бывает нечасто, так что обычно это просто дом.

– У нас рядом есть небольшой продуктовый магазин, – добавляет Ханна, по-прежнему не повышая голос.

– Это ведь маленькая деревня, да? – спрашиваю я.

– Очень маленькая.

– Наверное, в этом и есть ее очарование.

Эти слова вызывают у нее улыбку.

– Да. У меня была подруга, которая любила так говорить. – Она поворачивается к мужу. – Комнаты не готовы. Можешь дать ей домик, где жил последний постоялец. Он очень уютный, – уверяет она меня. – Тебе понравится.

– Спасибо. – Мне важно только одно: кровать и тишина, чтобы можно было спать.

Мужчина снова принимается за клавиатуру.

– Мне нужны твои данные для регистрации, эм…

– Мэйв, – представляюсь я. – Мэйв Фрейзер.

Лицо Ханны застывает.

Они обмениваются удивленными взглядами и сосредоточенно смотрят на меня. В комнате воцаряется абсолютная тишина. Они словно видят меня впервые.

– Ты так на нее похожа, – шепчет Ханна. – Не понимаю, как я раньше этого не заметила.

Мое сердце екает.

Я знаю, о ком она говорит.

– Вы знали мою маму?

Женщина открывает рот, но тут же его закрывает, не находя слов. В этот момент ребенок начинает капризничать у нее на руках. Я слышу в ушах биение пульса. Мне хочется заставить Ханну ответить, расспросить ее о маме, узнать все истории, которые та никогда мне не рассказывала. Но тут вмешивается ее муж, кладет руку ей на плечо и слегка сжимает.

– Мэйв только что прилетела из Майами. Она, должно быть, устала с дороги. Давай дадим ей обустроиться. И выспаться. Мы можем поговорить утром. – Женщина кивает, все еще не выйдя из оцепенения. Он провожает ее внутрь дома и, вернувшись, снова садится за компьютер. – Мне нужны твои остальные данные, Мэйв. Не волнуйся, это недолго.

Следующее, что я помню, – как на автомате диктую свои данные: Мэйв Фрейзер, двадцать лет, проживаю в Соединенных Штатах, мой номер паспорта… Наверное, в этот момент я бы больше и не смогла о себе рассказать. Джон – он сказал, что его так зовут, – предложил донести мой чемодан до комнаты. Мы выходим из хостела, и я тут же начинаю скучать по отоплению. К счастью, домик недалеко; дверь находится в двух минутах ходьбы, справа от главного дома, напротив озера.

Меня успокаивает, что он примыкает к основному зданию: значит, есть надежда на отопление.

– Раньше мы использовали его как кладовку, – рассказывает Джон, возясь с замком. – Несколько месяцев назад моя жена настояла на том, чтобы сделать здесь ремонт, и теперь это одно из наших лучших мест для проживания. У тебя будет больше личного пространства.

Когда Джон зажигает свет, я убеждаюсь, что Ханна отлично поработала над оформлением. Пол и стены обшиты деревом, мебель простая, в деревенском стиле: двуспальная кровать, круглый ковер, комод, диван и дверь, ведущая, вероятно, в ванную. Пока Джон разжигает камин, я тру руки, пытаясь согреться. Здесь довольно холодно.

– Как вы познакомились с моей мамой? – я не могу удержаться от вопроса, наблюдая, как он укладывает дрова.

– Мы были хорошими друзьями, – со вздохом объясняет он. – На самом деле ты часто бывала у нас. Думаю, ты этого не помнишь. Когда вы уехали, ты была совсем крохой.

Что-то сжимается в груди. Это правда. Я не помню.

Но эти люди знали мою маму.

Она была здесь.

Может быть, стояла в этой самой комнате.

Пламя вспыхивает, когда Джону наконец удается разжечь огонь. Отряхивая руки, он встает.

– Убедись, что огонь продолжит гореть. Я надеялся, что отопление работает, но, учитывая, как здесь холодно, нам не повезло. Я проверю его утром. Думаю, пора дать тебе отдохнуть. Если захочешь поужинать, могу попросить свою дочку Сиенну принести тебе чего-нибудь. Или Луку с Коннором, но они, пожалуй, могут тебя нечаянно отравить, – шутит он.

Лучше бы он не был таким добрым ко мне. Моя броня дает трещину, и вся тяжесть поездки обрушивается разом: холод, усталость, одиночество, неуверенность. Я даже не знаю, что буду делать завтра. Не знаю, как сказать отцу, что больше не вернусь домой. И не знаю, как продержаться еще секунду, чтобы не разрыдаться.

– Я не уверена, долго ли смогу оплачивать проживание, – искренне признаюсь я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – У меня нет… нет другого места, куда я могла бы пойти. На телефоне нет связи, деньги только наличными, и мамин дом…

– Мэйв, – его голос звучит твердо и спокойно, как у отца, привыкшего утихомиривать маленьких детей, – уверен, ты собираешься задержаться здесь надолго.

Эти слова приводят меня в чувство. Силой заставляю себя не опускать руки. Я не проронила ни слезинки, когда садилась в самолет. И сейчас не собираюсь.

– Я не вернусь в Майами. – Если в чем-то я и уверена, так именно в этом. Мне неизвестно, где мое место в мире, но точно не там.

– Тогда нам явно будет о чем поговорить. Обсудим это утром. А сейчас тебе нужно немного отдохнуть.

– Я обещаю заплатить, сколько смогу.

Он мотает головой, направляясь к двери.

– Добро пожаловать в Финляндию, Мэйв, – произносит он, открывая дверь. – Теперь ты дома.

В мою первую ночь в Финляндии мне снятся Майк, папа и Бренна, неработающий телефон и на бешеной скорости пролетающий над лесом самолет.

Меня будит чье-то мурлыканье.

И что-то мягкое и пушистое, трущееся о мою щеку. Я резко открываю глаза и вскрикиваю от ужаса.

– Чертова зверюга! Пошел вон отсюда!

Я вскакиваю. Животное отпрыгивает назад и выгибает спину в оборонительной позе. Это черный кот с зелеными глазами, и выглядит он довольно рассерженным. Как, черт возьми, он сюда забрался? Вчера я точно закрывала окна.

– Ты меня напугал, – упрекаю я его, переводя дыхание.

В ответ раздается фырканье.

Я оглядываю спальню, и вся тяжесть последних дней снова наваливается на мои плечи. На секунду я забыла, где нахожусь: в крошечной деревушке в Финляндии, в восьми тысячах километров от дома, вдали от отца и его новой семьи. Вдали от всей моей жизни. Вдали от Майка.

Кот мяукает.

– Ты здесь не останешься, – предупреждаю я.

По крайней мере, теперь у меня есть цель – выдворить это чертово создание из моей чертовой комнаты – и благодаря этому, кажется, я окончательно не раскисну.

Он невозмутимо смотрит на меня уже с прикроватной тумбочки. Уселся прямо рядом с моим телефоном. Видимо, рассчитывает, что я потянусь за ним, – чтобы сразу цапнуть за руку. У меня никогда не было домашних животных, но о кошках я знаю точно: они любопытные, равнодушные и коварные. Именно поэтому они мне никогда не нравились. Особенно ненавижу их сейчас, когда думаю, что, если спросить Майка о моей нынешней репутации, он бы, наверное, описал меня теми же словами.

«Любопытная, равнодушная и коварная».

«Как ты могла уйти? Как ты могла бросить меня здесь?»

В дверь стучат.

Я осторожно выбираюсь из постели, не теряя из виду нежданного гостя, на случай если он вдруг решит накинуться. Даже через два слоя носков я чувствую, насколько холодный пол. Чтобы выглядеть более или менее прилично, я снимаю пижамные штаны, оставив только термолосины. Ночью я не послушалась совета Джона и погасила огонь перед сном, хотя к тому времени домик еще не успел прогреться, – мне было страшно спать с горящим камином. Конечно, тело не привыкло к таким температурам, поэтому пришлось импровизировать. Я не могла сомкнуть глаз, пока не надела на себя почти всю одежду из чемодана.

Понятия не имею, сколько я спала. Подхожу к двери.

– В моей комнате кот, – жалуюсь я, как только открываю дверь.

– На самом деле это ты в его комнате.

Это не голос Джона.

Я поднимаю глаза. Сегодня на улице светло, не то что вчера, и я вижу все вокруг. Зимний пейзаж Финляндии завораживает. И именно он должен был захватить все мое внимание. Дикая растительность, земля, покрытая снегом, замерзшее озеро, ветер, раскачивающий ветви деревьев, оранжевое небо, солнце, прячущееся за горизонтом.

Но я не могу оторвать взгляд от парня передо мной. Он облокотился на перила крыльца, засунув руки в карманы куртки. Глаза у него зеленые с карим отливом, а волосы длинные и лохматые – каштановые, волнистые, но не кудрявые. В нем есть что-то такое, что заставляет мое сердце биться чаще, и я изо всех сил сжимаю дверную ручку. Не совсем понимаю, в чем дело, но предполагаю, что проведу значительную часть своего времени здесь, пытаясь это выяснить. Возможно, все дело во взгляде. Он смотрит на меня, как будто видит призрака. Тишина затягивается, и мгновения кажутся вечностью.

– Мы не встречались раньше? – Вопрос вырывается сам собой. Я вижу в этом парне кого-то до боли знакомого.

Что-то мелькает в его глазах – не могу понять, это удивление, грусть или разочарование. Впрочем, оно исчезает так быстро, что, когда он одаривает меня своей очаровательной улыбкой, я думаю, что мне просто показалось.

– Добро пожаловать в реальный мир, Спящая красавица. Я уж думал, ты никогда не проснешься. – Я улавливаю некоторое напряжение в его плечах под теплой коричневой курткой. В остальном он выглядит таким спокойным, что если не наблюдать за ним пристально (как это делаю я), то и не заметишь, что это лишь фасад. – Я Коннор Оксман, – представляется он, – один из сыновей Джона.

Несколько лет назад, в старшей школе, я узнала о феномене человеческого мозга под названием «летологика». Это слово происходит от греческого, где lethe означает «забвение», а logos – «слово». Знаете, бывает так, что память нас подводит и мы забываем, что намеревались сказать, хотя подсознательно понимаем, о чем идет речь. Обычно это касается конкретных вещей: названий книг, фильмов, мест или имен людей. Если бы мне пришлось описать Коннора одной фразой, я бы сказала так: он как воспоминание на кончике языка, которое никак не можешь ухватить, сколько ни пытаешься.

Интересно, испытывает ли он то же самое по отношению ко мне. Скорее всего, нет и я просто брежу. Возможно, всему виной усталость, смена часовых поясов или еще что-то в этом роде.

– Сколько я спала? – немного смущенно спрашиваю я, потому что у меня болит голова и восприятие времени еще не наладилось. Да и темнеет тут так рано, что полагаться на ощущения не стоит.

– Почти целый день. Но я уверен, что это меньше, чем тебе необходимо. – Он бросает на меня оценивающий взгляд. Я вопросительно поднимаю брови, и он добавляет: – Почему у тебя такой вид, как будто ты вернулась из снежной экспедиции?

– Замерзла. – Сейчас я жалею, что не глянула в зеркало, прежде чем открыть дверь, но я не хочу показывать, что нервничаю из-за этого.

– Я думал, отец оставил тебе горящий камин.

– Я потушила его перед сном. Не хотелось сгореть заживо.

– Ты предпочла бы замерзнуть насмерть. Я тебя понял.

– У меня есть пледы. И одежда. – Зачем я вообще оправдываюсь? – Можешь забрать своего кота из моей комнаты, пожалуйста?

Услышав меня, Конрад цокает языком, и я напрягаюсь, когда он идет в мою сторону. Наклоняется, чтобы оглядеть комнату. Внезапно он оказывается так близко, что я инстинктивно задерживаю дыхание. Сжимаю дверную ручку до боли в пальцах.

– Его зовут Онни. По-фински это означает «удача». И у него свободолюбивая натура. – Конрад быстро отступает, но я все еще напряжена. – На самом деле удивительно, что он тебя не выгнал.

Отлично.

Я фыркаю, разворачиваюсь на пятках и возвращаюсь внутрь. Воспользовавшись тем, что дверь осталась открытой, Коннор заходит следом без приглашения – что меня почему-то совершенно не удивляет. Едва увидев его, кот мяукает, спрыгивает на пол и тут же начинает тереться о ногу. Хозяин нагибается, чтобы его погладить.

– Черный кот по имени Удача? – Я только сейчас осознаю это и останавливаюсь. Присаживаюсь на колени перед чемоданом, чтобы найти, что надеть.

– Мне показалось это забавным, – отвечает Коннор у меня за спиной.

– Он всегда пристает к туристам?

– Только к тем, кто ему нравится.

– Кажется, он пытался меня убить.

– Сомневаюсь. Если бы хотел, то убил бы.

– Знаешь, меня это ничуть не успокаивает.

Краем глаза я замечаю, что он наблюдает за мной, и мое сердце начинает биться чаще.

– Что ты делаешь?

– Ищу теплую одежду. На улице жуткий холод.

– Мой дом в десяти метрах отсюда.

– Значит, это будут десять метров настоящего ужаса. – Я продолжаю рыться в чемодане, вытаскивая еще пару носков и один из самых теплых свитеров. – Джон послал тебя за мной? – нарушаю тишину.

– Вроде того. Родители хотят, чтобы ты поужинала с нами. Наверное, собираются познакомить тебя с моими братьями и сестрой.

– Вас много?

– По мне, даже слишком. Могу подарить тебе кого-то одного, если хочешь.

Поскольку под толстовкой у меня термофутболка, я без стеснения снимаю ее, чтобы надеть свитер. Коннор уже не обращает на меня внимания: он снова наклонился погладить кота, который не перестает мурлыкать.

– Ты старший?

– Нет, Сиенна старшая. Мы с Лукой средние. Мы близнецы. Ты нас легко различишь. Я – красавчик. А он – вечно ворчит. – Он распрямляется, и в ту же секунду кот выскакивает из домика в неизвестном направлении. – Нико самый младший. Лука зовет его монстриком, но он не настолько плох. Мог быть и хуже. Я вот был намного хуже.

Если мысль о том, чтобы проводить больше времени с Ханной и Джоном уже вызывала у меня головокружение, то теперь, узнав, что семья такая большая, это чувство только усилилось. Однако я не собираюсь отступать. Я сделаю это. Ради мамы.

– Для меня ведь найдется место за столом?

– За столом? Конечно нет. Ты в Финляндии. Здесь гости едят на полу.

– Очень смешно.

– Можешь сесть рядом с котом.

– Мне не нравится эта зверюга.

– Ты приехала сюда издеваться над нашими традициями и оскорблять наших питомцев?

Я замечаю, как трудно ему сдержать улыбку. Решив не обращать внимания, я продолжаю одеваться. Натягиваю пальто и джинсы и нерешительно берусь за ботинки.

– Вы разуваетесь перед тем, как войти в дом?

Я поднимаю взгляд, и наши глаза встречаются. Что-то меняется в его выражении лица, будто мой вопрос почему-то показался ему очень важным.

– Тебе понадобится более подходящая обувь для холодов, но да. Надень хорошие носки. – Он снова засовывает руки в карманы. И я опять замечаю легкое напряжение в его плечах, когда он поворачивается к выходу. – Приятно знать, что хотя бы что-то ты не забыла.

2

Мэйв

В апрельских сумерках, когда на улице температура опустилась на несколько градусов ниже нуля, в доме Джона и Ханны тепло и пахнет свежим хлебом, маслом и ухой.

Я следую за Коннором от маленького пристроенного домика, где остановилась, к их дому. Хотя на сборы у меня уходит немного времени – обуть ботинки, надеть куртку и шапку (пока я не отказалась ни от одного предмета одежды, несмотря на его настоятельные уговоры), – к нашему выходу солнце уже скрылось. В озере все еще отражаются оранжевые оттенки неба, а вдалеке, в лесу, ветерок раскачивает ветки деревьев. Коннор всю дорогу идет позади. Вплоть до самого дома я не могу отделаться от чувства, что он смотрит, и, только когда мы подходим к двери, он обходит меня, чтобы открыть замок.

– Это для снега? – спрашиваю я, когда мы заходим в крохотный вестибюль с решеткой на полу, которая привлекла мое внимание вчера. Коннор кивает, отряхивая ботинки.

– Тут снег идет большую часть года. Двойная дверь – от холода, чтобы сохранить тепло. Снимай обувь. И куртку, и шапку, и все остальное. Я уже говорил, что здесь ты упреешь от жары.

Действительно, отопление работает на полную – я замечаю это сразу, как только вхожу, но при такой стуже на улице идея сбросить верхнюю одежду вызывает у меня недоверие. Коннор даже не дает мне возможности возразить. Он снимает ботинки и куртку и направляется к стойке, оставшись в одной футболке.

Я тороплюсь сделать то, что он сказал, и следую за ним, чтобы он не оставил меня позади.

– Что тут написано? – я указываю на табличку на стене. На ней выведено что-то по-фински.

– «Жемчужина». Это название хостела. – Если его и раздражает, что я не перестаю задавать вопросы, он этого никак не показывает. – Туристов приезжает немного, поэтому большую часть времени мы занимаемся магазином. Обеспечиваем деревню основными продуктами. Если кому-то нужно что-то более… особенное, приходится ехать в город. Он в двадцати километрах отсюда.

Мы проходим через дверь за стойкой в жилую часть дома – уютную гостиную с камином и парой диванов. Из комнаты в глубине, где, предполагаю, находится столовая, доносится шум.

– А как называется город?

– Нокиа.

«О, а у меня такой телефон был».

– Твои родители всегда этим занимались?

– «Жемчужиной»? Да. Это семейный бизнес. Раньше он принадлежал моим бабушке и дедушке, потом его унаследовала мать, а теперь им управляем мы. – Мы останавливаемся перед закрытой дверью. – Готова?

Он открывает ее прежде, чем я успеваю сказать «нет».

В столовой пять человек. Трое – блондины со светлой кожей: Ханна, парень (ровесник Коннора) и маленький мальчик; остальные двое – шатены: Джон и девушка лет на десять старше меня, и оба они сильно похожи на Коннора. В комнате царит оживление; пока Джон и Ханна заканчивают готовить еду, их дети накрывают на стол. Вся мебель выполнена из дерева, а стены увешаны фотографиями. Для такой большой семьи здесь гораздо тише, чем я ожидала, и это удерживает меня от инстинктивного порыва отступить.

Ханна тут же замечает наше появление.

– Коннор! – восклицает она и говорит что-то по-фински, чего я, естественно, не понимаю.

Они обмениваются короткими фразами.

– Что она сказала? – тихо спрашиваю я у Коннора.

– Пожурила меня за то, что я пошел за тобой.

Я хмурюсь. А мне казалось, его как раз попросили это сделать.

– И что ты ей ответил?

– Я сказал, что хотел сделать твое пробуждение приятным. – На его губах играет озорная улыбка, хотя в глазах нет тепла. – К тому же не слишком вежливо оставлять тебя ужинать одной в домике после того, как ты пересекла полмира, чтобы сюда добраться.

– Мэйв, дорогая, как ты? Ты хорошо спала? – Ханна подходит к нам. При ее приближении Коннор исчезает, как будто боится, что его выпнут на улицу, прямо на мороз. – Надеюсь, тебе удалось отдохнуть. Джон сказал, что в домике сломалось отопление.

Она выглядит довольно расстроенной. Качаю головой, чтобы сбить градус напряжения. Забавно: мы совершенно незнакомы, и все же ее забота кажется такой успокаивающей.

– Я прекрасно спала. Спасибо, Ханна. – Я вижу, как Джон накрывает на стол, и у меня урчит в животе. Чувствую прилив стыда. Я ничего не ела почти сутки.

К счастью, Ханна тактично этого не замечает.

– Пойдем, я познакомлю тебя с моими детьми. Сиенна, Нико, Лука, идите поздороваться.

Я следую за ней к столу, где уже сидит девушка лет двадцать шести – двадцати семи. Ее каштановые волосы свободно лежат на плечах. Она встречает меня доброжелательной улыбкой.

– Мэйв! – радостно приветствует она меня. От такого энтузиазма я жду, что она кинется обниматься. Вместо этого девушка лишь протягивает руку. – Как здорово снова видеть тебя здесь. Я Сиенна. Помнишь меня? Сколько лет прошло.

Ощущаю горький привкус во рту. Она, должно быть, была подростком, когда я уехала. Понятно, почему она все это помнит. Хотелось бы, чтобы и я могла.

– Мы были подругами? – робко спрашиваю я.

– Типа того. Я иногда присматривала за тобой. Была кем-то вроде няньки.

– Надеюсь, я хорошо себя вела.

– О, по сравнению вон с ним у тебя был просто золотой характер, – шутит она, указывая на Коннора.

– Как дела, Мэйв? – приветствует меня Джон, ставя кастрюлю на стол.

– Это рыбный суп, – шепчет Сиенна.

– Садись, – предлагает Ханна. – Попросим ребят принести еще приборы и стул. Я не знала, что ты присоединишься к нам на ужин.

Хотя я понимаю, что в этом комментарии нет злого умысла, мне все равно становится не по себе. Я вторглась в их дом, похоже, без приглашения и собираюсь ужинать с их семьей. Уже слишком поздно отступать, поэтому я сажусь, как мне сказали. Чувствуя неловкость, складываю руки на коленях. Вокруг снова начинают говорить на финском.

Крохотный пальчик дотрагивается до моей ноги.

– Твои волосы кто-то поджарил. – Это Нико, малыш, которого Ханна укачивала вчера. У него большие голубые глаза, как у матери. Наверное, в округе он не видел никого с такими темными волосами.

– А из твоих кто-то весь цвет украл, – подхватываю шутку я, потому что он белый, как снег.

Малыш надувает губы и начинает плакать.

– С кем ты лучше управляешься – с детьми или кошками? – Коннор садится рядом. Теперь он даже не пытается скрыть улыбку.

– Сделай что-нибудь, чтобы он перестал, – умоляю в отчаянии.

Он принимает серьезный вид и говорит что-то Нико по-фински. Мальчик перестает плакать и смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

– Можно узнать, что ты ему сказал?

– Что, если он проронит еще хоть одну слезинку, ты заберешь его в темницу, – невозмутимо отвечает Коннор. Я расплываюсь в идиотской улыбке. – Передай, пожалуйста, масло.

Не отрывая от меня глаз, Нико стремительно отступает к дальнему концу стола.

Больше он не плачет.

Все еще пребывая в изумлении, я передаю Коннору масло; он берет кусок хлеба из корзинки и начинает намазывать его как ни в чем не бывало.

Сиенна тем временем не спускает с нас глаз.

– С каких это пор ты сидишь тут? – дразнит она Коннора.

Он пожимает плечами:

– С сегодняшнего дня.

– Интересный выбор.

– Сиенна, заткнись.

Она улыбается и отвечает ему что-то по-фински. Откусывая кусок пирога, Коннор показывает ей средний палец.

Интересно, была ли и наша семья такой, когда мы с мамой и папой жили здесь. Собирались ли мы все вместе за столом, расспрашивала ли мама о моих делах, помогала ли с уроками… Атмосфера в нашем доме на протяжении многих лет была такой… холодной, что мне трудно поверить, что когда-то могло быть иначе.

Между Сарколой и Майами семь часов разницы. Интересно, чем занимается мой отец? Он возглавляет одну из крупнейших технологических компаний в стране и, скорее всего, сейчас обедает в офисе, пока его секретарь Даррен напоминает ему о запланированных на день встречах. Потом он вернется в особняк и поужинает с Бренной, своей женой. Бренна тоже весьма успешна: работает в известном агентстве недвижимости, именно она нашла дом, в котором они с папой теперь живут. Честно говоря, мы не особо близки. Я никогда не воспринимала это место как свой дом.

Я не появлялась в том доме уже много лет. Когда я поступила в университет, перебралась в небольшой лофт в городе, потому что мне нужно было оттуда уехать. Год училась предпринимательскому делу – по просьбе отца, – пока не осознала, что это не мое, и не уехала в Портленд изучать аудиовизуальные коммуникации. По правде говоря, особых причин улетать на другой конец страны не было – просто хотелось сбежать подальше от прежней жизни. Наверное, где-то в глубине души я с самого начала понимала, что что-то идет не так. В Портленде я делила квартиру с девушкой по имени Лия. Я могла выбрать любую другую профессию. Никакой определенности в плане будущего у меня не было и нет. В середине семестра я поняла, что еще не так далеко ушла и не поздно все бросить. Именно Лия и ее парень отвезли меня в аэропорт.

И вот я здесь.

Надо бы написать Лие, поблагодарить. И сказать, что я в общем и целом в порядке. Уже несколько дней от меня ни слуху ни духу. Наверняка она волнуется. И готова поспорить, что ее бойфренд Логан сейчас жутко на меня злится из-за этого.

Никак не пойму, почему этот парень вечно не в духе.

Я достаю из кармана телефон. Ничего. Как и ожидалось, связи по-прежнему нет.

– Тебе нужна новая сим-карта. – Джон проходит мимо и ставит на стол дымящуюся кастрюлю. – Лука может привезти, когда в следующий раз поедет на склад за заказами.

– Это я что ли? – отзывается другой голос. Я поднимаю глаза и вижу перед собой того самого Луку.

Они с Коннором очень похожи. У обоих четко очерченная челюсть, курносый нос и широкие плечи, но если у Коннора каштановые волосы, как у отца, то у Луки они светлые с платиновым оттенком. И взгляд строже. Особенно это заметно, когда он смотрит на меня своими голубыми глазами.

– Вижу, ты вернулась, – замечает он. Его лицо остается бесстрастным. – Ты сильно изменилась.

– Так обычно и бывает, когда не видишь человека четырнадцать лет, милый. Люди меняются. – Ханна тоже садится за стол.

Коннор берет половник и сует мне в руку.

– Накладывай, – подбадривает он, словно зная, что без приглашения я не осмелилась бы. Затем обращается ко всем: – Я могу заняться сим-картой для Мэйв. Куплю, когда поеду в город. Кстати, ты знаешь, что можешь подключиться к вайфаю?

– Забей. Я сам разберусь. Мне все равно нужно на склад. Можешь поехать со мной, – неожиданно предлагает Лука. – Заедем в супермаркет, купишь все необходимое.

Коннор открывает рот, чтобы возразить, но я его опережаю:

– Мы можем сначала заскочить в одно место?

Лука хмурится:

– Куда ты хочешь?

– В дом моей мамы.

В столовой воцаряется тишина.

Ханна откашливается.

– Конечно. Лука тебя отвезет, – отвечает она, бросая быстрый взгляд на сына, который не спускает с меня глаз. – Коннор, Фредрике нужна помощь расчистить дорогу к ее дому от снега. Раз Лука будет занят, может, ты этим займешься?

На мгновение мне кажется, что он откажется. Но в итоге он кивает.

– Конечно. Я разберусь. – Затем поворачивается к брату: – Будь осторожен завтра на дороге. Говорят, сильный снегопад будет.

– Ты говоришь так, будто у меня совсем нет головы, – упрекает его Лука.

– У тебя ее действительно нет.

– И с каких пор тебя это волнует?

– Ты будешь в машине не один, – сухо напоминает Коннор. – Делай что хочешь со своей жизнью, но не подвергай риску чужие.

– Коннор, – одергивает его мать.

Даже у меня внутри все сжимается. Сиенна рядом устало вздыхает.

– Они как дети, – говорит она мне. – Нико и то взрослее ведет себя.

– Я уже умею считать до ста! – гордо заявляет тот, выпятив грудь. Потом замечает мой взгляд и, вспомнив слова Коннора, торопливо опускает глаза обратно на тарелку.

Повисшее в воздухе напряжение можно резать ножом. К счастью, длится оно недолго. Джон просит у меня половник, чтобы разлить суп, и братья, кажется, наконец успокаиваются. Мы принимаемся ужинать в тишине, которая нарушается только звоном столовых приборов. Я уже и забыла, какая она – финская кухня. К счастью, Джон неплохо готовит. Сиенна передает мне корзинку с хлебом.

– Получилось поддерживать огонь в камине? – интересуется Джон.

– Нужно проверить отопление в домике, – вмешивается Коннор. – Оно не работает.

Его отец вздыхает:

– Я проверял сегодня утром. Придется вызывать мастера. Сами мы тут мало что сможем сделать.

– Можем дать Мэйв другую комнату, – предлагает Ханна.

– Она может остаться в той, что рядом с нашей, – соглашается Сиенна. – Мы не позволим ей замерзнуть.

– Когда, говоришь, ты уезжаешь? – спрашивает Лука.

Теперь мне понятно, почему Коннор предупреждал, что тот вечно ворчит.

– Я пока не решила, – признаюсь я.

– Я не хочу, чтобы она спала рядом с моей комнатой, – капризничает Нико.

Краем глаза я вижу, как Коннор пытается спрятать улыбку.

– Ты согласишься спать в одной из комнат наверху? – спрашивает Ханна. – Сиенна, Джон и я будем совсем рядом.

– Мне любая подойдет, – улыбаюсь я. – Спасибо.

Ханна ловит взгляд мужа, тот в знак согласия кивает, после чего она добавляет:

– Я бы хотела поговорить с тобой наедине после ужина, если ты не против…

– Да, – быстро отвечаю я. – Конечно.

Остаток ужина мы проводим в непринужденной беседе. Я пытаюсь помочь убрать со стола в благодарность за угощение, но все наотрез отказываются. Мне удается унести только свою тарелку и тарелку Нико, который буквально вылетел из кресла, когда Онни зашел на кухню. Потом я следую за Ханной в комнату, которая, видимо, станет моей. Деревянная лестница скрипит под нашими ногами. Наверху обстановка такая же уютная, как и внизу. Везде семейные фотографии: на стенах и на мебели. Мне хватает одного взгляда – детские снимки Коннора и Луки, свадьба Джона и Ханны, – чтобы получить ответ на свой недавний вопрос.

Нет.

Моя семья никогда не была такой.

Ханна ведет меня в небольшую комнатку напротив лестницы. Войдя внутрь, я удивляюсь, не увидев кровати. Вскоре я понимаю, что это не спальня, а что-то вроде рабочего кабинета. Здесь несколько вешалок с одеждой и швейная машинка.

– Это моя маленькая мастерская, – объясняет Ханна. – Она здесь с тех пор, как я была ребенком, когда дом еще принадлежал моим родителям. Твоя мама обожала подниматься сюда со мной. Я шила ей платья на заказ для всех особых случаев.

– Ты портниха? – спрашиваю я с любопытством, рассеянно проводя рукой по развешанным платьям самых разных расцветок и тканей.

– Это скорее хобби. Теперь его приходится терпеть моим детям. Каждый год на Рождество я вяжу им по новому свитеру. – Она тихонько смеется. – Ну и Сиенне на свадьбу, конечно же. Она выходит замуж за адвоката из соседнего городка. Они много лет вместе. Он замечательный человек, вот увидишь. Уверена, скоро ты познакомишься с ним.

– Ханна… – Повернувшись к ней, я замечаю в ее лице какую-то грусть, словно она уже знает, о чем я собираюсь спросить. – Вы с моей мамой были подругами, ведь так?

– Очень близкими. С самого детства. – Она все еще улыбается, но я вижу боль в ее глазах. Ханна опускает взгляд, возможно пытаясь это скрыть. – Твоя мама обожала эту деревню. Я всегда думала, что мы будем жить здесь, по соседству, вместе, как и всегда. Но я встретила Джона, и тот влюбился в Финляндию, а она вышла замуж за твоего отца, у которого были другие стремления. Когда он сообщил нам, что ее положили в больницу, что у нее случился инфаркт… Я надеялась, что все обойдется и мы снова увидимся. Но все произошло так быстро, правда? Мы даже не успели на похороны. Я пыталась связаться с тобой, Мэйв. И с твоим отцом. Но так и не получила ответа. Не могу представить, как тяжело вам было потерять ее так внезапно…

– Мне жаль, что отец не ответил. – Я чувствую, как у меня перехватывает горло. Я не знаю, как Ханна пыталась со мной связаться, но если она отправляла сообщения, я их никогда не получала. – Он не очень… открытый человек. По крайней мере с тех пор.

– Каждый справляется с болью по-своему.

Возможно, она права. И все же мне было бы гораздо легче перестать обвинять отца, если бы его способ «справляться с болью» не заключался в том, чтобы запереть на замок все воспоминания о маме.

– Когда вы уезжали, я и подумать не могла, что вижу твою маму в последний раз, – признается Ханна. – Жизнь такая… непредсказуемая, правда? Нам кажется, что у нас впереди вечность, а потом происходит что-то непредвиденное и приходится прощаться… – Она замолкает, заметив, как я на нее смотрю, и качает головой. – Прости, милая. Мне не стоит говорить с тобой об этом.

– Нет, – быстро перебиваю я. – Я хочу, чтобы ты говорила со мной об этом.

«Я хочу перестать бояться разговоров о смерти».

«Я хочу говорить о маме».

«Я хочу знать, любила ли она меня».

«Мне нужно знать, любила ли она меня».

Ханна, должно быть, читает все эти вопросы на моем лице. Она улыбается грустной улыбкой:

– Я хочу, чтобы ты оставалась здесь столько, сколько тебе нужно. Это твой дом. А мы – твоя семья. Вторая семья. Какой была для меня твоя мама. Я бы хотела заботиться о тебе так же, как она позаботилась бы о каждом из моих детей в такой ситуации. Пообещай, что позволишь мне это сделать.

– Я не хочу никого обременять.

– Ты никого и не обременяешь, – уверяет она. – Здесь найдется место для тебя, если ты этого хочешь.

Как сказала Ханна, жизнь непредсказуема. А еще она полна любопытства, остроты и иронии. Несколько лет я мечтала услышать эти слова, и вот теперь, когда это произошло, я не знаю, что сказать. «Да, я хочу этого». «Мне нужно найти свое место». «Мне нужно знать, что я являюсь частью чего-то».

Но на другом конце света остается отец. И Майк.

Майк, Майк, Майк, Майк, Майк.

Боясь, что голос меня выдаст, я просто киваю. Этого достаточно.

– Она была хорошим человеком, правда? – осмеливаюсь спросить я, когда Ханна поворачивается, чтобы включить швейную машину. – Моя мама.

– Одним из лучших, кого я знала.

– Мне бы хотелось разузнать о ней побольше. Вот почему я хочу побывать в ее доме. Я была такой маленькой, когда она умерла, что ничего не помню, а отец никогда не рассказывал подробностей. Я подумала, что, может быть, здесь, где она жила, я смогу узнать о ней немного больше. Познакомиться с ней поближе.

Лицо Ханны озаряется пониманием. Я чувствую, как будто огромный груз спадает с моих плеч.

– Дом в хорошем состоянии. Я за ним присматривала.

– Правда?

– Твоя мама убила бы меня, если бы я позволила ее дому мечты исчезнуть под снегом, – с улыбкой шутит она. – У тебя есть ключ? Или нужен запасной?

– У меня есть ее ключ. – И я держу его в заднем кармане брюк. Сама не знаю, почему взяла его, когда сегодня Коннор пришел за мной. Думаю, я чувствую себя более уверенно и менее одиноко, когда он со мной.

– Я скажу Луке, пусть отвезет тебя завтра на рассвете, пока светло. Сможешь осмотреть и взять все что душа пожелает. Лука поможет. Он не такой брюзга, каким кажется сначала.

– Приятно это знать.

Ханна тихо смеется.

– Твое пребывание здесь пойдет им на пользу. Им обоим, но особенно Коннору. Ты, наверное, уже заметила, какой он обаятельный. – Она снова поворачивается к машинке и берет со стола лоскуты ткани. – Он был влюблен в тебя, когда вы были детьми. Настолько, что сегодня утром, когда я рассказала ему о твоем возвращении, он помчался к тебе первым.

На лицевой стороне снимка – двое близнецов (один со светлыми волосами, другой – с каштановыми) смотрят в камеру с виноватым видом. Руки перепачканы кремом и шоколадом, а на полу у ног – смятый именинный торт. Фотограф знала: как бы они ни настаивали, доверить им нести торт к столу – плохая идея.

На лицевой стороне снимка – годовалая малышка беззубо смеется и тянет ручку, пытаясь дотронуться до огонька свечи на импровизированном торте. Рядом темноволосый мальчик гордо выпячивает грудь. Это была его идея – заменить торт башней из шоколадных пончиков. Пусть не торт, но куда лучше, чем ничего. В следующем году обе семьи сделают то же самое – заменят девочке именинный торт башней из пончиков. Им казалось, в этом есть что-то особенное. И ей это очень нравилось.

Поэтому они повторят это и через год.

И еще через год.

И еще через год.

И еще через год.

Пока однажды, после маминой смерти, эта традиция не оборвется. Отец начнет покупать ей обычные торты, и все вернется на круги своя.

Эта традиция забудется, как и многие другие детали ее детства.

3

Мэйв

Никак не могу избавиться от кота.

Вечером Сиенна показывает мне мою новую комнату, где есть только кровать, шкаф, зеркало, стул, письменный стол и маленький телевизор, и, когда мы входим, этот несносный кот уже там. На мою просьбу его забрать Сиенна обещает попросить Коннора за ним прийти, но проходят часы, а Коннор все не появляется, так что в итоге я смиряюсь с мыслью, что нам придется сосуществовать. Остаток вечера я разбираю чемодан, не выпуская из виду незваного гостя, и пытаюсь найти себе занятие.

Когда я ложусь в постель, внизу все еще слышен шум. Одиночество в комнате кажется удушающим, но я накрываюсь одеялом и заставляю себя закрыть глаза. Они были так добры ко мне, и я уже достаточно докучала им за ужином – меньшее, что я могу сделать, это оставить их ненадолго в покое. Жаль, что кот не ушел с ними. Я видела его на шкафу, перед тем как выключила свет. Теперь он пропал, но я чувствую его взгляд отовсюду, будто он следит за мной в темноте. Проклятая зверюга. Не могу поверить, что приехала в Финляндию ради этого.

«А ради чего ты на самом деле сюда приехала?»

«Чтобы лучше узнать свою маму».

«Чтобы сбежать от прежней жизни».

«Чтобы обрести новую жизнь».

Протягиваю руку к телефону на прикроватной тумбочке.

Кот мяукает, когда свет экрана освещает комнату.

– Замолчи, – ворчу я. – Я буду включать телефон когда захочу.

Держа телефон над лицом, я захожу в настройки, чтобы подключиться к вайфаю. Джон дал мне пароль еще днем, и я не смогу вечно избегать этого момента. Где-то там есть люди, заслуживающие объяснений.

Только, похоже, сегодня я не смогу им их дать. Батарея разряжена.

– Да ты издеваешься.

Тяжело вздохнув, я включаю свет и встаю, чтобы достать зарядку из чемодана. Вернувшись к кровати, я бросаю взгляд на кота, который, похоже, все это время так и сидел на шкафу. Наклоняюсь к тумбочке, чтобы подключить провод, и тут же понимаю, что нужен переходник.

Отлично.

Я почти слышу, как Онни посмеивается про себя над моими провалами.

– Может быть, я найду способ подключить его к тебе, – предупреждаю я.

Он перестает вылизывать лапу и медленно опускает ее.

Вздохнув, кладу телефон, выключаю свет и снова забираюсь под одеяло. Единственное окно в комнате – рядом с кроватью. Когда наступает три часа ночи и на улице начинает идти снег, я все еще не сплю. Всю ночь я так и не смыкаю глаз. Просто смотрю, как падает снег и небо заволакивает тучами из-за метели.

Даже не знаю, в котором часу я встаю.

Я уже успела заправить постель и одеться, когда в дверь стучат.

– Снегопад, – говорит Лука.

Поднимаю бровь:

– А я и не заметила.

Он смотрит на меня с раздражением.

– Мы не сможем поехать в город, пока метет. Снег шел всю ночь. Неизвестно, что сейчас с дорогами. Родители говорят, лучше подождать. Найди пока, чем себя занять. – Он заглядывает в мою комнату и морщится. – Никогда не любил этого кота.

С этими словами он уходит.

Хотя Лука ничего не предложил, я знаю, что могла бы спуститься позавтракать вместе с ними, если бы захотела. Ханна ясно дала это понять вчера вечером – они готовы относиться ко мне как к члену семьи. Вместо этого я достаю снеки, которые привезла в чемодане. Без телефона и возможности выйти на улицу особо заняться нечем. Хожу туда-сюда по комнате раз сто, сплю и в основном смотрю в окно. Пока я наблюдаю за метелью, меня мучает глупый страх. Мне нужно попасть в мамин дом. Прямо сейчас. Пока что-нибудь его не разрушило.

Я пытаюсь успокоиться. Если дом простоял четырнадцать лет, то уж как-нибудь переживет и метель.

Ведь так?

Снег идет весь день. Он продолжает идти на следующий день. И еще через день.

Включаю телевизор. Все каналы на финском, но я все равно ставлю новости. Краткое содержание: снег, снег и еще раз снег.

За эти три дня я обнаруживаю восемь вещей, которые ненавижу в Финляндии:

1. Кот.

2. Лука (он меня раздражает).

3. Коннор (он сбивает меня с толку, и это раздражает).

4. Световой день. Темнеет слишком рано, настолько, что я совсем потеряла чувство времени. Я постоянно дезориентирована. Никогда не знаю, который час.

5. Солнце. Точнее, его отсутствие. Я его не видела с тех пор, как приехала.

6. Холод. Черт возьми.

7. Кот.

8. Коннор (прошло три дня, а он так и не пришел забрать своего проклятого кота).

– Тебе что, не надо есть? – спрашиваю я у зверюги на четвертый день. Решаю больше не забивать себе этим голову, потому что уверена – он как-то выбирается по ночам. Иначе уже в панике искал бы способ отсюда улизнуть.

Или попытался бы съесть меня.

Не выхожу из комнаты до пятого дня.

Не то чтобы я специально хотела оставаться взаперти – по крайней мере, мне так кажется, – просто, имея приличный запас еды в чемодане, я не вижу необходимости исследовать другие территории. Выхожу только в ванную, которая находится рядом с моей комнатой и которую я делю с Сиенной, Ханной и Джоном, причем выбираю моменты, когда никого нет поблизости. Не знаю, что заставляет меня сказать этим утром «хватит», но я иду в душ, привожу в порядок волосы, надеваю джинсы и толстовку и спускаюсь по лестнице.

Должно быть, около одиннадцати утра, на улице уже светло – солнца сегодня тоже нет, – и дом совершенно пуст. Интересно, где все. Может, воспользовались моментом и поехали по делам. Вчера наконец-то перестал идти снег. Вспоминая об этом, я чувствую себя виноватой. Я могла бы съездить в мамин дом, а у меня даже не нашлось сил выбраться из постели. Жалко.

Пересекаю прихожую, иду в столовую, которая тоже пуста, и, когда возвращаюсь к стойке регистрации, замечаю дверь справа, из-за которой доносится шум. Она ведет в небольшой семейный магазин; стены выложены белой плиткой, полки в несколько рядов завалены товаром. Джон стоит за прилавком, пробивая что-то покупателю на кассе.

Он не замечает моего присутствия, пока клиент не уходит, довольный покупкой.

– Мэйв?

Я не могу не заметить удивление в его голосе. Мне становится ужасно стыдно.

– Мне нужен переходник. – У меня настолько пересохло в горле, что даже говорить трудно. – Мой телефон разрядился, а я не могу его подключить.

Пять дней взаперти, и это первое, что приходит мне на ум. Я чувствую себя идиоткой. Однако Джон, кажется, не раздражен. В его взгляде появляется то, что я ненавижу всеми фибрами души: жалость. Сострадание.

Я хочу вернуться в свою комнату.

– У нас есть несколько переходников для постояльцев. Могу принести тебе один, если хочешь.

– Спасибо, Джон.

– Ты голодна?

– Я в порядке. Спасибо.

– Возьми сок и что-нибудь перекусить. За счет заведения, – настаивает он, прежде чем уйти. Похоже, возражения не принимаются.

Аппетита нет, но надо поесть: я не ела со вчерашнего вечера. Беру ананасовый сок и первое попавшееся печенье – надеюсь, самое дешевое – и сажусь на один из высоких табуретов у стены. Вскоре Джон возвращается с переходником.

– Спасибо, – говорю я, прожевав кусочек и натянув стандартную улыбку.

Он смотрит на открытую пачку печенья на столе и улыбается в ответ. Теперь он выглядит спокойнее.

– Не за что. Можешь зарядить телефон и пользоваться им здесь. Тут вайфай лучше ловит. И ты мне совсем не мешаешь.

Нетрудно понять, что скрывается за его словами.

«Делай что угодно, только не запирайся снова».

Окинув меня взглядом, он возвращается к прилавку. Я подключаю телефон и жду, пока он включится. Захожу в настройки, ввожу пароль и наконец присоединяюсь к сети. Кладу телефон на стол, ожидая, когда появится сигнал.

И тут начинается хаос. Телефон вибрирует снова и снова.

Пятьдесят шесть пропущенных звонков. Сто восемь сообщений.

Майк. Папа. Бренна. Лия. Черт подери.

– Похоже, ты очень популярна, – шутит Джон, хотя по его лицу видно, что он понимает: вряд ли это приятные сообщения.

– Ты не против, если я позвоню?

– Нет, конечно. Если понадоблюсь, я буду на складе, пока нет покупателей. – Он уходит, давая мне уединиться.

С чего начать?

Открываю сообщения. Как я и ожидала, большинство из них от Майка. От одного их вида у меня сводит желудок, поэтому сразу перехожу к сообщениям от Бренны и папы.

Дурнота подступает все ближе, ближе и ближе, сжимая легкие, и мне становится трудно дышать. Я не собираюсь разбираться с этим сейчас. Ни за что не стану им звонить.

Я решаю сосредоточиться на сообщениях от единственного человека, кто беспокоится обо мне по-настоящему.

И последнее, отправленное вчера:

Больше не раздумывая, нажимаю кнопку «видеозвонок».

Лия отвечает через несколько секунд.

– Кто, черт возьми, звонит в такое время? – хрипит мужской голос.

В темноте я различаю лицо Лии, освещенное экраном.

– Мэйв! – восклицает она с облегчением.

– Черт подери, – бормочет рядом с ней Логан.

Лия быстро встает и включает свет. Теперь я наконец могу хорошо ее разглядеть: рыжие волосы, зеленые глаза, веснушчатый нос. На ней пижама и футболка, которая явно не ее. Она выглядит уставшей, но при этом, кажется, безумно рада меня видеть.

– Ты в порядке? – спрашивает она взволнованно. – Ты не отвечала на сообщения, и я… не знала, все ли… Боже, как же я рада тебя видеть. Что случилось? Все хорошо? Ты в Финляндии?

Мне становится еще хуже, когда я вижу, как она переживает. Черт, какая я ужасная подруга.

– Передай Логану, что я извиняюсь за то, что разбудила его.

– Логан тебя не прощает, – ворчит он на заднем плане.

Лия решительно качает головой:

– Не беспокойся об этом. Главное, что с тобой все в порядке. Я хочу, чтобы ты мне все рассказала.

Она снова садится на кровать. Логан, зевая, приподнимается – взъерошенный, без футболки, весь в татуировках. Откинувшись на изголовье, он обнимает Лию за талию.

– Могла бы позвонить часов через шесть, – упрекает он меня.

– Прости. Иногда забываю, что у нас такая большая разница во времени. – Если здесь скоро полдень, то у них должно быть два или три часа ночи.

Лия шутливо отмахивается от него.

– Оставь ее. Главное, что она позвонила.

– Она волновалась за тебя, – говорит Логан, кивая в сторону своей девушки.

Лия краснеет:

– Это потому, что я паникерша. Ничего страшного.

– Ты не паникерша. Просто она попросила тебя отвезти ее в аэропорт, чтобы без объяснений улететь на другой конец света. Ты это сделала, а она целую неделю не отвечала на твои сообщения. Естественно, что ты волновалась. Мэйв должна была тебе написать.

Этот парень всегда такой прямолинейный. Логан продолжает смотреть на меня:

– Я прав или нет?

– Ты прав, – соглашаюсь я. Как бы он меня ни бесил, это правда. – Прости, Лия. Я должна была тебе позвонить.

Она игриво толкает Логана плечом, смущаясь.

– Хватит так делать.

– Я просто констатирую факты. Мне не нравится, когда ты так о себе думаешь, – отвечает он, зевая, и снова ложится на кровать, повернувшись к нам спиной. – Теперь, когда моя миссия выполнена, я возвращаюсь ко сну. Расскажешь мне завтра, если услышишь что-нибудь интересное.

– Я его не выношу, – заявляю я.

– Взаимно, – парирует Логан.

– Спи давай, – говорит ему Лия.

Логан поворачивает голову ко мне:

– И когда ты собираешься вернуть мне мою девушку?

– Я всего пять минут с ней разговариваю.

– Уже на пять минут дольше, чем мне бы хотелось. Два часа ночи. Мне завтра на работу. А ей на учебу.

– Он всегда был таким ворчливым? – спрашиваю я у Лии.

– Ну, в последнее время он просто невыносим.

Логан легонько хлопает ее по ноге в знак протеста, но невольно улыбается, услышав смех Лии. У меня сжимается сердце, как всегда бывает, когда я вижу их вместе. Никогда не признаюсь в этом вслух, но, кажется, я им завидую.

Наши отношения с Майком никогда не были такими. Даже в начале, когда мы еще не погрязли в рутине. У нас никогда не было такой близости, мы никогда не смотрели друг на друга так, никогда не понимали друг друга настолько хорошо. Потом я переехала в Портленд, он остался в Майами, нам пришлось преодолевать расстояние, и все стало только хуже. А я этого даже не замечала. Думала, что проблемы, ссоры, отсутствие того самого «чего-то», пустота – это нормально. Пока не познакомилась с Лией и не увидела ее отношения с Логаном.

Если это и есть настоящая любовь, то у меня никогда не было ничего подобного.

Поэтому в такие моменты я им немного завидую. Все думаю: может быть, если бы мы с Майком любили друг друга так же, я бы сейчас не сидела здесь, в Финляндии, в восьми тысячах километров от дома.

Может быть, я не чувствовала бы себя такой одинокой.

Я сижу напротив стеклянной двери магазина. Через нее я вижу, как у дома паркуется старый фургон. Молодой парень открывает водительскую дверь. Это Коннор, на нем та же коричневая куртка, в которой он приходил за мной в домик на днях. Он что-то говорит своему брату Луке на пассажирском сиденье, и они оба обходят машину, чтобы разгрузить багажник.

Когда Коннор смотрит в мою сторону, сердце замирает. Я молюсь, чтобы он не смог разглядеть меня через стекло.

– Мэйв? – Логан и Лия уже несколько минут разговаривают между собой. Я не обращаю на них внимания, пока Лия не произносит мое имя.

– Да, прости. Что ты говорила?

Не понимаю, почему вдруг так нервничаю. Это чувство усиливается, когда я краем глаза замечаю, что Коннор направляется к магазину.

– Я так рада, что с тобой все в порядке. И мне очень хочется продолжить разговор, чтобы ты мне все рассказала… но Логан прав. Уже поздно, завтра у меня экзамен, и если я не отдохну, то могу…

– Не беспокойся, – торопливо говорю я. Меньше всего мне хочется, чтобы она чувствовала себя виноватой. – Все нормально. Я позвоню в другой раз. В более подходящее время.

Звенит дверной колокольчик.

На мгновение ловлю взгляд Коннора, который только что вошел в магазин. К счастью, он направляется не ко мне, а скрывается между стеллажами. Хорошо. Так гораздо лучше.

– Ты уверена? – Лия все еще выглядит обеспокоенной.

– Уверена. Отдыхай, хорошо? Обещаю позвонить завтра.

Она нерешительно поджимает губы.

– А как же Майк?

При звуке этого имени у меня учащается пульс.

– А что с ним?

– Ты получала от него известия?

– Он не перестает писать. – Во рту появляется горький привкус. – Скажем так, он не очень хорошо это воспринял.

– Он не знает, что ты там, – догадывается она.

– Нет, не знает. – И каждый раз, вспоминая об этом, я чувствую себя ужасным человеком.

– Как думаешь, он может появиться в квартире?

– Нет, не думаю.

– В любом случае мы будем начеку. Не волнуйся. Логан ночует у меня каждую ночь. – Она поворачивается к нему. – Хочешь попрощаться с Мэйв? Мне нужно на минутку в ванную.

Лия кладет телефон на кровать и встает. Лицо Логана появляется на экране.

– А этот парень, Майк… Мне стоит беспокоиться?

– Нет. – И это правда. Я знаю Майка. Он совершенно неопасен. На самом деле, стоит ему только увидеть татуировки Логана, и он задрожит как лист, – если вообще до этого дойдет, в чем я сомневаюсь.

Логан, кажется, вполне удовлетворен моим ответом.

– Хорошо.

– Передай Мэйв, что, если она не будет звонить мне хотя бы раз в неделю, ее ждут проблемы! – кричит Лия на заднем плане.

Это вызывает у меня улыбку.

– Тебе лучше ее не огорчать, – напоминает Логан с усмешкой.

– Поверь, я это знаю.

Дружелюбная атмосфера вмиг испаряется, и наступает тишина. Логан мгновение молчит, присматриваясь ко мне, а затем вздыхает.

– Ты точно в порядке?

У меня пересыхает во рту.

– Да, – вру я. – Точно.

– Дай знать, если что-то понадобится. Что угодно.

– Отдыхайте, – повторяю я на прощание.

Перед тем как звонок прерывается, я слышу, как Лия возвращается в постель и говорит:

– Хватит притворяться крутым со всеми подряд. У тебя это плохо получается.

Экран гаснет.

Я вздрагиваю, услышав, как кто-то швыряет на стол пластиковый пакет.

– Я подумал, тебе это пригодится.

Это Коннор. Мне требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя. От неожиданности я теряюсь и только качаю головой.

– Что это?

– Витамины. – Не дожидаясь приглашения, он снимает куртку и, повесив ее на спинку стула, садится. – Ты сказала, что не знаешь, как долго здесь пробудешь. Они тебе понадобятся. Наверное, уже заметила, что жизнь здесь совсем другая. Начиная с солнца.

– Какого солнца? – иронично ворчу я. Уголок его рта приподнимается в полуулыбке.

– Вот именно.

Любопытство берет верх. Я тянусь к пакету, чтобы изучить содержимое.

– Ты уверен, что можешь дать мне все это? – с недоверием спрашиваю я. Любой подумал бы, что я сижу напротив наркодилера или кого-то в этом роде.

– Как я сказал, они тебе понадобятся. Когда поедем в город, сможешь зайти в супермаркет и купить еще, если захочешь.

Ох уж эти финны.

Решаю его больше не расспрашивать.

– Спасибо.

Он продолжает наблюдать за мной. Я позволяю себе делать то же самое. У него слегка мокрые волосы – подозреваю, это из-за снега или влажности. В отличие от меня, закутанной в толстовку и две майки, на нем всего лишь футболка с длинным рукавом. Этому парню вообще когда-нибудь бывает холодно?

Надеюсь, он уйдет, раз уже отдал мне витамины.

Однако он и не думает двигаться с места.

– Тебе что-то нужно? – Я поднимаю бровь.

Коннор изображает удивление:

– Ой, прости. Тебя смущает, что я тут сижу? Ты кого-то ждешь?

Очевидно, что он издевается надо мной. Мысленно прошу вселенную дать мне терпения.

– Нет.

– Понятно. А кто такой Майк?

– Ты подслушивал разговор?

– Его сложно не услышать, когда ты так громко говоришь. Так кто он такой?

Мое первое желание – послать его заниматься своими чертовыми делами. Но, подозревая, что он не отстанет, пока не получит ответ, я сдаюсь:

– Мой бывший.

– И он не знает, что ты здесь. – Он с любопытством наклоняет голову набок.

Снова этот укол вины.

– Нет.

– Поэтому ты с ним рассталась? Он не захотел поехать с тобой?

– Почему ты решил, что это я с ним рассталась?

– Сомневаюсь, что найдется кто-то настолько глупый, чтобы тебя бросить.

– Не заигрывай со мной, – предупреждаю я.

Коннор поднимает руки, изображая невинность.

– Я не заигрываю. Я пытаюсь вести себя дружелюбно. Просто хочу быть твоим другом. – Он опускает ладони и складывает их на столе. – Если честно, мне кажется, он тебе нужен.

В этих словах столько правды, что я не могу этого вынести. Да, я чувствую себя одинокой. И да, мне нужен друг. Но это не значит, что я хочу, чтобы кто-то сближался со мной из жалости.

Не раздумывая, я встаю. К черту все.

– У меня есть дела.

Я уже взяла зарядку и повернулась, чтобы уйти, когда за спиной раздается его голос:

– Какие именно? Снова запереться в своей комнате и сидеть там, как ты делала последние пять дней?

Нужно его игнорировать.

Я знаю, что нужно его игнорировать.

Раздраженно оборачиваюсь к нему.

– Я нигде не «запиралась», – огрызаюсь я.

– Ты почти неделю не выходила.

– Здесь нечем заняться.

– Ошибаешься. В Финляндии полно интересностей, просто ты еще о них не знаешь.

Он взглядом указывает на табурет, чтобы я села обратно. В итоге сдаюсь и повинуюсь. Как бы мне ни хотелось это признавать, он попал в точку. Я действительно запиралась. Мне нечем заняться. И это меня убивает.

– Когда я смогу увидеть мамин дом? – прямо спрашиваю я.

Коннор откидывается на спинку. Если его и задевает моя резкость, он этого не показывает.

– Когда захочешь.

– Я думала, дороги завалены.

– Уже нет. Благодаря снегоуборочным машинам. До деревни они не доходят, поэтому остальным занимаемся мы с братом.

– Не знала, что это делаете вы.

– Деревня маленькая. Большинство жителей сами расчищают дорожки к своим домам. Мы с Лукой помогаем тем, кому это сложно, как Фредрике. – Я улавливаю, как немного меняется его голос, когда он произносит что-то на финском. Интересно, сам он это замечает? Мне не стоило акцентировать на этом внимание. – Как я сказал, можем поехать, когда захочешь. Просто скажи.

– Я думала, меня повезет Лука.

– Ну хорошо… Может и он отвезти.

– Скажу ему, когда увижу. – Очевидно, что Луке я не нравлюсь, но с ним мне справиться гораздо проще, чем с Коннором. Он меня меньше сбивает с толку. – Спасибо.

Мне бы встать и наконец уйти, но что-то удерживает меня на месте. Коннор продолжает пристально смотреть мне в глаза.

– Что? – снова занимаю оборонительную позицию.

– Ты не хочешь рассказать?

– О чем?

– О том, почему решила вернуться.

– Обязательно должна быть причина?

– В детстве каждый раз, когда я спрашивал маму о тебе, она говорила, что у тебя новая жизнь, что ты живешь в большом городе, в роскошном доме. Что ты счастлива и у тебя есть семья. А теперь ты здесь, в забытой богом деревне, на другом конце света. Ну же, Мэйв. Должна же быть причина.

Не знаю, что удивляет меня больше: то, что он открыто признался, что расспрашивал Ханну обо мне, или то, что у него такое ошибочное представление о моей жизни в Майами. Будь я более открытой и смелой, сказала бы ему, что ничего из этого не правда. Что моя повседневная жизнь там была совсем не такой прекрасной, как он считает.

Меня почти рассмешила нелепость этого предположения.

– Нет, это не из-за Майка.

– Тогда почему?

– Это был поселок моей мамы.

– Так вот оно что? Ты скучаешь по ней?

– Я ничего о ней не помню.

Что-то в его взгляде меняется. Похоже, он жалеет о своей настойчивости. Я не позволяю этому меня задеть. В одном он прав: причина действительно была.

– Ты когда-нибудь задумывался о своем месте в мире?

– В каком смысле?

«У меня его нет».

– Я никогда не знала, зачем я здесь. У меня нет увлечений. Нет стремлений на будущее. Я не знаю, какой хочу видеть свою жизнь. Не знаю, чем хочу заниматься. Я даже не знаю, что мне нравится. Ладно, я фотографирую. Иногда. И даже это у меня не очень получается. А что еще? Ничего. Мне двадцать лет, а я все еще не определилась. – Ненавижу произносить это вслух. Таким образом все становится слишком реальным. – Каждый раз, когда я думаю о маме, я понимаю, как быстро жизнь может измениться в любой момент, и меня охватывает ужас оттого, что я недостаточно спешу. Что я просто трачу ее впустую, потому что не знаю, куда двигаться. Не хочу умереть, не сделав ничего стоящего. Поэтому я приехала сюда. Мне нужно было почувствовать, что я наконец беру жизнь в свои руки. Что я меняю жизнь, которая мне не нравится, даже если для этого нужно уехать так далеко. Я приехала, потому что мне необходимо было вспомнить, что я жива и что это – мой шанс.

Я не произношу этого вслух, но иногда задаюсь вопросом: думала ли когда-нибудь так же моя мама? Видела ли она жизнь как шанс? Видела ли она меня как свой шанс? Я стараюсь не углубляться в это, потому что невыносимо осознавать, что его у нас отняли.

Коннор напротив меня молчит. Меня захлестывает волна стыда. Черт, не стоило так откровенничать. Ни время, ни человек не подходящие. Однако он не смеется. Не шутит по этому поводу. Вместо этого спрашивает:

– Что бы ты сделала?

– В смысле?

– Если бы ты знала, что это твой последний день на земле, что бы ты сделала прямо сейчас, в эту самую минуту? – Его слова повисают в тишине. Через несколько секунд он продолжает: – Мы оба знаем, что однажды – надеюсь, через много лет – и ты, и я умрем. Если бы ты знала, что это случится завтра, что бы тебе хотелось успеть сделать?

Из всех возможных ответов выбираю самый печальный:

– Я не знаю.

– Это первый шаг. Выяснить – что. А потом уже приступим к делу.

– Какая глупость.

Порываюсь встать, теперь уже твердо намереваясь уйти. Не выношу, когда он такой назойливый. Что считает, будто имеет право прийти сюда и забросать меня вопросами. Может, мы и были друзьями в детстве, но теперь он меня не знает. И понятия не имеет, кто я такая.

Чем дальше я буду держаться от него, тем лучше.

– Ты даже не выслушаешь, что я хочу предложить? – окликает он меня.

И тут мое терпение лопается. Я устала от этого.

– Откуда вдруг такой интерес ко мне? – взрываюсь я, снова поворачиваясь к нему. – У тебя комплекс спасателя? Нужно найти что-то сломанное, чтобы починить и почувствовать себя лучше?

– Девушка, которая уезжает на другой конец света без планов на будущее и без понимания, что будет там делать, когда туда доберется? Я не думаю, что тебя можно назвать сломанной, Мэйв. Ты просто потерялась. И не могу отрицать, что это вызывает у меня любопытство.

Его взгляд такой пронзительный, будто он видит меня насквозь, и мне это не нравится. Скрещиваю руки на груди в жалкой попытке защититься. Ненавижу чувствовать себя такой уязвимой.

– Не понимаю, к чему ты клонишь.

– Я тоже много чего хочу сделать до того, как умру. Это будет выгодно нам обоим.

– Ты не можешь сделать все это сам?

– С компанией интереснее.

Качаю головой. Какая нелепость.

– Я по-прежнему считаю это глупостью.

Коннор наклоняется над столом. Я машинально отстраняюсь. Неважно, что он все еще далеко, – одно его присутствие заставляет мое сердце биться чаще.

– Я уверен, что есть бесконечное множество вещей, которые ты хотела бы сделать до того, как умрешь. И готов поспорить на что угодно, что среди них есть как минимум десять, которые ты могла бы осуществить здесь, в Финляндии, в ближайшие месяцы. Я хочу, чтобы ты их записала. Я запишу свои. А потом мы осуществим их вместе, одно за другим, ничего не пропуская. – Наконец он откидывается назад. До боли впиваюсь ногтями в ладони. – Ты говоришь, что приехала сюда, потому что чувствовала себя как в клетке в Майами. Здесь ты свободна. Свободна делать все, что всегда хотела. Хватит откладывать. Если тебе не нравится жизнь, которую ты вела, найди способ ее изменить.

Искренность его слов, их скрытый смысл, возможность, которую он предлагает, – все это зажигает во мне искру. Я заставляю себя оставаться невозмутимой. Не хочу, чтобы он знал, как сильно этот разговор на меня влияет.

– Речь хорошая, но я приехала сюда не для того, чтобы тратить время на детские игры.

– Могу предложить кое-что взамен.

– Мне от тебя ничего не нужно.

– Я помогу тебе найти работу.

Мое сердце замирает. Работа означает возможность копить деньги и не возвращаться какое-то время в Майами. В конце концов, если я не хочу, чтобы отец вмешивался в мои дела, мне нельзя пользоваться своими картами, пока я нахожусь здесь. К тому же работа даст мне возможность чем-то себя занять, не сидеть без дела. Это именно то, что мне нужно.

– Я тебя слушаю, – соглашаюсь я, скрепя сердце.

Он кивает в сторону кассы:

– Магазин принадлежит моим родителям. Я мог бы убедить их, что им нужен новый сотрудник и ты идеально подходишь на эту должность. Или даже мог бы предложить тебя в качестве няньки для Нико. Я изобретательный. Варианты найдутся.

– Тебе действительно так важна эта затея со списком, – замечаю я. Должно быть, это много для него значит, если он готов на все, лишь бы я согласилась.

– Так у нас договор или нет?

Звенит дверной колокольчик. Ханна входит в магазин с коробками в руках и оставляет их у входа. Она быстро подходит к нам.

– Мэйв, милая, как ты? Все хорошо? Понимаю, тебе, наверное, было нелегко привыкнуть. Не беспокойся. Дальше будет проще. – Несмотря на то что я избегала ее пять дней, в ее голосе нет ни капли упрека. Наоборот, в нем слышится только теплота и забота. Она кладет руку на плечо Коннора. – Кстати, Коннор говорил тебе о работе? Как думаешь, тебе было бы интересно?

Мои брови взлетают вверх.

– О работе? – Бросаю на него обвиняющий взгляд. Коннор растягивает губы в очаровательной улыбке.

– Ты была права, мама. Мы правильно сделали, что спросили ее. Мэйв очень заинтересована. На самом деле она весь день спрашивает меня, когда можно приступить. – Он поворачивается ко мне с невинным видом. – Ведь так, Мэйв?

Жизнью клянусь, я ненавижу эту его улыбочку. Жизнью клянусь.

Ханна выжидающе смотрит на меня. Изо всех сил я стараюсь подавить желание его прибить.

– Конечно. С удовольствием бы работала с вами.

– Это замечательная новость! – воодушевленно восклицает она. – Вот увидишь, как быстро ты освоишься в магазине. Коннор, объяснишь ей азы? Мне нужно подготовить пару заказов. Я буду здесь, если понадоблюсь. – Она подмигивает мне. – Ты быстро всему научишься, Мэйв. Добро пожаловать в команду!

Потом она уходит вглубь магазина, и мы с Коннором остаемся одни. Он спокойно встает с табурета.

– Если у тебя есть время, могу показать, как работает касса.

– Твои родители уже собирались предложить мне работу. Тебе не нужно было их ни в чем убеждать, – обвиняю я его. – Ты меня обманул.

– Я бы скорее назвал это стратегией, чем обманом.

– Знаешь что? Иди к черту.

Он преграждает мне путь, встав между мной и дверью:

– Тебе понадобится время, чтобы научиться пользоваться кассой, особенно потому, что ты не знаешь языка. Первые дни ты можешь заниматься пополнением запасов и организацией склада. Если хочешь, чтобы я объяснил тебе, как все работает, нужно сделать это сейчас. Большинство покупателей приходят ближе к полудню. Скоро здесь начнется суматоха.

Не опуская подбородка, я смотрю ему прямо в глаза.

Коннор добавляет:

– И наша договоренность в силе. Начинай составлять свой список. Мой уже готов. Приступаем завтра вечером.

4

Коннор

Я узнал полное имя Мэйв, ее любимую песню и все, что заставляло ее смеяться, задолго до того, как научился считать до десяти.

Мало что помню о первой встрече с ней – только то, что рассказывали родители. Амелия, мать Мэйв, привезла ее к нам через несколько дней после рождения, когда Сиенне было шесть лет, а нам с Лукой еще не исполнилось и двух. Мама заставила меня подойти к этому пухлому и ужасному младенцу и сказала: «Она не настоящая твоя сестра, но отныне ты будешь относиться к ней как к родной».

Так мы и росли. Как брат с сестрой.

С того момента нет ни одного детского воспоминания, в котором не присутствовала бы Мэйв. В день, когда я сломал руку, мы катались на санках с Лукой и с ней. Я решил съехать с самого высокого склона, только чтобы произвести на нее впечатление. День закончился тем, что Мэйв помчалась звать наших родителей, пока я корчился от боли на земле, а Лука умирал со смеху. На следующее утро я пришел в школу в гипсе. Никто из детей не захотел на нем расписаться, поэтому, когда я вернулся домой, она полностью разрисовала его картинками. Кроме того, она была первой, кто научился правильно писать мое имя. Тогда все дети думали, что в нем только одна «н», а Мэйв всегда писала его с двумя.

В день смерти дедушки Хууго она сказала, что не понимает, почему люди должны умирать. Мэйв не знала своих бабушек и дедушек: родители Амелии умерли много лет назад, а Питер со своими не ладил. Я ответил ей, что таков естественный порядок вещей. Я даже не знал, что это значит, просто папа так часто говорил. В тот вечер, когда мы сидели на крыльце и смотрели, как падает снег, она указала на северное сияние и сказала, что отныне каждый раз, когда я буду его видеть, я должен думать о своем дедушке.

«Они уходят на небо, чтобы создавать северное сияние, – уверяла она меня. – Таков естественный порядок вещей».

Прошло четырнадцать лет, а я иногда все еще вспоминаю об этом.

Когда проводишь с человеком столько времени, грань между его личностью и твоей начинает стираться. Мы ели на завтрак одни и те же хлопья, смотрели одни и те же телепередачи, рассказывали одни и те же шутки, мечтали об одном и том же. Мне было пять, когда я решил, что мы всегда будем лучшими друзьями.

И только семь, когда мне пришлось наблюдать, как она уезжает.

Я помню тот день, словно это было вчера. Амелия и мама плакали. Мэйв тоже. А тем временем Питер – человек, у которого никогда не находилось доброго слова ни для кого из нас, – безучастно смотрел на них из машины. Помню, я подумал, что буду ненавидеть его всегда. Когда Мэйв сквозь слезы сказала мне, что не хочет уезжать, я пообещал ей, что скоро мы снова встретимся.

Я был всего лишь ребенком, но кое-что уже понимал во взрослом мире: я только что солгал ей.

Ни она, ни Амелия не вернутся.

Я не проронил ни слезинки, пока не остался один в своей комнате.

В последующие месяцы я спрашивал о Мэйв у мамы каждый день. Даже уговаривал разрешить мне позвонить ей, хотя бы на мой день рождения. К сожалению, у нас была большая разница во времени и международные звонки стоили очень дорого. Мы смогли поговорить только один раз. Это было в середине января две тысячи десятого года, всего за неделю до смерти ее матери, когда мы еще не знали, что нас ждет впереди. До дня рождения Мэйв оставалось всего десять дней. Помню, в тот вечер она рассказывала мне, как сильно взволнована. Уверен, что в итоге это оказался худший день рождения в ее жизни.

Смерть Амелии была внезапной. Она стала для всех неожиданностью. Как только мы узнали об этом, мы все захотели поехать проститься, но цены на билеты оказались слишком высокими, и не было никакой возможности прилететь вовремя, а потом Питер перестал отвечать на наши звонки. Та тонкая связь, что между нами оставалась, полностью оборвалась.

Я решил, что история закончилась, и продолжил жить дальше.

Ходил в школу. Завел новых друзей.

Некоторых старых потерял.

И вот теперь, спустя четырнадцать лет, Мэйв вернулась. Словно появилась из глубин земли после долгого заточения.

– Как там Фредрика? – интересуется мама в четверг утром. Она заканчивает убирать покупки в кухонный шкаф, пока я пытаюсь разобрать свои конспекты на столе.

Фредрика – женщина лет семидесяти пяти, живущая на окраине деревни, у леса. Мы с Лукой часто заходим к ней, чтобы расчистить от снега ее дорожку к дому. Зима в Финляндии суровая. А деревня маленькая. Соседи должны помогать друг другу.

«История журналистики».

Эта стопка отправляется прямиком в ящик для ненужного.

– Довольно неплохо. – Подчеркиваю желтым название следующей темы. – Каждый раз, когда я прихожу к ней, она печет мне печенье к чаю.

– Ты ей нравишься гораздо больше, чем твой брат.

– Нетрудно понравиться кому-то больше, чем Лука.

– Коннор…

– Прости, прости.

На другом конце стола Сиенна тихонько смеется. Краем глаза я замечаю, как мама тянется изо всех сил, пытаясь достать до верхней полки шкафа. Быстро встаю и забираю у нее коробку хлопьев, чтобы поставить на место.

– Я займусь этим сам. – Не хотелось бы, чтобы она потеряла равновесие и ушиблась.

Заканчиваю раскладывать покупки по местам. Не могу не заметить, как она морщится от боли, массируя шею.

– Много работы? – Я знаю, что вчера она допоздна оставалась в мастерской. Когда я ложился спать, свет на лестнице все еще горел.

Она устало вздыхает:

– Были некоторые сложности с платьем. До свадьбы осталось всего два месяца, а мы все еще доделываем детали. Хочу убедиться, что оно будет идеальным.

– Оно и будет идеальным, – подбадривает ее Сиенна.

Мама улыбается ей в ответ.

– Уверена, Альберт с ума сойдет, когда его увидит. – Вдруг она словно что-то вспоминает и бросает на сестру предостерегающий взгляд. – И не вздумайте испортить платье в первую брачную ночь. Альберт автоматически будет исключен из семьи.

– Мама, пожалуйста, не начинай.

– Мне все равно, что вы молоды и полны страсти, есть вещи, которые я не собираюсь…

– О боже мой. – Сиенна с треском захлопывает книгу, которую читала. Сжимаю губы, чтобы не улыбнуться, за что получаю от нее обвиняющий взгляд. – А ты не вздумай смеяться.

Поднимаю руки, изображая невинность.

– Пойду позанимаюсь. – Я возвращаюсь к столу и снова сажусь за конспекты. – Некоторые из нас не могут тратить столько времени на размышления о том, как бы не порвать платье в первую брачную ночь.

Мама тихонько смеется. Тем временем Сиенна, похоже, готова запустить в меня своей книгой, что не может не радовать. Мы с Лукой порядком действуем ей на нервы этими разговорами про Альберта и помолвку. Не потому, что он нам не нравится; Альберт хороший парень, и я рад, что он будет с моей сестрой. Проблема в том, что нет в мире ничего более приятного, чем выводить Сиенну из себя.

– Как думаешь, Мэйв захочет прийти на свадьбу? – вдруг спрашивает мама. – Не слишком рано ей об этом говорить? Мы все были бы рады. И я могла бы подготовить платье и для нее.

Что-то мне подсказывает – услышав такое предложение, Мэйв сразу же бросится наутек.

Но я не стану ей этого говорить, поэтому просто пожимаю плечами.

Сиенна снова возвращается к своей книге. Издалека я не могу разглядеть название, но знаю ее, потому что уже видел раньше: «Под кожей». Готов поспорить, что это какая-нибудь романтичная и сентиментальная история, которые она так любит.

– Может, стоит спросить у Луки, – многозначительно замечает моя сестра. – Если не ошибаюсь, именно он повезет ее в дом Амелии.

– Или вы могли бы просто спросить у самой Мэйв. В последний раз, когда я ее видела, у нее был рот, чтобы отвечать, и мозги, чтобы решать самостоятельно.

Сосредотачиваюсь на своих записях, стараясь изо всех сил игнорировать торжествующее выражение лица Сиенны. К сожалению, даже это не останавливает ее.

– Знаешь, меня удивляет, что повезет ее он, а не ты. Как думаешь, сколько времени понадобиться Луке, чтобы попытаться закрутить с ней роман?

– Лука не станет пытаться закрутить роман с Мэйв. – Мама качает головой, будто идея кажется ей глупой. Но тут же замечает, что в этом есть толика здравого смысла. – Ну, я надеюсь, Мэйв поставит его на место.

– Или нет, – ухмыляется Сиенна.

Я поворачиваюсь к маме.

– Думаю, стоит лично предупредить Альберта, что его ждет, если он порвет платье.

– Наверняка он заведет разговор о своей группе. Это же его излюбленный прием, – продолжает Сиенна, игнорируя мое замечание. Кажется, ее это очень забавляет. – Он поставит Мэйв одну из своих песен, как только они сядут в фургон, а потом пригласит ее на один из концертов, которые устраивают в этом захудалом пабе. Как думаешь, Коннор, его тактика сработает?

Краем глаза вижу, как мама строит язвительную гримасу.

– Я слышала, у этой девушки есть характер.

– Ты даже не представляешь какой, – бормочу я.

Это вызывает у нее смех.

– Неудивительно. Амелия была точно такой же.

При звуке этого имени я поднимаю голову. В маминых глазах мелькает грусть. Она пытается продолжать как ни в чем не бывало:

– В любом случае Луке не повредит, если кто-то поставит его на место. Что случилось с той последней девушкой? Как ее звали? Хелена? Она была милой.

– Эмма, – поправляю я. Во рту появляется горький привкус.

– Коннор отвез ее домой после того, как этот идиот, твой второй сын, отшил ее, – раздраженно объясняет Сиенна.

Мама с отвращением морщится. Лучше бы Лука вообще не приводил девушек домой. Если бы он держал свои «победы» при себе, хотя бы родители не узнали, что их сын – полный придурок. Я уже сбился со счета, сколько девушек видел выбегающими из его комнаты в слезах или в ярости.

Лука достаточно взрослый, чтобы принимать самостоятельные решения. Поэтому я больше не вмешиваюсь в его дела. Пытался пару раз, но, сколько ни говори ему, что он ведет себя как идиот, он никогда не слушает. Невозможно заставить его изменить свое поведение. Я знаю, что должен держаться в стороне, потому что меня это не касается, но иногда просто не могу не вмешаться. Он бросает девчонок здесь, и им не на чем добраться домой. Я выглядел бы придурком, если бы хотя бы не предложил отвезти их обратно на своем фургоне, даже если это значит выслушивать, как они поносят моего брата и называют его бездушным мерзавцем.

Не могу винить их за такие мысли, потому что думаю так же.

– Ему стоит прекратить так себя вести. Я воспитывала его лучше, чем он это демонстрирует. – Мама вздыхает. Потом впивается в меня своими голубыми глазами. – А тебе стоит перестать пытаться исправлять ошибки твоего брата.

Я молчу.

Это правда. На самом деле стоит.

Но кому-то же нужно их исправлять, а я уже привык.

– Ты права. Он заведет разговор о своей группе, – подтверждаю я слова Сиенны, на секунду отрываясь от конспектов.

– Правда?

– Да, он всегда так делает.

– И это до сих пор работает?

– Представь себе, ты бы удивилась.

Она хихикает. Я тоже невольно улыбаюсь. Шутки помогают снять напряжение. К сожалению, они не избавляют от горечи во рту.

Со стороны лестницы слышатся шаги. Нико в школе, папа работает в магазине, а Луку я только что видел на улице, так что это может быть только один человек. И действительно, я поднимаю глаза, как раз когда Мэйв приближается к нам.

– Доброе утро, – робко приветствует она нас по-английски.

Я все еще не привык к новой Мэйв. Кажется, она мне нравится. У нее больше нет короткой стрижки, как в детстве, теперь волосы совершенно прямые, длиннее и намного темнее. Разница в росте между нами не сильно изменилась: я все еще выше ее как минимум на десять сантиметров. Меня забавляет, что она снова одета как для экспедиции в Гималаи: термолегинсы, вязаный свитер, шапка, перчатки, куртка. Сиенна сказала, что подарила ей сапоги, из которых выросла. Надеюсь, она их наденет. Какими бы дорогими ни были ботинки Мэйв, они промокнут, стоит ей только ступить в снег.

– Доброе утро. – Мама одаривает ее приветливой улыбкой. Замечаю, что Мэйв не решается войти на кухню. Так и стоит в дверях. – Ты хорошо спала?

– Очень хорошо. Спасибо, Ханна.

– Лука уже ждет тебя на улице.

Улавливаю тень сомнения в ее карих глазах. Она исчезает, как только Мэйв поворачивает голову и видит, что я тоже здесь.

– Твой кот все еще в моей комнате, – выпаливает она.

Я испытываю прилив удовлетворения. Некоторые вещи никогда не меняются. Мне все еще нравится ее злить.

– Я же говорил. Онни – свободная душа.

– Нельзя как-нибудь его оттуда убрать?

– Если только он сам этого захочет, а так – нет. И похоже, ты ему нравишься, так что привыкай.

Она открывает рот, чтобы ответить наверняка что-нибудь резкое, но в последний момент передумывает – видимо, из-за присутствия моей семьи. Она раздраженно фыркает и исчезает в коридоре. Мне стоит огромных усилий не улыбнуться.

– Ты мог бы и выгнать кота, – упрекает меня мама по-фински.

– И лишить себя удовольствия видеть, как Мэйв приходит жаловаться каждый день? – парирую я на том же языке. – Ну что ты, мама.

Сиенна с мамой обмениваются веселыми взглядами. На самом деле я скучаю по Онни, но он – боец, принесенный в жертву делу. Мэйв слишком много времени проводит взаперти в своей комнате. Я подумал, ей не помешает компания.

Да и Онни, похоже, не возражает против общения с ней.

Откладываю конспекты и спешу через кухню, чтобы догнать Мэйв, пока она не вышла из дома. Нахожу ее в прихожей – она надевает черные сапоги, которые дала ей Сиенна.

– Напоминаю, что наши планы на вечер в силе. – Я прислоняюсь к стене, скрестив руки.

Она даже не смотрит на меня.

– Единственное, что я собираюсь делать вечером, – это спать.

– Вовсе нет. У тебя свидание со мной. – Это наконец привлекает ее внимание. Я с интересом наклоняю голову набок. – У нас ведь была договоренность, разве нет?

Мне забавно наблюдать за ее замешательством. В английском есть несколько способов сказать «встреча», каждый со своим оттенком значения. Я не большой поклонник этого языка – предпочитаю финский, – но владею им в совершенстве. И слово «свидание» выбрал неслучайно.

Мэйв прочищает горло и снова возвращается к сапогам. Я заставил ее понервничать.

Как интересно.

– У нас нет никакой договоренности, – парирует она. – Ты меня обманул.

– Я нашел тебе работу.

– Они и так собирались взять меня. Ты ничего для этого не сделал.

– Если бы ты перестала злиться на весь мир, то увидела бы, что я не такая уж и плохая компания. – Я не планирую отступать. Похоже, она это понимает, потому что наши взгляды снова встречаются. – Ты. И я. Сегодня вечером. Тебе абсолютно нечего терять.

Никак не могу понять, почему ей так сложно сказать «да». Даже сейчас она качает головой, словно сама идея кажется ей абсурдной. Нехороший знак. Если я даже не могу уговорить ее прийти сегодня вечером, будет невозможно убедить ее составить список. А что-то подсказывает мне, что это нужно ей не меньше, чем мне.

– Неважно, как я получила работу. Твои родители уволят меня, как только поймут, что я не умею пользоваться кассой, – бросает она в ответ. Горечь в ее голосе ясно сигнализирует о том, что переубедить ее будет непросто.

Вчера я потратил большую часть дня, пытаясь показать ей, как работает магазин. У нее не было сложностей с тем, чтобы понять, как организован склад. Наверное, многие товары сильно отличаются от американских, но она быстро во всем разобралась. Проблемы начались, когда я попросил ее поработать за кассой. Дело не только в том, что она не разбирается в евро, она еще и не понимает языка. Я уверен, что она умная, но начинает с нуля. Это как учить дошкольника.

– Научишься, – уверяю я.

– Ты слишком в меня веришь.

– Да, это правда. Верю.

Она бросила все и одна уехала на другой конец света. По сравнению с этим касса – такая мелочь.

Мэйв заправляет брюки в сапоги, выпрямляется и застегивает молнию анорака до самого горла. Каждый раз, когда она передо мной, мне трудно отвести от нее взгляд. Я все еще не могу свыкнуться с мыслью, что она вернулась. Куртка облегает ее талию, подчеркивая все изгибы. Я знаю своего брата, поэтому прекрасно понимаю, куда он будет смотреть при каждом удобном случае.

Это раздражает меня больше, чем должно бы.

– Так что, увидимся вечером? – настаиваю я.

Ее телефон начинает вибрировать. Когда она достает его из кармана, успеваю заметить высветившееся на экране имя – МАЙК.

Мэйв, не раздумывая, отклоняет звонок.

– Твой бывший? – интересуюсь я, хотя уже знаю ответ.

– Мы не разговаривали с тех пор, как расстались.

– Что ж, сочувствую.

– Что-то мне подсказывает, что на самом деле ты совсем не сочувствуешь.

Улыбка расплывается на моих губах.

– Я настолько предсказуем?

Мэйв вздыхает, убирает телефон и, поправив шапку перед зеркалом, поворачивается к двери. Уверен, что разговор окончен и она уйдет, не сказав больше ни слова. Однако она оборачивается ко мне, как только ее пальцы касаются ручки.

– В каком же виде я его увижу? – Она колеблется, прежде чем продолжить. Кажется, ей приходится выдавливать из себя слова. – Мамин дом. Он хорошо сохранился? Не хочу приехать и застать его разрушенным.

Она обычно держится так холодно и отстраненно, что меня удивляет видеть ее такой уязвимой. Отбрасываю шутки в сторону и качаю головой, чтобы успокоить ее.

– Не переживай об этом. Такого не случится.

Мэйв делает прерывистый вдох, пытаясь собраться с силами.

Я продолжаю:

– Ты все вспомнишь, когда окажешься там. На всякий случай: твоя комната наверху, рядом с лестницей. Спальня твоих родителей прямо напротив. У Амелии было особое место в доме. Ты легко его найдешь. Тебе будет приятно его увидеть. Тем более после того, что ты рассказала мне вчера вечером. – Замечаю, как она нервно постукивает пальцами по левой ноге, и снова смотрю ей в глаза. – Все будет хорошо, – добавляю я.

Я заметил, что любые проявления заботы или беспокойства вызывают у нее неловкость. Видимо, она не привыкла к ним. Это становится очевидным, когда она, пытаясь скрыть свою нервозность, говорит:

– Ты мне гораздо больше нравишься, когда перестаешь постоянно шутить.

И я снова улыбаюсь:

– Увидимся вечером на нашем свидании.

– Ты невыносим.

– Я очарователен. И это тебя раздражает, потому что ты знаешь, что в конце концов я тебе понравлюсь.

Мэйв не отвечает. Она закатывает глаза и выходит из дома. Теперь, когда она не может меня видеть, моя улыбка медленно угасает.

Мама появляется в прихожей, вытирает руки полотенцем.

– Так что насчет свадьбы…

– Не думаю, что даже сама Мэйв понимает, чего она хочет, а чего нет.

Я изо всех сил стараюсь скрыть свое беспокойство.

Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз был в доме Амелии. Я понимаю Мэйв – конечно, ей не терпится почувствовать бо́льшую связь с матерью и своим прошлым, но мне бы хотелось поехать с ней. Не знаю, найдет ли она там то утешение, которое ищет, и часть меня боится, что она пожалеет о своем возвращении.

Мне уже пришлось однажды сказать ей «прощай». И не хотелось бы делать это снова.

Мэйв знает, что ее место не в Майами.

Но это не значит, что она останется здесь.

На лицевой стороне снимка – пустое старое кресло-качалка дедушки Хууго.

5

Мэйв

– Так ты совсем ничего не помнишь о годах, проведенных в Финляндии?

– Нет.

– Блин, фигово.

Лука просто очарователен.

Вчера я впервые за последние пять дней спустилась поужинать с семьей Ханны и Джона. И сделала это по двум причинам: во-первых, я отказывалась доставить Коннору удовольствие снова видеть меня запертой в комнате – особенно теперь, когда он открыто признал, что заметил это; а во-вторых, после недели питания снеками и фастфудом мой организм отчаянно требовал нормальной еды. Я села рядом с Сиенной и старалась участвовать в разговоре, только когда ко мне обращались. По крайней мере, они были достаточно тактичны, чтобы говорить по-английски. Я думала, что Коннор воспользуется случаем, чтобы рассказать всем, какой бесполезной я оказалась в магазине. К счастью, он этого не сделал.

Хотя вчера за ужином они ничего не упоминали, Ханна или Коннор, должно быть, поговорили с Лукой, поскольку сегодня утром он появился в моей комнате с недовольным лицом, чтобы сообщить, что мы наконец-то поедем смотреть мамин дом.

Искоса поглядываю на него, пока он ведет машину. Лука напоминает мне тех парней, которых обычно критиковал Майк: прямая осанка, самоуверенная манера держать руль и эта вечная поза «мне на все плевать, и я откровенно считаю себя круче остальных». Он закурил сразу же, как только сел в фургон. Сомневаюсь, что курить за рулем – разумная идея, но кто я такая, чтобы указывать.

Поймав мой взгляд, он самодовольно усмехается, очевидно неправильно его истолковав.

– Удивительно, что ты не попросила Коннора отвезти тебя.

– Я думала, ты будешь меньше болтать.

Мой ответ его забавляет.

– Мы с тобой отлично поладим.

Рукой с сигаретой Лука берется за руль, а другой тянется включить магнитолу. Из динамиков начинает греметь какая-то пронзительная песня. Хотя я не особо разбираюсь в музыке, сразу понятно, что запись сделана непрофессионалами.

Печка работает на полную, но я не сняла куртку, и теперь рада этому: этот придурок приспустил окно, чтобы дымить.

– Хорошая, да? – Он кивает подбородком в сторону радио. – Всегда буду считать ее одной из наших лучших.

– Это твоя песня?

Лука кивает, делая очередную затяжку. Судя по всему, мне стоит радоваться уже тому, что он хотя бы следит за дорогой.

– У меня есть группа. Названия пока нет, но у нас неплохо получается. Иногда мы выступаем в одном из пабов в городе. – Когда начинается припев, он прибавляет громкость. – Я гитарист. Послушай.

И я пытаюсь слушать. Клянусь, пытаюсь.

Я даже напрягаю слух, стараясь разобрать слова, но они на финском. Помимо этого, громкость и резкость песни не позволяют мне понять, действительно ли это «музыка» или просто несколько инструментов, шумящих одновременно.

Рядом со мной Лука барабанит пальцами по рулю в такт мелодии.

Я решаю, что не мне разбивать ему сердце.

– Довольно неплохо, – вру я.

– Я знаю. Спасибо, детка.

– Еще раз так меня назовешь – выкину из машины на ходу.

По его насмешливому взгляду понятно – он сказал это, только чтобы меня позлить. Он выбрасывает сигарету в окно и достает зажигалку, чтобы прикурить новую.

– Куришь? – он протягивает мне пачку.

– Нет.

– Умная девочка. – Прикурив, он убирает зажигалку с пачкой и затягивается. – Все думаю, как ты здесь оказалась, – продолжает Лука. – Не то чтобы я жаловался, конечно. Давно к нам не заглядывал никто такой… интересный.

Не зная, как расценивать его слова, просто смотрю в окно на зимний пейзаж. Я заметила, что в этой деревне дома стоят далеко друг от друга. На самом деле это даже непохоже на настоящую деревню. Сложно было бы ходить пешком туда-сюда и не замерзнуть.

– О чем вы вчера говорили с Коннором? – Вопрос Луки застает меня врасплох. Видимо, он замечает замешательство на моем лице, потому что добавляет: – Я видел вас в магазине.

Кажется, он ждет, что я начну критиковать его брата. Но, вопреки его ожиданиям, мне этого не хочется. Коннор, может, и раздражает меня и как минимум любит совать нос не в свое дело, но с момента моего приезда он был добр ко мне.

Не хочется быть к нему несправедливой.

– Он спрашивал, почему я решила вернуться. – Мне также неловко упоминать о списке. Объясняю это тем, что сама идея кажется мне глупой. – Еще он принес витамины. Сказал, что они мне понадобятся.

– Какой хороший Коннор, – бормочет он с иронией. – Всегда такой заботливый.

– Похоже, вы не очень ладите.

– Мы прекрасно ладим. Большую часть времени. Но мне не нравится, когда со мной обращаются как со сломанной игрушкой. – Он слегка сжимает руль пальцами. – Что-то мне подсказывает, ты скоро поймешь, о чем я.

Да.

Я понимаю, что он имеет в виду.

Беспокойно ерзаю на сиденье и пытаюсь найти способ сменить тему.

– Он тоже в твоей группе? – Жалкая попытка. К сожалению, ничего лучше мне на ум не приходит.

– Коннор? Нет. – Он мотает головой. Его тон, по крайней мере, кажется более спокойным. – Группа – это мое. Раньше он ходил на все концерты, но перестал. Он довольно плотно занят учебой. Учится дистанционно, что, если хочешь знать мое мнение, полная глупость.

– Почему это глупость?

– Потому что он мог бы уехать отсюда, но вместо этого остался.

На этом разговор заканчивается. Лука останавливает машину.

Мы приехали.

– Дальше дорога вся в снегу, – сообщает он, расстегивая ремень безопасности. – Последний участок придется преодолеть пешком.

Чувствую, как по позвоночнику пробегает волна мурашек. Я не вижу ничего, кроме заснеженных деревьев, серого неба и очертаний деревянного домика вдалеке. Сглатываю комок в горле, прежде чем последовать за ним.

Когда я спрыгиваю, мои новые сапоги проваливаются в снег. С облегчением убеждаюсь, что они, несмотря ни на что, не промокают. Когда я жила в Майами, я обожала свои любимые ботильоны. Теперь они будут надежно храниться в шкафу. Сапоги Сиенны тяжелее и немного великоваты, но на то время, что я проведу здесь, они станут моими лучшими друзьями.

– Ты идешь или как? – торопит меня Лука.

– Да. Иду.

Поскольку я не привыкла ходить по снегу, те несколько шагов, которые нужно сделать, чтобы его догнать, уже выматывают меня. Лука только окидывает меня взглядом с ног до головы и направляется к дому. В любой другой момент его поведение разозлило бы меня. Сейчас мне просто немного стыдно. Наверное, я выгляжу нелепо – закутанная в тысячу слоев одежды, замерзшая, еле переставляющая ноги и задыхающаяся через каждые пять шагов.

Мы продолжаем путь в молчании. Несмотря на холод, я быстро начинаю потеть, что только ухудшает ситуацию. Держу голову опущенной, пока Лука не останавливается передо мной.

Не знаю, что я ожидала увидеть. Я понимала, что это не будет чем-то впечатляющим, особенно по сравнению с нашим особняком в Майами; просто потому, что отец добился успеха в бизнесе уже после переезда в Штаты. И все же я надеялась, что этот момент будет особенным. Знаменательным. Но я не знаю, что чувствовать, увидев перед собой самый обыкновенный дом.

На самом деле он очень похож на дом Ханны и Джона, просто немного больше и с темными деревянными стенами. Перед домом – деревянное крыльцо с лестницей к входной двери. Полагаю, Ханна не была здесь после метели, потому что все вокруг засыпано снегом: карнизы крыши, поручни, ступени… Мы даже не можем разглядеть ведущую ко входу тропинку. Я так внимательно ее изучаю, что не сразу замечаю, что Лука двинулся дальше.

Коннор ошибался. Я ничего не помню.

– Нам стоит войти, – говорит Лука, остановившись передо мной. – Не хотелось бы, чтобы ночь застала нас здесь, поверь.

Я не храбрая и не сильная – даже близко. Но мне нужно это преодолеть.

До дома остается совсем немного. Но из-за снега наш путь кажется почти непроходимым. Мое сердце бешено колотится, когда мы наконец добираемся до лестницы. Лука поднимается первым. Следую за ним, цепляясь за перила, чтобы помочь себе, потому что ступени очень высокие.

Ощутив холод металла в своей руке, я успокаиваюсь.

– Я подожду тебя здесь. – Лука смягчил тон. Похоже, он догадывается, что у меня вот-вот сдадут нервы.

Я колеблюсь.

Не хочу делать это одна.

– Ты не против войти со мной?

Он немного расслабляет плечи. Потом кивает:

– Могу открыть дверь, если хочешь.

– Пожалуйста.

Я оставляю ключ в замке и отступаю, освобождая ему место. Петли скрипят, когда он наконец толкает дверь, чтобы мы смогли войти.

Внутри стоит оглушительная тишина. Похоже на дом с привидениями.

– Последний раз я был здесь давным-давно, – говорит он.

Мои ноги движутся сами. Я не осознаю, что уже внутри, пока не слышу Луку позади себя. Он несколько раз щелкает выключателем, но тот не работает.

– Твои родители, наверное, отключили электричество, когда уезжали.

Это объясняет отсутствие света. И почему здесь так смертельно холодно. Мои сапоги пропитывают ковер влагой, но если я их сниму, то точно замерзну. Решаю оставить их. Словно по негласному соглашению, Лука тоже не снимает свои.

– Тебе ничего не кажется знакомым? – удивляется он, пока мы идем по пустому коридору.

Качаю головой, проводя пальцами по столику у лестницы. На нем только тонкий слой пыли. Должно быть, Ханна часто приходит сюда убираться.

– Здесь, наверное, была гостиная, – предполагаю я.

Лука следует за мной в комнату, которая из-за своей пустоты кажется огромной.

– Да, я помню. На той стороне стоял диван. А прямо напротив был телевизор. Мы обычно сидели здесь и смотрели «Муми-троллей».

Гляжу на него в замешательстве.

– Ты не помнишь? Это довольно известные мультфильмы в этих краях. Все их знают. Про семью… троллей. Или бегемотов. Непонятно, кто они на самом деле. – Он подходит к следующей двери. – Здесь была кухня.

Я каждый раз не знаю, как относиться к рассказам о том, что происходило здесь, но чего я не помню. Мои первые шесть лет жизни, проведенные в Финляндии, – как недостающий фрагмент в мозаике моей памяти. Когда другие пытаются заполнить эту пустоту историями, мне всегда кажется, что они лгут: просто невозможно, чтобы все это происходило, а я забыла. Но я знаю, что так и было. Что все это и правда случалось. Если наши мамы так хорошо ладили, вполне вероятно, что мы с Коннором в детстве были близкими друзьями. Наверняка мы вместе смотрели мультики и он часто приходил ко мне домой, иногда к нам присоединялись Лука и Сиенна, и мое имя встречается во многих историях их детства. То же самое и с мамой. Я должна была проводить с ней время. Наверняка проводила, правда? Когда-то в течение этих первых шести лет мы сидели вместе перед телевизором. Она поднималась в мою комнату, чтобы пожелать спокойной ночи. Я слышала ее смех. А она смешила меня. Возможно, ей повезло услышать мое первое слово. Все это происходило на самом деле, и я бы все отдала, чтобы сохранить эти мгновения в памяти.

Странно, что детство – самый счастливый период нашей жизни, и в то же время мы помним его меньше всего. Хоть это и больно, я понимаю, почему забыла все: я была слишком маленькой, когда уехала. Когда я говорила об этом с Лией, она сказала, что, если задуматься, понимаешь: большая часть наших детских воспоминаний на самом деле не наши собственные, а происходят из старых фотографий, которые мы видели, или историй, которые слышали. У меня не было даже этого. Отец никогда не рассказывал мне о маме. Никогда не говорил о Ханне и Джоне. Никогда не упоминал, как хорошо я ладила с их детьми и какой была наша жизнь здесь. И я ненавижу это. Ненавижу, что в моей голове все выглядит так, будто этих моментов никогда не существовало.

Но они существовали.

И их у меня отняли.

– Спальни были наверху, – говорит Лука, когда мы обходим три комнаты на первом этаже: гостиную, кухню и ванную.

Пока мы вдвоем идем к лестнице, я думаю о том, что он проявляет куда больше терпения, чем я ожидала.

На втором этаже три двери. Как и говорил Коннор, та, что рядом с лестницей, ведет в мою комнату. Стены светло-голубого цвета похожи на небо, полное облаков. Дерево закрывает наполовину вид из окна. Представляю, что это было первое, что я видела, открывая глаза каждое утро. Его явно давно пора подрезать. В остальном комната совершенно пуста: нет ни кровати, ни письменного стола, ни игрушек, ни книжных полок, ни книг, ни украшений. Только встроенный в стену шкаф. Когда я подхожу к нему и открываю, мое сердце подскакивает – там стоит картонная коробка. Она полна вещей, которые мои родители, должно быть, оставили при переезде.

– Капитан Супер-Редиска! – вдруг восклицает Лука. Он отодвигает меня от шкафа, чтобы достать из коробки какую-то игрушку. Это что-то вроде супергероя в зеленоватом костюме с болтающейся рукой. – Мы с Коннором были от него без ума в детстве. Думал, мы его потеряли. – В его голосе звучат обвинительные нотки: – Как он оказался у тебя?

Поднимаю руки, показывая, что не имею к этому отношения.

– Можешь забрать его себе.

– Знаю кое-кого, кто обзавидуется, – хвастается Лука с ухмылкой.

Когда до меня доходит смысл его слов, резко поворачиваюсь к нему:

– Ты сказал – Капитан Супер-Редиска?

– Так его зовут. – Он показывает мне игрушку. – Мы дали ему это имя, потому что под этими штанами у него огромная редиска.

О боже мой.

– Это отвратительно.

– Это была идея Коннора. Извращенец – он. Не я. Ты нашла что-нибудь интересное?

– Ничего кроме старых игрушек.

В коробке куклы в нарядных платьях и электронная игрушка с разрядившимися батарейками. На дне нахожу плюшевого мишку с одним глазом. Интересно, спала ли я с ним в детстве. Давала ли мне его мама, когда укладывала в постель.

Закрываю коробку, решив, что мишка пойдет со мной, и замечаю на себе взгляд Луки.

– Что? – огрызаюсь я, защищаясь.

– Ничего. Если я могу забрать Капитана Супер-Редиску, ты можешь взять его. Как ты его одноглазым сделала?

– Он не одноглазый.

– Ты оторвала ему глаз.

– Думаю, он сам отвалился.

– Как скажешь. Хочешь еще что-нибудь посмотреть или можем уже убираться отсюда?

Мы покидаем мою комнату и заходим в родительскую, она просторнее и тоже совершенно пустая. На этот раз в шкафу находим две коробки, полные предметов декора: вазы, статуэтки, кувшины. Ничего особенного. Я понимаю, что родители хотели забрать с собой все, но жаль, что они не оставили здесь что-нибудь… более значимое. Хотя бы сейчас я могла это забрать.

– Ты говорил, в доме было две спальни? – спрашиваю я у Луки, когда мы возвращаемся к лестнице.

– Насколько я помню, да.

– А вон та комната?

Указываю на дверь, которую мы еще не открывали.

– Наверное, ванная. Или кладовка. – Лука безуспешно пытается повернуть ручку. – Похоже, ее заперли на ключ.

– Можешь открыть?

Я вижу проблеск удивления в его глазах. Потом он кивает и отступает на несколько шагов. Можно подумать, он готовится нанести смертельный удар.

– Что ты делаешь?

– Ищу способ открыть ее. А ты как думаешь?

– Ты собираешься ее выбить?

– Есть идеи получше?

– Может, использовать ключи, которые я тебе дала?

Он на мгновение замирает.

Затем, откашлявшись, достает связку из кармана.

– Это был мой запасной вариант, – бормочет он. Ему приходится перепробовать несколько ключей, прежде чем найти нужный.

– Подожди, – останавливаю его прежде, чем он начинает поворачивать ключ. – Я хочу сама.

«У Амелии было особое место в доме. Тебе будет приятно его увидеть. Особенно после того, что ты рассказала мне вчера вечером».

Если Лука и считает, что я драматизирую, он ничего не говорит об этом. Просто отходит от двери и позволяет мне открыть ее самой. Замок поддается легко, словно каким-то образом ждал именно меня. Я толкаю дверь и заглядываю внутрь.

В отличие от остального дома, в этой комнате нет окон. Внутри только темнота.

По крайней мере пока Лука не включает фонарик на телефоне.

Это небольшое помещение с несколькими коробками, нагроможденными по бокам. У дальней стены стоит стол во всю длину. На нем я вижу стопку прямоугольных пластиковых контейнеров. Делаю несколько шагов вперед, стараясь не задеть натянутые поперек комнаты веревки.

Мой пульс учащается. Не может быть.

Но в то же время в глубине души я уже знаю.

– Не похоже на кладовку, – замечает Лука.

– Это и не кладовка. – Слова оставляют приятный привкус во рту, словно долго ждали, чтобы быть произнесенными. От волнения у меня щиплет глаза. – Это фотолаборатория. Ее особенное место. Моя мама, как и я, любила фотографию.

Мы с Лукой возвращаемся в «Жемчужину» только к ужину. Поскольку в Финляндии световой день довольно короткий, когда мы выходим из маминого дома, уже темнеет. Фары фургона освещают дорогу в город. Луке нужно заехать на склад, чтобы забрать пару коробок. Я жду его в машине, а когда он возвращается, то предлагает отвезти меня в ближайший супермаркет. У входа светится неоновая вывеска «К-МАРКет».

Хотя я уже имела первый опыт работы в семейном магазине, меня успокаивает, что, несмотря на расстояние в тысячи километров, супермаркеты в Финляндии не так уж отличаются от тех, что в Майами, не считая ограничений на продажу алкоголя и того, что здесь, среди прочих необычных продуктов, продают оленину – оказывается, тут есть магазины, специализирующиеся только на ней. Многие товары кажутся знакомыми, и мне даже удается купить мое любимое печенье и шампунь, которым я всегда пользуюсь.

Еще я приобретаю сим-карту. По дороге обратно Лука по памяти диктует мне номер своей матери, и я пользуюсь появившимся интернетом, чтобы отправить ей сообщение. Ханна отвечает тут же и сообщает, что отправит мой номер своим детям. Вдруг на телефон Луки приходит уведомление.

Ханна добавила мой контакт в семейный чат в ватсапе[2].

Когда мы подходим к дому, из-за двери уже слышится шум. Мне нужно разобрать покупки, поэтому я снимаю сапоги и верхнюю одежду и иду за Лукой на кухню. Ханна и Джон готовят ужин, пока Коннор помогает Нико с домашним заданием. Увидев меня, мальчик, по своему обыкновению, широко распахивает глаза и мгновенно отводит взгляд в пол.

Теперь у него травма на всю жизнь.

– Все прошло хорошо? – Ханна встречает меня с беспокойным видом.

Заставляю себя улыбнуться. День был трудный, но после того, как я увидела мамин дом, мне намного лучше. Легче. Свободнее.

– Очень хорошо. – Я показываю игрушку, которую взяла. – Я забрала с собой плюшевого мишку.

– А я вернул себе Капитана Супер-Редиску, – объявляет Лука.

Коннор тут же бросает то, чем занимался, и поворачивается к нему.

– Да ладно!

Ханна тихонько смеется. Пользуясь тем, что Лука открыл холодильник и отвлекся на брата, я убираю свои покупки.

– Что это? – удивляется Джон.

– Печенье. Не знаешь такое? – Протягиваю ему пачку, чтобы он рассмотрел. – В Штатах оно везде. Не ожидала найти его и здесь.

Джон хмурится. Надеюсь, он не выкинет его в мусор – я действительно не шутила, называя это печенье любимым. Он передает пачку детям, чтобы они тоже взглянули.

Коннор широко распахивает глаза.

– Банановое печенье? Ты серьезно? А можно попробовать?

Не знаю, кому адресован вопрос – Ханне или мне. Как бы то ни было, отвечает она:

– Только после ужина.

– Мне уже не пять лет.

– А по мыслям – пять. Поэтому только после ужина.

В итоге печенье ко мне так и не возвращается.

Закончив убирать покупки, я отхожу, чтобы Джон мог достать из холодильника остальные ингредиенты. Я заметила, что в этом доме обязанности распределяются довольно равномерно. Джон убирает, готовит и моет посуду наравне с Ханной и их детьми.

– Ты не знаешь, где Сиенна? – спрашиваю я. – Хочу еще раз поблагодарить ее за сапоги. Они просто спасли меня сегодня.

– Наверное, в сауне. – Ханна вопросительно смотрит на мужа, тот кивает.

– Да, она в сауне. – Джон указывает в сторону коридора. – Это комната в конце, если ты еще не видела.

Я застываю в изумлении:

– У вас дома есть сауна?

Лука проходит мимо меня с насмешливым выражением:

– Перед отъездом напомни показать тебе некоторые из многочисленных удовольствий Финляндии.

Я помогаю накрывать на стол. Признаюсь честно, аппетита у меня особого нет, но это малое, что я могу сделать в благодарность за помощь. Беру шесть тарелок из шкафа и, закрывая его, вздрагиваю – рядом оказался Коннор.

Он пользуется тем, что я отклонилась, и открывает ящик со столовыми приборами.

– Ты останешься на ужин?

– Вообще-то я собиралась уже идти спать, – с трудом отвечаю я.

Я не забыла, что сегодня вечером у нас вроде бы намечалась встреча, но Коннор не упоминает об этом. Он только на секунду переводит взгляд с Луки на меня и уходит, не сказав больше ни слова.

Я прощаюсь со всеми с немного натянутой улыбкой. Обещаю себе завтра (еще раз) поблагодарить Сиенну и наконец поднимаюсь в свою комнату. Закрыв дверь, прислоняюсь к ней и тяжело выдыхаю. Я не удивляюсь, обнаружив, что этот несносный кот спит на моей подушке.

Услышав, как я вошла, он поднимает голову. Его внимание привлекает плюшевый мишка в моей руке.

Отлично.

– Я не для тебя его принесла, – ясно даю понять я. – Это память о детстве. Понимаю, ты собираешься остаться здесь, но он уже потерял один глаз. Буду признательна, если ты не попытаешься вырвать и второй.

Он продолжает внимательно наблюдать за мной.

И не отводит взгляда, даже когда я осторожно кладу игрушку на стол.

Сразу после этого он бесшумно спрыгивает с кровати и подходит к ней.

Несносный кот.

– Поосторожней с когтями, – повторяю я.

В ответ Онни фыркает.

Осознание событий сегодняшнего утра приходит намного позже, когда я уже лежу в кровати – одна, в тишине, уставившись в потолок.

Я знаю, почему не положила камеру в чемодан. Все это увлечение фотографией, это хобби, всегда казалось мне пустой тратой времени. В детстве папа говорил, что это глупости. Теперь я понимаю почему. Оно напоминало ему о маме. Это одна из многих вещей, которые он у меня забрал. И мне не нравится, что, несмотря на это, я не могу винить его полностью. Я тоже отчасти виновата в том, что забросила свое увлечение. Будь я увереннее в себе, защищала бы свою страсть всеми силами. Никто и никогда не заставил бы меня от нее отказаться. Но вместо этого я позволила чужому мнению повлиять на меня. Снова.

Как бы я хотела, чтобы моя камера сейчас была со мной, хотя бы для того, чтобы почувствовать себя ближе к маме.

Глаза наполняются слезами. Сегодня я ни разу не плакала, потому что запретила себе делать это при Луке. Однако день был полон эмоциями, и, как ни старайся, наступает момент, когда становится невозможно держать все в себе. Я всхлипываю и, глядя в потолок, позволяю слезам течь. Не знаю, плачу я от злости или от грусти. То ли я чувствую разочарование оттого, что ничего не помню, то ли облегчение оттого, что узнала что-то новое о маме, то ли гнев, потому что никто не потрудился рассказать мне о ней. Возможно, все сразу.

Я плачу, пока полностью не опустошаюсь и у меня не начинает болеть голова. Все еще не включая свет, тянусь за телефоном. Сегодня утром снова звонил Майк. Уже неделю он не перестает отправлять сообщения. Мне все еще не хватает смелости ответить ни на одно из них.

Это будущее не было моим.

Мои пальцы замирают над клавиатурой. Майк любит меня.

Он бы простил.

Принял бы меня с распростертыми объятиями, если бы я сейчас решила вернуться домой.

Но я не могу ему написать. И неважно, насколько мне сейчас одиноко.

Прежде чем сделать глупость, выхожу из нашего чата и нажимаю на поиск. Ханна отправила мне номер телефона Джона и всех своих детей на случай экстренной ситуации. Набираю имя Коннора. Его контакт появляется сразу. Нажимаю на фото профиля.

Именно в этот момент, словно обладая мистическими способностями и каким-то образом зная, что я делаю, кот начинает мурлыкать.

– Если ты так по нему скучаешь, можешь спокойно убираться и возвращаться к нему, – ворчу я.

Мне неприятно это признавать, но на фото он выглядит довольно… хорошо. Широко улыбается, что меня совсем не удивляет. Создается впечатление, что он из тех людей, которые обычно много улыбаются. Интересно, что он чувствует по поводу того, что я не помню нашей дружбы. Наверное, хоть он и не показывает, его это задевает. Я бы на его месте точно расстроилась, если наши отношения и правда были такими близкими, как говорит Ханна. Очевидно, он прикладывает много усилий, чтобы снова сблизиться со мной: например, эта история со списком и помощь с работой в магазине. И то свидание, которое вроде как должно было состояться сегодня вечером. До этого, когда я встретила его на кухне, часть меня, кажется, надеялась услышать от него, что план все еще в силе, и когда он этого не сказал, я почувствовала легкую… досаду. Как глупо. Я понимаю, почему он сдался. Это я постоянно его отвергала.

И к тому же у меня была веская причина. У меня нет на это времени.

Ни на списки, ни на свидания, ни на то, что он там планировал.

«Как не было времени на фотографии?»

Бессонница преследует меня до самого часа ночи, когда на телефон приходит сообщение.

Видимо, он сохранил мой номер, когда Ханна его пересылала.

Не понимаю, с чего вдруг желудок свело от волнения. И почему я решаюсь послушаться его и встать с постели. Задумываюсь, стоит ли отвечать. Да, иногда он выводит меня из себя, но не слишком ли я сурова с ним? Уже почти набираю ему сообщение, когда подхожу к окну и вижу зеленоватое свечение снаружи.

Я замираю.

Сжимая телефон в руке, инстинктивно отступаю назад. Не задумываясь о том, что делаю, хватаю куртку, выбегаю из комнаты, быстро спускаюсь по лестнице и с силой распахиваю входную дверь.

Я не единственная, кому пришла в голову та же идея. Несмотря на поздний час, Ханна, Нико и Коннор тоже здесь.

«В Финляндии полно интересностей, просто ты еще о них не знаешь».

– Это танец огней! – восклицает Нико, кружась вокруг себя. – Танец огней! Зимние огни танцуют в небе.

Поднимаю взгляд, все еще не веря тому, что вижу. Оно выглядит лучше, чем на фотографиях.

Даже лучше, чем в моих воспоминаниях.

В ночной темноте, словно желая напомнить мне причину моего приезда, перед моими глазами сверкает северное сияние.

6

Мэйв

– С одним условием.

– И тебе доброе утро. – На губах Коннора появляется улыбка, заставляющая меня подозревать, что он знал о моем приходе. – Я тебя слушаю.

Мы сидим за высоким столиком у стены в магазине – там же, где несколько дней назад он предложил мне эту абсурдную сделку, которую я точно не собиралась принимать. Кажется ироничным, что сегодня наш разговор состоится именно здесь. А может, никакой иронии и нет. Может, он сделал это нарочно и сидел здесь все утро, ожидая меня.

Вот хитрец…

Делаю глубокий вдох. Я справлюсь с этим.

– Если мы займемся этим, то по моим правилам.

– Просто чтобы убедиться… – Он наклоняет голову. – Что конкретно ты имеешь в виду?

Я уверена, что ненавижу его.

– Твой список.

– Ого, а вот это действительно интересно. – Его улыбка становится шире. Он откидывается на спинку стула. – Расскажи, какие коварные идеи появились в твоей милой головке?

И снова моя осторожная сторона предупреждает, что это – список или что бы мы там ни собирались делать – ужасная идея. Мне следовало бы поступить разумно и оставить эту тему. Однако со вчерашнего дня меня не покидает предчувствие, что я должна это сделать. Я не могу вечно прятаться в зоне комфорта. Если бы вчера я проигнорировала сообщение Коннора, никогда бы не увидела северное сияние. Меня охватывает настоящий ужас каждый раз, когда я думаю о Майке и о той жизни, на которую чуть было не обрекла нас.

Я больше не хочу быть той девушкой из Майами. Это первый шаг к переменам.

– Ничего противозаконного, – решаю сразу перейти к первому условию. Коннор приподнимает бровь. – В твоей части списка, – уточняю я, – не должно быть ничего противозаконного. Я приехала в Финляндию не для того, чтобы попасть в тюрьму.

– Знаешь, а ты лишаешь всю задумку веселья.

– Если ты так считаешь, тебе придется искать кого-то другого.

Выдерживаю его взгляд, показывая, что говорю серьезно. Хоть я и противоречу ему, мне кажется, в его глазах мелькает удовлетворение. Полагаю, это потому, что, несмотря на мои требования, я на шаг ближе к тому, чтобы составить с ним этот чертов список. А может, ему просто нравится спорить со мной.

Как бы то ни было, он спрашивает:

– Какое второе условие?

– Коннор, ты не мог бы присмотреть за магазином до конца утра? Мне нужно выйти по делам. – Из подсобки выходит Джон и ставит тяжелую коробку на прилавок. Заметив меня с его сыном, он кивает мне. – Hei[3], Мэйв. Хорошо, что ты здесь. Коннору пригодится твоя помощь. Сделайте одолжение, разложите все это. Хенрик скоро зайдет забрать заказ. Проследите, чтобы все было на месте. Увидимся в обед.

Сказав это, он уходит, оставив нас одних.

Со вздохом Коннор встает. Я не могу удержаться от беглого взгляда на разбросанные по столу бумаги; судя по выделенным желтым маркером фразам и пометкам на полях, это конспекты. Лука говорил, что Коннор учится дистанционно, хотя и не уточнил, на кого именно.

Встаю, чтобы последовать за ним. Мы еще не закончили разговор.

– И все-таки что заставило тебя передумать? – спрашивает он, услышав мои шаги. Он стоит ко мне спиной, вынимая товары из коробки, чтобы разложить их на прилавке. – Два дня назад ты считала это глупостью.

Сегодня на нем серая кофта с длинными рукавами, облегающая верхнюю часть спины. И именно на нее я сейчас смотрю, хотя знаю, что не должна. Очевидно, он привык заниматься спортом, или расчищать дороги от снега, или чем там еще занимаются здесь парни его возраста, потому что под тканью угадываются сильные и рельефные плечи. Я настолько увлеклась разглядыванием, что забыла ответить.

– Ну так что? – настаивает он и смотрит на меня через плечо.

Я вздрагиваю.

Во рту пересохло.

Боже мой.

– А это важно? – пытаюсь всеми силами уйти от ответа.

– Нет, на самом деле нет. – Он слишком долго сверлит меня взглядом. У меня учащается пульс. Коннор поворачивается к прилавку и складывает банки, собираясь пополнить запасы. – Ты не назвала второе условие.

Я опережаю его, когда вижу, что он направляется к проходу. Не хочу снова оказаться позади. Скрещиваю руки на груди, нервничая, пока он одну за другой расставляет банки с консервами на полке напротив.

– Десять – это слишком много.

– Не понимаю, о чем ты.

– Я не буду составлять список из десяти пунктов, – объясняю я. – Это слишком много.

– Ты не можешь придумать десять вещей, которые хочешь сделать до того, как умрешь?

– Могу, но предполагается, что мы должны закончить список до моего отъезда. А я не планирую оставаться здесь так долго. – Почему-то сказанное кажется мне неправильным, но я держу эту мысль при себе. – Пяти будет достаточно.

Коннор смотрит на меня. Что мне меньше всего в нем нравится – я не могу прочитать его эмоции. И даже если мне это удается, я никогда не уверена, искренни ли его чувства. Он мастерски скрывается. И это нервирует.

Коннор поворачивается и начинает разбирать полку рядом со мной.

– Пяти пунктов мало даже для начала, – возражает он. – Нужно семь как минимум.

– По-моему, это все равно много.

– Подумай хорошенько.

– Мы не успеем выполнить весь список.

– Значит, тебе придется остаться подольше.

Я собираюсь возразить, но он поднимает руку над моей головой, и мой пульс подскакивает. Внезапно он оказывается так близко, что у меня перехватывает дыхание. Ему требуется всего пара секунд, чтобы поставить последние три банки на верхнюю полку. Мне же кажется, что прошла целая вечность.

Его зеленые глаза возвращаются к моим, только когда расстояние между нами снова становится приемлемым. Он ждет ответа, но прямо сейчас я сомневаюсь в своей способности сформулировать хоть одно осмысленное предложение.

Откашливаюсь.

– Семь – нормально, – с трудом выговариваю я.

Мне кажется, я вижу его улыбку, когда он поворачивается и снова направляется к прилавку.

– Еще условия есть? – продолжает он.

Заставляю себя пойти за ним, хотя сейчас единственное, чего мне хочется, – держаться от него как можно дальше.

– Это все. – А если и было что-то еще, я забыла.

– Хорошо. – Он достает из коробки последние товары – пакеты с бобовыми, – раскладывает их на ближайшей полке и уносит пустую коробку в подсобку. – Моя очередь, – объявляет он, вернувшись, и опирается руками о прилавок.

– Что?

– Ты же не думала, что условия будешь ставить только ты?

– Когда ты предлагал это два дня назад, никаких условий не было.

– Надо было соглашаться тогда, потому что теперь они есть. Но сначала обсудим правила.

– Каждый пишет список из семи желаний, которые хочет исполнить перед тем, как умрет, и мы вместе их осуществляем. Не похоже на что-то сложное.

– Это должны быть желания, которые мы сможем осуществить именно здесь в ближайшие месяцы, что сильно ограничивает варианты. Желания не могут быть абстрактными. А если они такие, ты должна уточнить, как ты собираешься их осуществлять. То есть недостаточно просто написать, что хочешь преодолеть страх высоты, – нужно указать, как именно ты будешь это делать. Например, забраться на крышу. Вот что нужно включить в список.

– У меня нет страха высоты. А если бы и был, то не думаю, что лезть на крышу и рисковать расшибить себе голову – лучший способ с этим справиться.

Коннор отмахивается:

– Ты понимаешь, о чем я.

– И какие твои условия?

– Я еще не закончил с правилами.

– Какое следующее?

– Ты должна сказать мне, что написала в списке.

– А взамен ты скажешь мне, что написал ты, – рассуждаю я.

Если мы собираемся выполнить списки вместе, так будет логичнее.

– Не совсем.

Мои брови взлетают вверх.

– Ты издеваешься?

– Мы будем выполнять оба списка поочередно, – объясняет он, полностью игнорируя мое недоверчивое выражение лица. – Сначала пункт из твоего списка, потом из моего. В идеале нужно было бы сохранять тайну и каждый сам организовывал бы осуществление каждого пункта, но ты только приехала и, очевидно, ничего не знаешь об этом месте, так что я возьму все на себя. Тебе нужно только написать свой список, отдать его мне и просто наслаждаться.

– Мне не нравится, как это звучит.

– Конечно не нравится. Но таковы правила.

В нетерпении прикусываю внутреннюю сторону щеки:

– Что-нибудь еще?

– В моем случае только одно условие. Я хочу, чтобы ты ответила на пару вопросов.

– Зачем?

– Потому что, если я собираюсь выполнять список с тобой, мне хотелось бы для начала убедиться, что я знаю хотя бы основное о тебе. Ты не обязана делать то же самое, но это было бы разумно.

Мне все это не нравится.

Ни правила, ни его условия, ни это «просто наслаждаться», ни его желание задавать вопросы, ни то, как он на меня смотрит, ни то, как сильно он меня волнует. Мне следовало бы отказаться, пока еще есть время.

Но вместо этого я сдаюсь:

– Что ты хочешь знать?

– Какой твой любимый цвет?

– Какая глупость.

– Это мои условия, Мэйв. Так какой?

Мэйв. Мне нравится, как мое имя звучит в его исполнении. У Коннора особенный акцент: он не совсем британский, потому что в нем проскальзывают финские нотки. И все же есть в этом что-то привлекательное – в его низком голосе, в том, как он произносит мое имя.

На всякий случай стараюсь не углубляться в эти размышления.

– Красный, – отвечаю я.

– Когда у тебя день рождения?

– Тридцать первого января.

– Торт ешь?

– В день рождения? Конечно. Кто не ест торт в свой день рождения?

– Какая твоя любимая песня?

– Коннор, это так необходимо?

Он смотрит на меня с нетерпением.

Я вздыхаю.

– У меня нет любимой песни. Если бы пришлось выбирать, назвала бы This Is the Life Эми Макдональд.

– Она давно тебе нравится?

– С детства. А что?

– Просто интересно. Не хочешь спросить, какая моя любимая?

– А я обязана?

– Знаешь, с каждым днем ты становишься все милее.

Его комментарий выводит меня из себя. Он не отводит взгляд, ожидая ответа.

В конце концов я снова сдаюсь:

– Какая твоя любимая песня, Коннор?

– Toxic Бритни Спирс.

Невольно улыбаюсь:

– Не может быть.

– Конечно может. Я самозабвенно слушаю ее каждое утро. Она помогает мне настроиться на день.

Начинаю смеяться, прежде чем успеваю это представить. Коннор выглядит довольным. Он убирает руки с прилавка и переходит к кассовому аппарату.

– Тебе стоит чаще смеяться, – бормочет он, не поднимая глаз. – Я впервые слышу твой смех с тех пор, как ты приехала.

Мое внезапно нахлынувшее хорошее настроение тут же улетучивается. Я не замечала этого. Он прав. В последнее время я и не улыбаюсь особо. По крайней мере искренне.

– У тебя есть еще вопросы?

Он жестом предлагает мне продолжить:

– Ты первая.

– Твоя мама говорила, что в детстве мы были друзьями. – Не знаю, почему я это сказала и чего хочу этим добиться. Но не останавливаюсь. – Тебя не беспокоит, что я ничего не помню?

– Нет. – Однако я вижу, как напрягаются его плечи. – Да и вспоминать-то особо нечего.

Он мне лжет.

Я знаю, что лжет.

Именно поэтому я позволяю себе наконец снять броню.

– Мне бы хотелось вспомнить, – искренне говорю я. – Просто хотела, чтобы ты знал.

Коннор поднимает взгляд. Должно быть, что-то в выражении моего лица убеждает его в серьезности моих слов, потому что он наконец расслабляется.

– У меня бы тоже стерлись детские воспоминания, если бы я уехал отсюда таким маленьким. Это не твоя вина. Твой отец никогда не показывал тебе фотографии?

– Нет, никогда. Мы много времени проводили вместе?

– Да. Постоянно.

– Трудно представить, что когда-то в моей жизни я могла тебя выносить, – говорю я, и на его губах медленно расплывается улыбка. Я рада, что теперь он, кажется, чувствует себя более непринужденно.

– Я был твоим самым любимым человеком в мире, – убеждает он меня.

– Не верю.

– Как хочешь. Но это правда.

– Мы ни разу не разговаривали по телефону после того, как я уехала?

– Только пару раз. Это было сложно.

– Блин, вот отстой.

– Да, это был полный отстой, – соглашается он. Его улыбка дрогнула, хотя он старается делать вид, что все в порядке. – У мамы должны где-то храниться альбомы твоей мамы. Могу попросить ее поискать, если хочешь. Ты не рассказала, как вчера съездила в дом. Нашла комнату, о которой я говорил?

– Эти альбомы… они полны фотографий, сделанных ею? – спрашиваю я, уходя от ответа, и сглатываю. В ушах громко стучит пульс.

Коннор кивает:

– Да, все они.

Я ловлю проблеск надежды в его словах.

– Правда?

– Правда. Я скажу ей, чтобы она поискала. И ты сможешь их посмотреть.

– Спасибо. – Я чувствую, что одного этого слова недостаточно. Надеюсь, Ханна их сохранила. Надеюсь, она их найдет. Теперь, когда я знаю о существовании этих альбомов, я не смогу выбросить их из головы, пока сама не погружусь в эти страницы.

– Не за что.

Повисает тишина.

Провожу ладонями по щекам, проверяя, не скатилась ли случайно слеза. Коннор ничего не говорит, просто ждет, пока я буду готова продолжить разговор. Меня сбивает с толку его доброта, вопреки моей настороженности по отношению к нему. Возможно, это часть его натуры – пытаться починить сломанные игрушки, как сказал Лука. Или, может быть, все дело в той дружбе, которая была у нас в детстве. В любом случае я не понимаю этого, и меня это пугает.

Но он не заслуживает того, чтобы я продолжала возводить преграды каждый раз, когда он пытается сблизиться.

И, возможно, мне нужен друг.

– Ты правда думаешь, что я злюсь на весь мир? – спрашиваю я. Этот вопрос крутится у меня в голове с прошлой ночи. Коннор выглядит озадаченным, поэтому я добавляю: – Вчера ты сказал, что если я перестану так злиться на мир, то пойму, что на самом деле ты не такая уж плохая компания.

Он качает головой:

– Я не хотел тебя обидеть.

– Но ты действительно так думаешь. Ты считаешь, что я… злюсь.

– Наверное, мир обошелся с тобой очень плохо, Мэйв.

– И все же вряд ли мое отношение чем-то поможет. Я не хочу быть такой.

Я не хочу быть девушкой, которая вечно злится на мир.

Я не хочу оглянуться назад и увидеть, что за целую неделю ни разу не засмеялась.

На самом деле я стремлюсь быть совсем другой: я хочу быть девушкой, которая, увидев вчера северное сияние, подумала, что, если бы не было так холодно, она осталась бы спать под звездами. Я хочу быть девушкой, которой не страшно бросить все и сесть в самолет без обратного билета. Я хочу быть той версией себя, которая решается действовать. Которая живет.

Я хочу быть девушкой, которая чувствует, что живет.

Последние годы я функционировала на автопилоте – как существо, которое не принимает решений, не говорит, не чувствует. Я следовала указаниям других. Учила то, что хотели другие. Вела себя так, как хотели другие. Думала то, что другие хотели, чтобы думала я. Я плыла по течению, потому что позволять другим управлять мной было проще простого. Так мне не нужно было нести ответственность за последствия. Но теперь я одна, и это значит, что рядом нет никого, кто мог бы указывать мне, что делать. С тех пор как я села в тот самолет, каждое решение было моим собственным.

Я могу выбирать, каким человеком хочу быть.

– Какой твой любимый цвет? – спрашиваю я прежде, чем успеваю передумать.

Коннор все еще смотрит мне в глаза. Не знаю, какую перемену он в них увидел, но она ему нравится.

И мне тоже.

– Голубой.

– А какая твоя любимая песня? Теперь правда.

– Every Breaking Wave группы U2.

– Мне всегда нравилась эта группа.

– Я знаю.

Игнорирую трепет в груди.

– Когда твой день рождения?

– Второго августа.

– Значит, тебе…

– Двадцать один год. На полтора года больше, чем тебе.

– И ты учишься?..

– На журналиста. Дистанционно.

– Почему? Хочешь быть ближе к дому?

– Что-то в этом роде.

– У тебя есть какая-то конкретная цель?

– Я хотел бы работать в крупной газете. Или открыть свою собственную, местную, здесь в деревне. – Он снова опирается руками о прилавок. – Если ты вернешься к фотографии, мы могли бы сотрудничать.

Теперь, когда он так близко, я совершенно не могу разорвать зрительный контакт.

– Есть что-то, что ты хочешь сделать перед тем, как умрешь? – продолжаю я. Мне прекрасно видно, как его глаза следят за каждым движением моих губ.

Он снова поднимает взгляд:

– Прыгнуть в воду. С большой высоты.

– Звучит опасно.

– Ты не обязана делать это со мной.

– Но это в твоем списке.

– Да.

– В таком случае я сделаю это.

– А ты, Мэйв? Есть что-то, что ты хочешь сделать перед тем, как умрешь?

Бросаю взгляд вправо, где стоит кассовый аппарат. Ладно, к черту. Надо же с чего-то начинать.

– Я хочу научиться пользоваться этой штуковиной.

Когда на губах Коннора появляется улыбка, я понимаю, что ему понравился мой ответ.

– Тогда за дело.

В тот вечер после ужина мне наконец-то выпадает возможность побыть одной в своей комнате. Я достаю старую тетрадь из чемодана и пишу:

Я нервно постукиваю карандашом по бумаге. В голову приходит много других идей, но я не знаю, на какой остановиться.

Сделать татуировку?

Потанцевать под дождем?

Искупаться голышом в море?

С Коннором? Я даже думать об этом не хочу.

«Или, скорее, хочу думать об этом постоянно».

Я должна это себе.

И должна маме.

«Давай, Мэйв, что еще?»

А потом я вспоминаю о Майке, о том, что он не перестает присылать мне сообщения, о той версии меня, которую он якобы любил, но которая никогда не была настоящей. Мы с Коннором договорились, что в списке будет семь пунктов. Технически мне не нужно добавлять больше, но я не могу удержаться. И я делаю это не для него, не из-за нашей договоренности или чего-то еще. Я делаю это для себя.

Только для себя.

На следующей странице, поклявшись себе, что никогда никому этого не покажу, я пишу:

Так я заканчиваю свой список.

На лицевой стороне снимка – двое мальчиков и девочка играют со своими санками. С точки зрения аэродинамики тела детей тоже не предназначены для полета. Одному из них предстоит убедиться в этом через несколько минут, когда он также узнает, как больно врезаться носом в землю.

7

Мэйв

– Джон.

– Нет.

– Справедливости ради, если…

– Нет.

– Но…

– Повторяю: нет.

Я делаю глубокий вдох, чтобы набраться терпения.

По другую сторону прилавка Джон спокойно работает за компьютером. Кажется, он даже не замечает, как сильно меня раздражают его односложные ответы.

– Я живу здесь уже почти две недели, – напоминаю я как можно спокойнее. – Будет справедливо, если я заплачу вам то, что должна.

– Нет.

– Но…

– Дай подумать. – Секунду помолчав, он повторяет: – Нет.

– Но это же справедливо! – в отчаянии восклицаю я.

Теперь я знаю, от кого Коннор унаследовал способность выводить меня из себя.

Скрещиваю руки на груди. Заметив, что я не отхожу от прилавка, Джон поднимает голову:

– Ты весь день собираешься дуться?

– Я не понимаю, почему ты не позволяешь мне наконец заплатить вам.

– Потому что нет.

– Это нельзя назвать адекватным ответом.

– Когда Ханна сказала, что ты здесь желанная гостья, она говорила серьезно, Мэйв. Мы не примем твои деньги. А теперь, если ты позволишь…

– Но вы же берете плату с тех постояльцев, – возражаю я. Когда я заехала сюда, я видела, как они поднимались по лестнице на второй этаж. Помимо домика, в хостеле есть три комнаты, и все они наверху, рядом с нашими.

– Именно. Потому что они постояльцы. А ты – старый друг семьи, и мы относимся к тебе соответствующе. Наш дом – твой дом. Это последнее, что я скажу на эту тему. – Он снова сосредотачивается на экране. – К тому же ты помогаешь нам в магазине.

– Скорее я мешаю работе в магазине, – с горечью бормочу я.

Джон смеется:

– Если бы я руководствовался подобными правилами, мне пришлось бы брать плату и с моих детей.

Последние три дня мы с Коннором работали в магазине в утреннюю смену. И под «мы» я подразумеваю, что он делал всю работу, пока я старалась не мешать. С трудом и не сразу, но я освоила этот чертов кассовый аппарат – правда, толку от этого мало. Я не могу работать за прилавком, если неспособна общаться с клиентами. А все они говорят по-фински.

В итоге я позволила Коннору заниматься этим, пока сама просто пополняла товары на полках. О списке мы в эти дни не говорили, зато я узнала кое-что о Конноре: он умеет найти подход к каждому покупателю и вызвать у него улыбку. Поэтому я знаю, что Джон лжет, только чтобы меня подбодрить.

У его детей, или по крайней мере у Коннора, работать получается отлично. Проблема во мне.

– Я не могу просто так жить здесь за ваш счет, мне кажется это неправильным, – настаиваю я.

Они не только предоставляют мне жилье, но и приглашают завтракать, обедать и ужинать с ними каждый день. Это достаточно накладно.

– Кстати, как там твой отец? Что он думает о том, что ты здесь? В последний раз, когда я его видел, он не испытывал особой… привязанности к этому месту.

Я напрягаюсь.

Джон бросает на меня насмешливый взгляд.

– Смотри-ка, как ты притихла.

– С моим отцом все отлично, – резко отвечаю я. – Он не против того, что я приехала сюда.

– Когда ты в последний раз с ним разговаривала?

– Вчера.

– Тебе никогда не говорили, что ты не умеешь врать?

Сжимаю зубы:

– Я не вру.

– Мэйв, я знаю Питера. И поэтому понимаю, что сказанное тобой сейчас – неправда. Но ты не должна мне ничего объяснять. Это твоя жизнь. Ты можешь принимать собственные решения независимо от мнения твоего отца. – Он кивает в сторону моего телефона, лежащего на прилавке. – Просто я думаю, тебе стоит позвонить ему, чтобы он знал, что с тобой все в порядке.

– Вряд ли его волнует, в порядке я или нет.

– Он твой отец.

– Судя по его поведению, он уже давно перестал им быть.

Я так сильно впиваюсь ногтями в свои ладони, что причиняю себе боль. Как раз в этот момент мой телефон вибрирует – входящий звонок. Я настолько наивна, что мгновение надеюсь – вселенная услышала меня и папа наконец решил позвонить.

– Это не он, – бормочу я.

Джон не сводит с меня глаз, пока я в пятнадцатый раз за два дня отклоняю звонок от Майка.

Я знаю, что рано или поздно мне придется ответить. Той ночью я отправила ему сообщение, пытаясь окончательно порвать с ним («Майк, мы расстались. Пожалуйста, больше не звони мне»). К сожалению, это не заставило его прекратить попытки. В среднем я получаю от него около шести звонков в день. И хуже всего, что, поскольку он не знает, где я, он не учитывает разницу во времени. Его звонки начинаются с шести или семи вечера и продолжаются до глубокой ночи. Я уже сбилась со счета, сколько раз он вырывал меня из сна.

Лучше всего было бы заблокировать его номер.

Я должна это сделать.

Лия советовала то же самое.

Но после стольких лет, что мы провели вместе, после всего, через что прошли, блокировка его номера разобьет мне сердце. Надеюсь, что со временем, когда он увидит, что я не отвечаю, он устанет и перестанет звонить.

Я слышу голоса и оборачиваюсь: Коннор и Лука стряхивают с себя снег над решеткой у входа. Лука открывает внутреннюю дверь. Они снимают куртки и вешают их на вешалку.

– Hei, – приветствует меня Лука. Он стягивает шапку и взъерошивает рукой светлые волосы. – Ты выглядишь рассерженной.

Коннор рядом с ним улыбается:

– Какой сюрприз.

– Ваш отец не хочет брать с меня плату за проживание, – жалуюсь я им, раздражаясь от смеха Джона за спиной.

– Тебе стоит взять деньги и предложить их мне, папа, – шутит Коннор. Они с братом поднимают оставленные на полу пакеты и направляются в дом. – В конце концов, это мне приходится терпеть ее большую часть времени.

Придурок.

Я одариваю братьев грозным взглядом, но это не мешает им продолжать надо мной смеяться. Через дверь они проходят в гостиную.

Я поворачиваюсь к Джону в отчаянии:

– Позвольте мне заплатить хотя бы половину.

– Мэйв, я считаю себя очень терпеливым человеком, но мы не будем начинать это снова. Если по какой-то непонятной мне причине тебе нужно чувствовать, что ты… расплачиваешься с нами, у меня есть идея. Хотя тебе она не понравится.

– Да, – сразу же соглашаюсь я. – Я буду рада помочь. Сделаю что угодно, правда. Все, что потребуется.

Возможно, я проявляю слишком много энтузиазма, но он прав. Мне нужно чувствовать, что я помогаю. Я не могу оставаться бесполезной.

Жестом он указывает внутрь дома.

– Нико на кухне. Ему нужна помощь с домашним заданием.

Я застываю в замешательстве.

– Но он…

– Пора ему уже преодолеть этот нелепый страх перед тобой. – Видя, что я не двигаюсь, он приподнимает бровь. – Разве ты не говорила, что хочешь помочь?

– Конечно, – через силу отвечаю я. – Я сейчас и пойду.

– Отлично.

Это ужасная идея.

И все же я беру телефон и направляюсь вглубь дома. Есть только одна вещь в мире, которая дается мне хуже, чем общение с кошками: общение с детьми. Тем не менее Ханна и Джон делают большое одолжение, позволяя мне оставаться здесь, и я не собираюсь жаловаться на единственное поручение, которое они мне дали, – тем более после того, как я сама об этом просила. Нико придется преодолеть свое неприятие меня.

С этого момента мы с этим ребенком начнем ладить.

Согласен он на это или нет.

Я понятия не имею, куда подевались близнецы. Когда я прохожу через гостиную на кухню, нигде их не вижу. Судя по тому, что я слышала вчера вечером, Ханна должна была уйти по делам, а Сиенна работает допоздна, так что с малышом я останусь один на один. Собравшись с духом, я заглядываю в кухню.

Нико сидит за столом и что-то рисует зеленым маркером в школьной тетради. Мальчик такой маленький, что его ноги не достают до пола. Он радостно болтает ими, напевая что-то себе под нос.

Бедняжка.

Недолго ему осталось радоваться.

Я мягко стучу костяшками пальцев по открытой двери.

Нико видит меня.

И моментально мрачнеет.

– Как дела? – Я пытаюсь звучать дружелюбно. – Твой папа сказал, что тебе нужна помощь с домашним заданием.

Что-то подсказывает мне, что, если я сделаю еще шаг, он убежит.

Или упадет в обморок.

Одно из двух.

– Я обещаю тебе, что не плакал, – хнычет он. Он тычет себе в левый глаз с такой силой, словно готов раздавить роговицу пальцем. – Мои глаза сухие. Клянусь.

– Твой брат Коннор просто подшучивал над тобой, – пытаюсь вразумить его я. – У меня нет никакой темницы. И я не хожу по улицам, похищая людей.

– Ты говоришь как настоящий похититель.

Я не знаю, что на это ответить.

В его словах есть своя неопровержимая логика.

Я думаю, что́ сказать, когда медленно и вопреки всем моим ожиданиям Нико снова расплывается в улыбке:

– У тебя очень смешное лицо, когда ты думаешь, что я действительно тебя боюсь.

Я моргаю:

– Что, прости?

– Коннор вчера сказал мне, что ты похищаешь не всех детей. – Он откладывает зеленый маркер и берет красный. – Только тех, кто не финны.

– Так, значит, ты меня больше не боишься? – Я смотрю на него с недоверием.

– Нет. – Он с гордостью указывает на себя: – Потому что я – финн.

– Как тебе повезло.

– Я знаю. Спасибо.

Продолжаю стоять в дверях, все еще пытаясь осмыслить ситуацию. Нико снова принялся раскрашивать. Видя, что я не двигаюсь, он поднимает голову и спрашивает:

– Поможешь мне с домашним заданием?

Отлично, поехали.

– Конечно.

Я захожу на кухню и присаживаюсь рядом. Похоже, ему уже надоел красный маркер, потому что он кладет его на стол и долго копается в пенале, пока не находит синий. Я хмурюсь, глядя, как он разрисовывает учебник математики.

– Ты должен раскрашивать внутри круга.

– Почему? Раскрашивать снаружи веселее.

Да уж.

– Можно посмотреть?

– Это на финском. А ты не знаешь финский, правда? – Но он все равно протягивает мне книгу.

Я хмурюсь. Нико уже не обращает на меня внимания. Он скрестил руки на столе и теперь во все глаза наблюдает за мухой, которая села на стену. Сильно сомневаюсь, что он сказал это со злым умыслом. Наверное, ляпнул просто так – и все.

На самом деле он прав.

Я совершенно не знаю финского.

– В чем именно тебе нужна помощь? – Кроме цифр и геометрических фигур, я абсолютно ничего не понимаю в этой книге.

– Ни в чем. На самом деле я уже давно закончил домашнее задание.

– А почему тогда раскрашивал?

Он пожимает плечами:

– Мне просто нравится раскрашивать снаружи кругов.

Это будет очень долгий день.

Внезапно Нико поворачивает голову ко мне.

– Я знаю, чем мы займемся! – объявляет он взволнованно. – Раз я уже закончил домашку, может быть, я смогу поучить тебя.

– И чему же ты собираешься меня учить?

– Финскому! – восклицает он, как будто это очевидно. Он тянется за одной из тетрадей на столе. – Так я смогу попрактиковаться. Когда вырасту, хочу быть учителем, как Коннор.

– Но твой брат хочет быть журналистом.

– А это не одно и то же?

– Нет.

– А-а-а…

Он открывает тетрадь на случайной странице, берет маркер и круглым почерком со старательной медлительностью выводит: «Уроки финского для МЕЙФ».

– Мое имя пишется не так, – мягко поправляю я его.

Нико фыркает, рассерженный собственной ошибкой, и переходит на следующую страницу, чтобы написать все заново.

Повторяю: это будет очень долгий день.

Когда он заканчивает, я вижу, что мое имя снова написано неправильно, только на этот раз «МЕИВ» вместо «МЕЙФ». Ради нашего общего блага решаю ничего не говорить – и тут же он переходит к следующей строчке:

«Урок номер 1: приет».

– Ты знаешь, как сказать «привет» по-фински?

– Hei? – Я слышала, как Лука и Джон говорили так раз-другой.

– Да. Какая ты умная. Очень хорошо.

Я никак не могу понять: он что, издевается надо мной?

Хотя, честно говоря, у меня такого ощущения нет. Кажется, он искренне гордится мной, когда снова хватается за маркер и начинает выводить.

«Мейф

умеет

говорить

приет

на

финском».

– Обязательно все это записывать?

– Мы должны это заразить.

– Отразить.

– Но я же так и сказал.

Я бросаю взгляд на дверь, прикидывая, сколько времени мне понадобится, чтобы сбежать в свою комнату. Однако когда я снова смотрю на Нико и вижу, что он написал «Урок номер 2: северное зияние», мое сердце наполняется теплом.

– Ты знаешь, что означает revontulet?

– Северное сияние.

Рот Нико приобретает форму буквы «о».

– Как ты догадалась?

Я расплываюсь в улыбке, не в силах сдержаться.

– У меня есть суперспособности, – шепчу я, слегка наклонившись к нему.

Нико понимающе кивает.

– Ясно. Поэтому ты и похищаешь детей. – Он вдруг замирает и с подозрением косится на меня.

– Но не финских детей.

– Нет. Финских детей пальцем не трогаю.

– Уф, ладно. Повезло.

Делаю мысленную пометку: надо серьезно поговорить с Коннором о том, что он рассказывает про меня своему брату.

– А ты раньше видела revontulet?

– Пару раз, когда была маленькой.

Может, я и не помню многого из тех лет, что провела здесь, но некоторые моменты не забываются никогда.

– А в Великобритании есть северное сияние?

– В Великобритании?

– Коннор сказал мне, что ты оттуда.

Поправочка: я определенно собираюсь серьезно поговорить с Коннором о том, почему он так много рассказывает про меня своему брату.

– Я бы сказала, что я из США.

– А это не одно и то же?

– Нет.

– Надо же. И кто у кого украл название?

Нико берет новый цвет. Желтый. Но он не рисует, поэтому, убрав его, начинает искать другой. Я не удивлюсь, если они все высохли. У половины маркеров потеряны колпачки.

– Я провела почти всю жизнь в США, но, когда была маленькой, жила здесь, как и ты, – объясняю я ему.

– А почему ты уехала?

– Мои родители так решили.

– Тебе не было грустно?

– Немного.

Нико кивает, словно прекрасно меня понимает. Я была примерно в его возрасте, когда уехала. Полагаю, если кто и может понять мои тогдашние чувства, так это он.

– Твоя мама уже на небесах, да?

У меня перехватывает дыхание.

– Да.

– Мои бабушка с дедушкой тоже.

– Мне очень жаль.

– Почему? Наверняка они счастливы. – Наконец он находит пишущий маркер. – Ты думала о ней той ночью?

– Когда?

– Когда мы видели северное сияние. Я всегда думаю о бабушке с дедушкой, когда вижу его. Поэтому они и отправились на небеса. Там нужны были люди, чтобы делать сияние и все такое.

Только когда моргаю и чувствую влагу на щеках, я понимаю, что плачу. Улыбаюсь: мне кажется, это такой трогательный взгляд на смерть, – и вытираю слезы рукой.

– Это какая-то финская легенда или что-то в этом роде? О том, что на небеса попадают для того, чтобы создавать северное сияние?

– Я не знаю, что такое легенда. Мне это рассказал мой брат. Коннор всегда говорит, что, когда видит северное сияние, он думает о Райли. Наверное, скучает по нему.

– Райли? – осторожно произношу я.

– Ты не знаешь, кто такой Райли?

Я качаю головой.

Он хмурит лоб.

– Райли был другом Коннора. Жаль, что ты его не знала. Он бы тебе понравился. – Нико делает паузу. – Надеюсь, он тоже счастлив.

– Да, я тоже надеюсь.

Нико улыбается мне, и я заставляю себя ответить тем же, хотя в груди тяжелеет. Мне хочется расспросить его поподробнее: узнать, кем был Райли, какими были его отношения с Коннором, что случилось и как давно его не стало.

Однако Нико резко меняет направление разговора:

– Зато ты можешь познакомиться с другими подругами Коннора, которые есть у него сейчас. Их много.

– Другие подруги?

– Да, те, кого он возит в своей машине по ночам. Коннор думает, что я не вижу, как он уезжает с ними из дома, но я всегда все вижу, – с гордостью признается он.

Из-за резкой смены темы и того, что он только что сказал, мне теперь действительно трудно скрыть удивление. На самом деле я должна была это предполагать. Я ничего не знаю о жизни Коннора, кроме того, что он живет с родителями, изучает журналистику и у него есть кот, который меня недолюбливает. Я понятия не имею, кто его друзья и есть ли у него девушка. А если подумать, логично было бы предположить, что есть. Девушка, в смысле. Он красивый, открытый и приятный парень. Не может быть, чтобы ни одна здешняя девчонка не обратила на него внимания.

На самом деле, судя по словам Нико, проявляли интерес многие.

– Как можно иметь столько подруг? – удивляется Нико.

– У меня такой же вопрос.

– У тебя есть парень?

– Уже нет.

– Как хорошо. Значит, Коннор сможет покатать тебя в своей машине.

– Нико, вообще-то не…

– Можешь дать мне воды? Я пока еще не достаю до шкафа со стаканами.

Я замолкаю, киваю и встаю. Поверить не могу, что чуть не начала оправдываться перед шестилетним ребенком. Открываю шкаф, беру стеклянный стакан и наполняю его водой.

Мне требуется секунда, чтобы осознать свою ошибку.

Я оставила на столе телефон.

Мы оба слышим его одновременно.

Но Нико реагирует намного шустрее меня:

– Алло? Кто это?

– Мэйв? – на другом конце линии звучит голос Майка.

Черт.

Черт, черт, черт.

– Нико, отдай мне это.

– Я Нико, новый лучший друг Мэйв. А ты кто?

Я успеваю забрать телефон прежде, чем он произнесет что-то еще. Голос Майка доносится из динамика:

– Послушай, если это какая-то шутка…

– Майк. – Я подношу телефон к уху. Отворачиваюсь, чтобы Нико меня не видел, и стараюсь сохранять спокойствие.

Становится еще сложнее, когда я слышу облегчение в его голосе:

– Принцесса? Это ты? Боже.

Чувствую спазм в животе. Я всегда ненавидела, когда он так меня называл, но есть что-то болезненно знакомое в этом. Я могу представить его сейчас: как он резко встает с дивана в своем доме в Майами и в расстройстве проводит рукой по светлым волосам. Ходил ли он сегодня в клуб с ребятами? Знают ли они о том, что произошло между нами?

– Где ты? Что, черт возьми, случилось? Ты не отвечаешь на мои сообщения уже несколько недель, и я подумал…

– Я просила тебя перестать мне звонить.

Меня удивляет, насколько спокойно звучит мой голос. Кажется, будто он принадлежит кому-то другому. Чтобы Нико не слышал разговор, я пересекаю кухню и иду к противоположной стене, где из большого окна открывается вид на озеро. Снег уже начал таять, но ночью пошел снова, и теперь все опять покрыто белым. Зима в Финляндии кажется бесконечной.

Мне становится смешно, когда я думаю об этом.

Майк спросил меня, где я.

Но даже если бы я сказала, он бы все равно не поверил.

– Ты сейчас не серьезно, – отвечает он с недоверием. – То, что случилось несколько недель назад, не…

– Я порвала с тобой, Майк. Ты должен перестать мне звонить.

– По телефону. Ты порвала со мной по телефону. И даже не объяснила, что случилось. Я думал, у нас все хорошо. У нас было все спланировано. Жизнь, будущее, свадьба, черт возьми.

Мне больно слышать эти слова: я знаю, что он говорит правду. Майк никогда не видел проблемы. Никогда ничего не замечал. Но разве это не доказывает, насколько пустыми были наши отношения? Как он мог провести со мной столько лет и не видеть, что жизнь приносит мне одни страдания?

Эти мысли вызывают острую боль в груди. Собираюсь с силами, чтобы сохранить самообладание.

– Это уже неважно, – я качаю головой.

– Как ты можешь так говорить? Месяц назад ты умирала от желания выйти за меня замуж.

«Почему ты так уверен? – хочется возразить мне. – Ты хоть раз спросил меня, чего я действительно хочу?»

Позади слышится смех. Я оборачиваюсь и вижу, как Лука и Коннор входят на кухню. Взгляд последнего машинально ищет мой. Я отворачиваюсь и впиваюсь ногтями в ладони, пытаясь справиться с нарастающей тревогой.

– Как давно ты это спланировала? – внезапно спрашивает Майк.

Все мое внимание резко возвращается к нему. Сердце подпрыгивает. Я сглатываю.

– Ты знала об этом давно, верно? Такие решения не принимаются в одночасье. Поэтому ты уехала в Портленд? Хотела быть подальше от меня перед тем, как наконец бросишь? Тогда какого черта все это значит, Мэйв? Мы обещали, что расстояние не встанет между нами. Это из-за Эрики? – Его голос звучит настолько обиженно, настолько беспомощно, что у меня разрывается сердце. – Ты знаешь, что ничего не произошло. Я был пьян, черт возьми. Я бы никогда…

Этот разговор меня убивает. «Он бы никогда», но он сделал. Я помню ту ночь, словно это было вчера: вечеринка, музыка, огни. Помню, как смотрела на Майка, пьющего с друзьями. Помню, как сидела на диване с его подругами. Помню, как видела его издалека, флиртующего и танцующего в обнимку с той девушкой с его факультета. И помню, что, хотя он никогда не признался мне в этом, вина в его взгляде в тот день ясно дала понять: он зашел бы гораздо дальше танцев, если бы его лучший друг не пришел за ним.

Это правда, Майк никогда мне не изменял. В ту ночь ничего больше не случилось, но мы оба знаем, что это стало поворотным моментом в наших отношениях. Дело было не только в предательстве моего доверия – хотя сначала я чувствовала злость и унижение, через пару дней эти чувства сменились полным безразличием.

Майк чуть не изменил мне с той девушкой, а мне не было больно. Я не испытывала потребности поговорить с ним и заставить его поклясться в любви ко мне. Именно тогда я поняла, что, хоть и неосознанно, я уже давно перестала верить в нас.

Мы были вместе семь лет. Десять месяцев назад он сделал мне предложение. Впереди маячила свадьба. Мне должно было быть больно. Меня должны были одолевать сомнения. Я должна была бояться, что он меня бросит.

Но ничего этого не было.

Все было разрушено еще раньше.

Я так сосредоточена на Майке, что не сразу вспоминаю – я не одна. Оглянувшись, понимаю, что Коннор за мной наблюдает. Он хмурится, видимо, заметив мои покрасневшие глаза, оставляет Нико разговаривать с Лукой и направляется ко мне.

– Все в порядке? – тихо спрашивает он.

Чувствуя ком в горле, я киваю, вытираю глаза и отворачиваюсь:

– Да, ничего.

– С кем ты разговариваешь? – возмущается Майк.

– Ни с кем, Майк.

– Не ври мне. Я знаю, что слышал. Ты с каким-то парнем, да? Черт, так и есть. Ты порвала со мной не из-за Эрики. Ты бросила меня ради другого.

Его обвинение резко меняет направление разговора. Провожу рукой по лбу, на мгновение зажмуриваюсь и делаю вдох, пытаясь сохранять спокойствие. Когда я снова открываю глаза, боковым зрением замечаю, что Коннор не вернулся к братьям. Он стоит рядом, словно опасается, что Майк в любой момент может выпрыгнуть из телефона и стать угрозой для всех нас.

Немного расслабляюсь. Оттого, что Коннор близко, я чувствую себя более уверенно и менее одиноко.

– Разговор окончен, – говорю я Майку. Я не собираюсь давать ему возможность продолжать сыпать бессмысленными обвинениями. – Я порвала с тобой. Все кончено. Пожалуйста, прекрати мне звонить.

Лука тоже подходит.

Отлично. Какое зрелище.

– Ты сбежала с ним, да?

– Майк, ты несешь чушь.

– Хватит мне врать, черт возьми. Думаешь, я не знаю, что ты уехала из Портленда? Я приезжал искать тебя. Ты попросила свою соседку по квартире и этого придурка, ее парня, не говорить мне, где ты, да? Думала, я не узнаю? Как давно ты мне изменяешь?

– Я тебе не изменяла, – настаиваю я. Я начинаю злиться. Да что он вообще о себе возомнил? И как ему в голову пришло заявиться в квартиру Лии? Он ради этого пересек всю страну? Не хочу даже думать о том, что он мог им наговорить. Придется позвонить ей и извиниться за моего богатого и глупого бывшего.

– Ты все разрушила именно из-за этого, – продолжает Майк, недоверчиво фыркая. Он испытывает мое терпение на прочность.

– Майк, в третий раз…

– Тогда объясни мне, кто, черт возьми, был тот парень, которого я слышал.

Я собираюсь ответить, но закрываю рот и качаю головой. Нет, ни за что. Я не буду продолжать это. Он никто, чтобы требовать от меня чего-либо. И я устала от этого разговора.

– Я не обязана тебе ничего объяснять, – отвечаю я. – Как я уже сказала, мы больше не вместе.

– Мы были вместе всю жизнь.

– Это закончилось.

– Я хочу знать, где ты.

– Нет.

– Наши отцы поддерживают связь, ты в курсе? Не удивлюсь, если они уже узнали об этом.

– И что ты собираешься делать? Попросишь их заставить меня вернуться к тебе?

Наступает напряженная тишина.

Затем он спрашивает:

– А кольцо?

Черт.

Я знала, что этот момент настанет.

– Я отправила его курьерской службой.

– Ты отправила помолвочное кольцо курьерской службой?!

Пусть у него и есть причины злиться, но этот разговор разозлил и меня. Чего он ожидал – что я пересеку всю страну, только чтобы вернуть кольцо лично? Отец узнал бы, что я в Майами. А я не могла вынести даже мысли о том, чтобы остаться в Америке минутой дольше. Ладно, возможно, я поступила бесчувственно, но меня ждал самолет в Финляндию, и я не была готова снова увидеть Майка. Я поддалась отчаянию. Курьерская служба – единственное, что пришло мне в голову. Лететь шесть часов, чтобы без предупреждения нагрянуть к нему домой и порвать с ним, казалось жестоким. Это было бы намного хуже.

Или нет. Не знаю. Сомневаюсь, что в такой ситуации вообще может быть что-то «лучше».

Возможно, я ошиблась. Однако Майк выводит меня из себя, поэтому я отвечаю:

– Проверь почтовый ящик. Если повезет, ты уже его получил.

Слышу хихиканье за спиной. Обернувшись, вижу Коннора и Луку, прислонившихся к стене и с весельем наблюдающих за мной. Оба стоят в одинаковой позе. Несмотря на разный цвет волос и отличающиеся черты лица, в такие моменты они похожи как две капли воды.

Я прикрываю микрофон рукой.

– Вам заняться нечем?

– Пожалуйста, продолжай, – жестом подбадривает меня Лука. – Ты остановилась на самом интересном месте.

– Да, – соглашается Коннор, – как будто нас здесь нет.

– Ты правда отправила ему кольцо курьерской службой?

– Выбрала базовый тариф или премиум?

– Надеюсь, что премиум. Помолвочные кольца очень дорогие.

Тем временем Майк не перестает говорить:

– …Вся моя семья. Ты представляешь, как они отреагируют, когда узнают? – Если он пытался вызвать у меня чувство вины, это не сработало. Семья Майка никогда не была приветлива со мной. По ним-то я точно скучать не буду. – Мы вместе с тех пор, как были детьми. Я заслуживаю лучшего, чем внезапный разрыв и получение помолвочного кольца по почте.

– Я знаю, – признаю я. Как бы я ни злилась на него, в этом он прав. – Прости.

Я действовала импульсивно. Я не жалею, что ушла от него – это было правильным решением, но мне следовало лучше все спланировать.

– Если ты говоришь искренне, мы можем попробовать снова, – отвечает Майк. Его тон смягчается. – Возвращайся домой, Мэйв. Мы можем забыть обо всем этом. Между нами ничего не должно меняться.

Нежность, которую я слышу в его голосе, заставляет меня сломаться. Слезы вновь наворачиваются на глаза. Видя это, Коннор касается руки брата, показывая, что им нужно отойти и оставить меня одну. Лука следует за ним, но они остаются поблизости и продолжают наблюдать.

Я качаю головой:

– Ты не понимаешь, я не могу… я…

– Ты знаешь, чем я жертвовал ради тебя. Я люблю тебя. Я всегда ставил твое благополучие на первое место. Когда ты сказала, что хочешь бросить обучение в бизнес-школе и уехать учиться в Портленд, я принял это, хотя и знал, что ты будешь далеко, потому что понимал – тебе это нужно. Ты хочешь самореализоваться, найти себя и все такое. Я смирился с тем, что тебя не будет рядом, когда я буду строить карьеру в компании отца. Ты понимаешь, как долго я боролся за наше будущее? С той зарплатой, которую я буду получать, мы сможем осуществить наши мечты. Если захочешь, ты найдешь работу, какую пожелаешь, мы создадим семью и будем счастливы. Таков был наш план, Мэйв. Ради этого я всегда и работал. Вернись домой и скажи мне, что все мои усилия были ненапрасны.

– Это не та жизнь, которую я хотела. – Мой голос срывается. Я ненавижу все, что он сказал.

Ненавижу, что он так старался достичь того, что никогда не сделало бы меня счастливой.

– Это какую? Похожую на ту, что у тебя сейчас? Когда ты наконец прозреешь? Скажи мне, что ты сделала за последние три года? Ты говорила, что хочешь учиться, но бросила университет. Дважды. Оставила бизнес-школу и отказалась взять на себя управление компанией отца… Ради чего? Чтобы переехать на другой конец страны и попытать счастья там? Ты бросила аудиовизуальные коммуникации, не продержавшись и шести месяцев. Ты провела последние годы своей жизни не делая ничего стоящего, и, когда я предлагаю тебе решение, ты говоришь мне, что это не то, чего ты хочешь? Ты даже с женой Питера не можешь поладить, черт возьми.

Упоминание моего отца и Бренны – это удар ниже пояса. Сквозь слезы я ничего не вижу.

Майк вздыхает, словно сам факт разговора со мной и звук моего плача уже разочаровывают его.

– Я годами пытался дать тебе все самое лучшее, но ты права. Пора сдаться. У тебя нет целей. Ты не знаешь, куда хочешь идти. Кто ты такая? Просто девчонка, не знающая, чего хочет от жизни? И при всем этом ты думаешь, что найдешь кого-то лучше меня? – Он снова выдыхает, теперь с иронией в голосе: – Добро пожаловать в реальный мир. Люди там ищут тех, у кого есть стремления. Зачем им обращать внимание на такую, как ты, у которой нет в жизни никакой цели, кроме как просто существовать?

Я не могу дышать.

В какой-то момент спора Коннор и Лука вновь оказались рядом. По их молчанию я поняла – они слышали каждое слово. Теперь им известно, что думает обо мне Майк – человек, который знает меня лучше всех на свете. Стыд и ненависть к себе переполняют меня, я задыхаюсь от этих чувств.

Я не знаю, что делать со своей жизнью.

У меня нет мечты.

Нет целей.

У меня нет в жизни никакой цели, кроме как просто существовать.

Я не смогу вымолвить ни слова без всхлипываний.

– Дай телефон, – вдруг требует Лука. Я думала, что увижу в глазах братьев жалость. Но нет. Лука в ярости. Он делает шаг ко мне и почти рычит, когда Коннор останавливает его, уперев руку ему в грудь. – Этот парень просто чертов идиот, – говорит он.

– Я понимаю, но Мэйв не нуждается в твоем вмешательстве. – Коннор тоже напряжен. Его зеленые глаза встречаются с моими. Он кивает на телефон. – Ответь ему сама, – мягко советует он.

Я киваю и, едва сдерживая слезы, делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Коннор прав – это моя проблема. И мне нужно решить ее. Я та, кто должен разобраться с этой ситуацией. Мне приятно, что ребята рядом, я чувствую их поддержку, но не хочу, чтобы они вступались за меня.

Я справлюсь.

– Нет никакого другого парня, – говорю я Майку. На другом конце линии тишина, слышно только его тяжелое дыхание. – Я уже сказала: причина нашего разрыва не в этом. Я не такая, как ты. Я оставила тебя, потому что чувствовала, что между нами больше ничего нет. Это не делает меня изменщицей и уж тем более не дает тебе права говорить мне такие вещи. То, что ты воспользовался ситуацией, чтобы меня унизить, только подтвердило – я сделала правильный выбор. – С каждым словом, хоть это и сложно, я обретаю все большую уверенность. – Все кончено. Не заставляй меня повторять это снова. И не звони мне больше.

После этого я отключаюсь.

Все чувства нахлынули одновременно. Бросаю телефон на подоконник, словно он обжигает, и провожу руками по лицу, пытаясь успокоиться. Меня трясет.

– Кто это, черт возьми, был? – спрашивает Лука.

– Ее бывший. – Я ловлю взгляд Коннора. Он также обеспокоенно смотрит на меня. – Ты в порядке?

– Какой же придурок, – бормочет его брат.

– Да, – с трудом отвечаю я Коннору и добавляю: – Спасибо. – Что-то в его взгляде дало мне силы поставить точку в разговоре с Майком.

Он кивает и не сводит с меня глаз, пока в диалог не вступает Лука:

– Почему ты не дал мне вмешаться? Этому идиоту стоило выслушать все, что я о нем думаю.

– Потому что я знал – Мэйв справится сама. Мы ей не нужны.

Я издаю странный звук – что-то между смехом и удивленным фырканьем, и это снова привлекает внимание Коннора.

– Ты отлично справилась, – признает он.

– Мне хотелось сказать ему куда больше.

– Не думай об этом сейчас. У тебя еще будет время. Уверен, в следующий раз ты будешь еще безжалостнее.

– Следующего раза не будет, – уверяю я его, вытирая слезы. – Я прямо сейчас заблокирую его номер.

Коннор расслабляет плечи и одобрительно кивает:

– Правильно. Этот парень не стоит и секунды твоего времени. Ты не заслуживаешь такого отношения.

И в этот момент мой телефон вновь вибрирует, оповещая о новом сообщении. Взгляд Коннора автоматически устремляется к экрану, а я разворачиваюсь, чтобы взять телефон, пока он не оказался в руках у Нико. Как я и ожидала, это снова сообщение от Майка.

Я даже не читаю, что он написал. Сразу блокирую его и на всякий случай включаю беззвучный режим, откладываю телефон в сторону и снова провожу руками по лицу, пытаясь успокоиться. Я все еще на взводе. Это было слишком. Майк намеренно давил на больное. Он знал, что сказать, чтобы причинить мне боль, и использовал это против меня. Я осознаю, что этого должно хватить, чтобы не воспринимать всерьез его слова; я должна понимать: он говорил в сердцах. Но я не могу выбросить их из головы.

Как бы он ни был зол, он не соврал.

Он прав.

Во всем.

«Зачем им обращать внимание на такую, как ты, у которой нет в жизни никакой цели, кроме как просто существовать?»

– Я не знал, что ты была помолвлена. – Голос Луки возвращает меня в реальность. В отличие от Коннора, он не отошел, все еще стоит, привалившись к стене напротив, в той же позе.

Я невольно смеюсь и вытираю последние слезы:

– Можно сказать, что я была помолвлена всегда.

Он удивленно хмурится:

– Что ты имеешь в виду?

– Наши отцы – бизнес-партнеры. Мы с Майком познакомились еще в школе. Когда начали встречаться, все автоматически решили, что мы в конце концов поженимся, создадим семью и объединим две компании. Майк никогда не делал мне предложения. В этом не было необходимости. Как-то раз, около года назад, я вошла в комнату и увидела на кровати коробочку с кольцом. Остальное уже история.

– Ты правда вернула ему кольцо почтой?

– И даже не заплатила за премиум-тариф.

– Он это заслужил. Настоящий козел. – Лука подается вперед, хватает яблоко из фруктовой вазы и уходит из кухни. – Даже я не настолько жалок.

Его поведение вызывает у меня едва заметную улыбку.

– Я научил Мэйв нескольким словам по-фински, – говорит Нико Коннору, который что-то ищет в кухонном шкафу. – Она уже знает целых два слова.

Я робко подхожу к ним, не понимая, как вести себя после всего случившегося. Решаю, что лучше всего делать вид, будто ничего не произошло. Именно так поступает Коннор, и Нико, кажется, ничего не заметил – полагаю, он был слишком занят своими рисунками.

– Какие? – спрашивает Коннор.

– «Привет» и «северное сияние».

– Очень полезные слова.

– Конечно! – Нико продолжает рисовать, теперь вместо одного маркера он использует сразу четыре. – Еще она спрашивала про всех тех девушек, которых ты иногда катаешь в своей машине.

Нет.

Он не мог этого сказать.

– Нико, я не…

– Как интересно, – прерывает меня Коннор, закрывая шкаф. Мне требуется секунда, чтобы понять: он достал не просто какую-то пачку печенья, а именно мою. Коннор переводит взгляд с меня на Нико. – И что именно Мэйв хотела узнать? – спрашивает он брата.

Мальчик только пожимает плечом:

– Она хотела узнать, может ли тоже покататься на твоей машине.

– Нико! – прикрикиваю я на него.

– Вижу, ты проявляешь большой интерес к моей личной жизни, – говорит Коннор.

– Вовсе нет.

– Ревнуешь?

– А ты как думаешь?

– Я думаю, если у тебя еще остались подобные вопросы, ты могла бы задать их напрямую мне, а не допрашивать моего брата.

– Поверь, мне больше ничего не нужно знать.

В моем голосе звучит раздражение, и я не в силах его скрыть. Коннор улыбается, явно уловив мою реакцию.

– Ты уверена? – Он открывает пакет печенья и берет одну штучку. – Надо же знать конкурентов. Почему, ты думаешь, я расспрашивал тебя про этого идиота Майка?

Я чувствую легкое волнение.

– Нет никакой конкуренции.

– Ты права. Ее нет. – Сказав это, он направляется к двери. Как только мне кажется, что он уже собирается уйти и оставить меня один на один с Нико, он вдруг поворачивается, словно вспомнив нечто важное. – Кстати, завтра приступим к твоему списку. Я кое-что… в нем подкорректировал. Ничего серьезного.

Я обомлела.

– Ты вносил изменения в мой список?

– Ты включила желание, которое уже осуществила, – увидеть северное сияние. А значит, тебе осталось всего шесть пунктов. Чтобы условия были равными, я позволил себе добавить еще один для сохранения баланса.

– А можно узнать, какой именно?

– Ты знаешь, что такое avanto[4]?

– Нет.

Его улыбка расширяется.

– Завтра узнаешь.

Не дожидаясь моего ответа, он покидает кухню.

Отлично.

Глубоко вздохнув, я опираюсь на кухонную столешницу и снова даю себе пару секунд, чтобы успокоиться.

В голове вновь звучит голос Майка. Я должна приложить все усилия, чтобы прогнать его. Мне хочется верить, что он неправ, но разве он не указал именно на ту причину, по которой я здесь? Разве я не приехала сюда в поисках смысла жизни, цели?

Я пересекла весь мир, повинуясь одному только импульсу. И приняла поспешное решение. Опять.

То же самое случилось, когда я уехала в Портленд.

Когда бросила бизнес-школу.

Смогу ли я когда-нибудь почувствовать удовлетворение? Или буду вечно стремиться куда-то сбежать?

– Мэйв? – с беспокойством спрашивает Нико.

– Извини. Все нормально. – Я быстро беру себя в руки и натягиваю улыбку. Он хмурится, явно не очень-то веря моим словам. Подхожу к нему. – Хочешь продолжить занятия?

– Почему ты плакала?

Я замираю. Видимо, он следил за нашим разговором внимательнее, чем я думала.

– Ерунда, – лгу я.

– Это из-за моих братьев?

– Нет, конечно нет.

Он кивает.

– Хорошо. Не люблю, когда ты плачешь. Тот парень по телефону мне не понравился. Наверное, это он виноват. – Сменив маркер, он продолжает раскрашивать, а затем останавливается и смотрит на меня. – Но сейчас ты уже в порядке, правда?

– Да, я в порядке.

– Я хочу, чтобы ты была с нами, а не с ним, – заявляет Нико, и я не могу сдержать смех. Он переворачивает страницу альбома. – К тому же мой брат стал меньше грустить с тех пор, как ты появилась. Значит, ты хороший человек.

– Не думаю, что Лука грустит, – отвечаю я, растроганная его словами. На самом деле он, похоже, просто немного обижен на весь мир, как и я, но его маленькому брату наверняка трудно это осознать.

Однако Нико в очередной раз доказывает мне, что от него не ускользнет ни одна деталь. Он хмурится и говорит:

– Нет, глупышка. Не Лука. А Коннор. Он теперь чаще улыбается. – Он прижимает маркер к бумаге. – Раньше он улыбался, только когда знал, что мы на него смотрим.