Там, где мы настоящие

На лицевой стороне снимка – шестилетняя Мэйв во время единственного телефонного разговора со своим лучшим другом, от которого ее в тот момент отделяли восемь тысяч километров.

30

Мэйв

Приблизительно восемь тысяч километров отделяют Майами от поселка, который стал моим домом.

Когда после долгих часов пути я наконец прилетаю в аэропорт Тампере, усталость такая, что хочется просто упасть на кровать и проспать целые сутки. Последнюю неделю я каждый день ездила на склад, чтобы разобрать мамины вещи. Я дала обещание отцу и хотела покончить с этим до отъезда. Мой первоначальный план заключался в том, чтобы вскрыть все коробки, выбросить испорченное и не подлежащее восстановлению, а остальное забрать себе. К сожалению, я быстро поняла, что на практике моя идея совершенно невыполнима. Вся мамина жизнь не поместилась бы в шкафу моей комнаты. Даже во всей комнате целиком. Мне не нравилось, что ее вещи продолжат гнить на складе, поэтому пришлось взять себя в руки, пометить несколько коробок «на пожертвование» и попрощаться со всем, что, как я знала, могло обрести лучшую жизнь в другом месте.

Именно Бренна помогла мне найти, куда отдать коробки. Оказывается, она всю жизнь сотрудничает с различными благотворительными организациями в Майами. Пара звонков, и уже через несколько дней нам удалось раздать часть маминых вещей и одежды. Думаю, ни одна из нас не ожидала, что совместные хлопоты, связанные с моей мамой, помогут нам сблизиться, но именно это и произошло. Я извинилась перед ней за свое неподобающее поведение за ужином. Папа был прав. Бренна не преследовала никаких дурных намерений. На самом деле она всегда была образцовой мачехой, когда я приезжала к ним в гости, хотя я никогда не отвечала ей взаимностью.

И все же, несмотря на пожертвования, должна признать, что большую часть вещей я оставила себе. Теперь все мамины книги и фильмы хранятся в личной библиотеке в отцовском особняке. Сначала, когда я спросила, можно ли их там оставить, боялась, что папа откажет. Но он сказал, что купит новый книжный шкаф. Огромная мамина коллекция пока лежит там, рассортированная по коробкам, в ожидании. Скоро у нее будет свое особое место в доме.

Альбомы я забрала с собой. Все до единого. По сути, один из моих двух чемоданов заполнен только ими. В другом – одежда: как та, что я оставила в отцовском доме при переезде, так и та, что взята со склада. Мне казалось, это поможет почувствовать себя ближе к Майами, к маме, к моей семье. Еще я захватила те два вечерних платья, что, кажется, сшила Ханна. Уверена, она захочет оставить их себе.

Едва выйдя из самолета, я сразу направляюсь к паспортному контролю. Девять утра, и аэропорт Тампере полон путешественников, которые нервно проверяют табло с информацией о рейсах, толпятся у выходов на посадку или торопливо снуют по залу, лавируя между остальными. Пытаясь сориентироваться в этом лабиринте коридоров, я снова активирую свою финскую сим-карту, чтобы отправить сообщение папе: пусть Бренна и он знают, что я благополучно добралась. Затем я проверяю время отправления своего автобуса. Мой рейс прибыл с мучительным двадцатиминутным опозданием, которое обойдется мне очень дорого. Я никак не успею на автовокзал. Я ищу альтернативы в интернете, пока жду разрешения въехать в страну, и наконец могу подойти к багажным лентам.

Как я и опасалась, следующий автобус отправляется только завтра, так что единственный вариант – взять такси. Я забираю чемоданы и из последних сил волочу их к выходу, недоумевая, как это возможно, что я только что приземлилась и уже столкнулась с таким невезением. Черт, скорее бы добраться до Норы.

– Я думал принести табличку с твоим именем, как это делают знаменитостям, но решил, что она не понадобится. – Я поворачиваю голову, услышав знакомый голос. Сердце подскакивает. – Как дела, Мэйв?

Это Джон.

Джон здесь.

Я тут же бросаю чемоданы и кидаюсь ему на шею. Он тихо смеется, крепко прижимая меня к себе. Мы загораживаем проход из зоны прилета, и многие пассажиры недовольно ворчат, обходя нас, но мне все равно.

– Что ты здесь делаешь? – лепечу я, отстраняясь, чтобы посмотреть на него. – Я думала… я…

– Твой отец позвонил мне сегодня утром. Хотел убедиться, что тебя кто-то встретит в аэропорту по прилете.

Его улыбка настолько теплая, такая утешающая, до боли родная, что мне даже хочется заплакать. Инстинктивно я бросаю нервный взгляд ему за спину.

Джон, кажется, понимает, кого я ищу, потому что осторожно добавляет:

– Я приехал один.

Коннора здесь нет.

Мы почти две недели не разговаривали. Он мне не писал. Я ему не писала. Конечно, его здесь нет.

– Спасибо, что приехал за мной. – Я стараюсь, чтобы разочарование не отразилось на лице. Должно быть, у меня это плохо получается, так как улыбка Джона омрачается грустью.

Он берет мои чемоданы.

– Моя машина на парковке. Ты, наверное, совершенно вымотана. Сколько часов летела? Пятнадцать? Шестнадцать?

Мы выходим из аэропорта. Конец июня, но в Финляндии, в отличие от Майами, совсем не жарко. Смеркается, день пасмурный, и прохладный летний ветерок ласкает мои щеки. Я чувствую легкое удовлетворение – от этого прикосновения, от того, что снова вижу машину Джона, слышу вокруг финскую речь. Мы вдвоем убираем мои чемоданы в багажник, затем садимся в машину и пристегиваем ремни.

– Значит, отец тебе позвонил?

– Ага. И у нас состоялся долгий, а главное важный разговор, по всей видимости, после того, как ты с ним поговорила. – Джон заводит мотор и украдкой улыбается мне. – Надеюсь, мне удастся уговорить его с Бренной приехать погостить на пару дней в их следующий отпуск. Кстати, он попросил передать тебе вот это. Подумал, что тебе это понадобится.

Он тянется к заднему сиденью, берет рюкзак и кладет мне на колени. Открыв его, я обнаруживаю свой ноутбук и фотокамеру. Меня одолевают смешанные чувства. С одной стороны, я безмерно благодарна папе за то, что он догадался сказать об этом Джону. Но, с другой, не могу отделаться от чувства вины. Если Джон привез мне их, то, должно быть, он знает, что я не останусь ночевать у него дома.

– Нора попросила меня пожить пару дней у нее. Нам есть о чем поговорить, – неловко лгу я, застегивая рюкзак.

– Да, твой отец мне рассказал. – Наступает тишина. – Все в порядке? – спрашивает он.

– Да, конечно.

– Ты уверена?

– Мне очень жаль, что я так внезапно уехала, Джон, – наконец признаюсь я. Нет смысла оттягивать. Лучше сорвать пластырь разом. – Я очень разволновалась, когда Бренна рассказала мне об аварии. Я не знала, что еще могла сделать.

– Тебе не нужно извиняться. Твой отец нуждался в тебе там. Поэтому ты и уехала.

– Но я не попрощалась, и пожар…

Джон качает головой:

– Не беспокойся об этом.

– Как там…

– Дом? Ты же видела его в ту ночь; верхний этаж довольно сильно пострадал, но это поправимо: усердная работа плюс несколько слоев краски. Главное, что ничего не обрушилось. Пожар затронул только те две комнаты и часть коридора. Все остальное цело. Благодаря тебе, конечно. Ты же закрыла все двери, когда поднялась за Онни, верно?

– Это была идея Коннора.

– Вы отличная команда, несомненно.

– Майк сказал, что это был несчастный случай. – Мне нужно было продолжить разговор, потому что мысли о Конноре, о том, какая, по мнению Джона, мы отличная команда, и что теперь, возможно, все разрушено, выворачивают меня наизнанку. – Я понимаю, если вы сильно злитесь на него, но не думаю, что он хотел устроить пожар.

Услышав меня, Джон вздыхает.

– Да, я знаю. Пожарные сказали нам, что, если бы каминная решетка была прикручена к стене, она бы не упала, когда скатились бревна. В этом нет ничьей вины. К сожалению, такое случается. Хотя я все еще считаю, что этот парень вел себя как идиот.

– Мне жаль, что он так плохо с вами обошелся. – Я сгораю от стыда каждый раз, когда думаю, каким дерзким, высокомерным и грубым Майк был по отношению к ним.

– Ты его остановила. Это главное.

– У нас с Майком сложное прошлое. Хотя это и не оправдывает его поведения, я даю слово, он не плохой человек. Он очень винит себя из-за пожара и хочет связаться с вами, чтобы покрыть все расходы на ремонт.

– Правда? – Джон выглядит удивленным. Я киваю, и он поворачивается к лобовому стеклу, явно довольный. – Что ж, помощь нам точно не помешает. Надеюсь, он скоро позвонит.

– Я позабочусь об этом. – Я собиралась полностью прекратить контакты с Майком, но не успокоюсь, пока этот вопрос не будет закрыт.

– Ханна, парни и я много работаем над восстановлением верхнего этажа. Альберт тоже подставил нам плечо. Сиенна хотела помочь, но мы решили оградить ее от этого; сама понимаешь, беременность и все такое. – Тут он осознает, что только что сказал и поворачивается ко мне. – Скажи, что она уже тебе рассказала и я не испортил сюрприз.

Я сдерживаю улыбку.

– Она звонила мне несколько дней назад, да.

Лицо Джона озаряется счастьем.

– Я стану дедушкой, – объявляет он.

– Ты будешь замечательным дедушкой, – добавляю я, потому что уверена, что он будет баловать этого малыша (или эту малышку) при каждом удобном случае.

– Ханна уже начала вязать вещи для малыша. Поскольку мы не знаем, каким он родится, она делает свитера всех размеров подряд. А у Коннора и Луки есть свои планы на будущего племянника. Да поможет Бог этому малышу, Мэйв. И нам тоже, если он пойдет в своих дядей, – шутит он.

Я пытаюсь изобразить, что мне тоже весело, но имя его сына отзывается болью в груди.

Джон, кажется, замечает это. Секунду он молча наблюдает за мной, а затем добавляет:

– Я никому не сказал, что ты вернулась. Предположил, что ты захочешь сообщить им эту новость сама.

Вот почему Коннор не приехал в аэропорт.

Возможно, в конце концов, не все потеряно.

– Мэйв, – окликает меня Джон. Я поворачиваюсь к нему и встречаюсь с его карими глазами, такими непохожими на глаза его сына. – Ты же знаешь, что «Жемчужина» всегда будет твоим домом, верно?

Я киваю, чувствуя, как в горле встает ком.

– Да, я знаю.

– Тогда не задерживайся с возвращением.

Увидев меня, стоящую на пороге с чемоданами, рюкзаком и лицом человека, не спавшего неделю, Нора стремительно спускается по лестнице и налетает на меня с такой силой, что я едва не теряю равновесие.

– Черт, как же хорошо, что ты вернулась! Я хочу злиться на тебя за то, что ты уехала без предупреждения, но знаю, что была уважительная причина. Только пусть это не повторится, слышишь? Мне пришлось сказать Сандре, что у тебя сальмонеллез. Я это выдумала, чтобы она тебя не уволила. Но у меня никогда не было сальмонеллеза. Я не знала, какие там симптомы. Теперь Сандра думает, что у тебя две недели была диарея. Мне ужасно жаль. – Она отстраняется от меня и наконец замечает Джона, который весело наблюдает за нами из машины. – Сандра – наша начальница. Конечно, она поверила. Я ведь очень хорошо умею врать. Кстати, твой сын, Нико, просто чудо! Ох! Клянусь, это не ложь. Я…

– Хорошо вам провести время, – перебивает ее Джон. Бросив на меня насмешливый взгляд, он уезжает и скрывается в конце улицы.

Я невольно улыбаюсь. Нора невероятно энергичная, но именно такой я ее и люблю.

– Я тоже по тебе скучала, – говорю я ей.

– Еще бы! Давай, заходи уже. Тебе столько всего нужно рассказать. – Она обеими руками хватает ручку одного из чемоданов, чтобы втащить его в прихожую. – Это был отец Луки, да? Он мне всегда казался таким приятным человеком. Интересно, что он почувствует, когда узнает, что его сын – придурок.

К сожалению, Нора живет на втором этаже без лифта, так что нам приходится тащить эти два проклятых чемодана по лестнице. Когда мы наконец добираемся наверх, мы вспотели, вымотались и изнываем от жары. Нора не устает повторять, как же сильно меня ненавидит. Я, уже без сил, тащу свой багаж к двери, пока она ищет ключ в карманах. В этот самый момент замок открывается изнутри. Светловолосый парень торопливо выходит из квартиры и, обогнув меня с чемоданами, направляется к лестнице.

– Ты что, не поздороваешься с Мэйв? – упрекает его Нора.

Сэм даже не удостаивает нас взглядом.

– Я тороплюсь. У меня встреча с Элизабет.

Моя подруга закатывает глаза, но пропускает его.

– Что на него нашло? – спрашиваю я.

– Понятия не имею. С тех пор как у него появилась девушка, мы почти не разговариваем. Думаю, ей не нравится, что он проводит время со мной. – Она открывает дверь и наклоняется, чтобы втащить чемодан. – Отнесем это в мою комнату. Гостевую Сэм под завязку забил своим музыкальным барахлом из группы.

– Не знала, что он в группе.

– Разве я тебе не рассказывала?

Войти в квартиру Норы – все равно что оказаться в тропических джунглях. Повсюду горшки с цветами и вьющиеся растения. Мне приходится нагибаться, проходя через прихожую, чтобы не налететь лицом на ветку плюща. Вся квартира очень красочная, хотя в некоторых зонах заметен более сдержанный стиль Сэма. Входная дверь ведет прямо в гостиную, откуда тянется коридор с несколькими дверями, за которыми находятся ванная и спальни. Кухня расположена с левой стороны.

– Чтобы уж наверняка, твой план в силе? – спрашивает меня Нора, когда я раскрываю чемодан со своей одеждой на полу ее спальни.

– Да, но сначала мне нужно принять душ, переодеться в чистое, поесть и поспать. Я ужасно голодна. И никогда в жизни так не уставала. А потом примемся за дело. Ты подсчитала?..

– Сколько времени это займет у нас? Часов семь на дорогу туда и обратно, плюс время, которое мы там проведем. Если выедем завтра на рассвете, то вернемся сюда ночью и тебе нужно будет завершить все дела. Короче говоря, для тебя еще целый день в пути, только на этот раз по шоссе. И, конечно, в хорошей компании.

Я говорю:

– Это безумие.

А она отвечает:

– Будет чертовски весело!

Думаю, жизнь в окружении таких людей могла бы сделать меня очень счастливой.

В восемь утра следующего дня мы уже вдвоем в ее машине направляемся к нашему первому пункту назначения – Эспоо, недалеко от Хельсинки, где нам предстоит сделать пару остановок. Я предлагаю Норе сменяться за рулем, но она настаивает на том, чтобы вести самой, поэтому я назначаю себя ответственной за музыку; включаю один из своих плейлистов и провожу большую часть трехчасовой поездки, просматривая галерею своей камеры в поисках подходящего материала. Я понятия не имела, что Джон привезет ее мне, но это стало моим спасением. Я в долгу перед папой. Все было бы в десять раз сложнее, если бы мне пришлось начинать с нуля и снимать, а потом редактировать фотографии на телефоне.

– Аквапарк? – Нора останавливает машину на парковке и растерянно переводит взгляд то на меня, то на неоновую вывеску парка. Я улыбаюсь, отстегивая ремень. Ее реакция очень похожа на мою собственную, когда меня сюда привез Коннор.

– Обещаю, этому есть объяснение.

– Надеюсь. Тебе нужно зайти, чтобы сделать фото, или можно прямо отсюда?

Я уже включаю камеру, вешаю ее на шею и осматриваюсь. Мне нравится, что сегодня тоже пасмурно. Свет будет играть мне на руку.

– Лучше бы войти.

– Как хочешь, но я не собираюсь платить за вход ради одной только этой фотографии. – Нора выходит из машины. – Предоставь это мне. Я знаю, как общаться с охранниками. Сэм сто лет работает в пабе. Я выучила все их уловки.

Если у меня и оставались какие-то сомнения в способности Норы добиваться абсолютно всего, чего она хочет, они исчезают, когда ей, к моему удивлению, и впрямь удается договориться о бесплатном пропуске в парк. Она лопочет что-то на финском, убеждая охранников, а я тем временем фотографирую все вокруг на всякий случай – вдруг потом что-то пригодится.

– Я же говорила, что уроки прошли не зря! – хвастается она, как только мы наконец попадаем внутрь. – Она проверяет время на телефоне. – У нас есть тридцать минут.

– Можно узнать, что ты им сказала?

– Ты правда хочешь это знать?

Я решаю, что лучше останусь в неведении.

– Нам нужно к батутам. – Я поворачиваюсь вокруг себя, пока наконец не нахожу нужную точку. – Да, это прямо там.

Нора следит за моим взглядом и хмурится.

– Ты собираешься фотографировать перила?

– Потом объясню.

– Смотри мне. У меня уже куча предположений на этот счет, и большинство из них весьма неприличные.

Смеясь, я толкаю ее плечом, и мы приступаем к делу.

Следующая цель – национальный парк «Нууксио»; а точнее – полузатопленная в озере скала, которую видно с горы. Мы можем не заходить в хижину, потому что я уже сделала несколько снимков, которые могу использовать. В такие моменты я как никогда ценю свою привычку фотографировать абсолютно все. Когда мы возвращаемся в машину, я проверяю список, который набросала в самолете, и вижу, что большинство пунктов уже отмечены галочкой.

– Сколько еще осталось? – спрашивает Нора. Она виртуозно разворачивает машину на грунтовой дороге и возвращается на шоссе.

– Всего один. – Я постукиваю карандашом по тетради. – Это свадебный зал Сиенны. Он примерно в семидесяти километрах от Сарколы.

– Значит, мне снова придется пускать в ход свое обаяние, чтобы обвести охрану вокруг пальца? – спрашивает она и вздыхает, видя мой кивок. – Все ради торжества любви.

Но по ее улыбке я вижу, что ей эта затея очень нравится.

Самой сложной оказалась именно эта фотография – зеркального зала. И не потому, что Нора плохо умеет «обводить охрану вокруг пальца» – на самом деле ей снова без проблем удается нас провести, – а потому, что, когда все стены покрыты зеркалами, сфотографировать помещение так, чтобы в кадр не попало отражение одной из нас, – сущее мучение. После нескольких попыток мне удается добиться вполне приличного результата, и, поскольку времени у нас немного – уже начинает смеркаться, – приходится довольствоваться этим и возвращаться с Норой к ней домой.

По дороге я просматриваю нашу переписку с Коннором. Я несколько раз думала позвонить ему или написать, чтобы сообщить, что я здесь. Но не сделала этого, потому что это кажется слишком отстраненным. Или потому что мне слишком страшно. Каждый раз в последний момент я жалею, что собираюсь это сделать. И сейчас то же самое. Я даже набираю сообщение. Но в итоге стираю его и откладываю телефон в сторону. Что я должна ему сказать? «Привет, я знаю, мы оба думали, что я не вернусь, но вот я. Увидимся завтра у тебя дома. Я была полной дурой. Извини, что не рассказала тебе, что отец хотел заставить меня вернуться в Майами. Пожалуйста, скажи, что хочешь со мной поговорить». При одной мысли об этом у меня сводит желудок от нервов.

Когда мы с Норой приезжаем, Сэма еще нет дома. Мы быстро ужинаем, и, проведя некоторое время рядом со мной, пока я копаюсь в компьютере, Нора начинает зевать.

– По шкале от одного до десяти насколько ужасной подругой я буду, если скажу, что мне пора спать?

– Никогда не подумаю, что ты ужасная подруга. Иди. А меня ждет долгая ночь. – Мне нужно отсортировать все фотографии, выбрать лучшие, а потом отредактировать их, чтобы завтра можно было напечатать. Честно говоря, думаю, что сегодня не сомкну глаз. Я благодарна, что вся прошлая ночь была на отдых.

– Ты уверена? – колеблется Нора.

Я киваю:

– Отдыхай. Спокойной ночи.

– Ладно. Спокойной ночи.

Она пожимает мне руку и встает, чтобы уйти в свою комнату. Я снова концентрируюсь на ноутбуке и пытаюсь игнорировать все те болезненные мысли, что неотступно преследуют меня уже две недели.

Мне нужно закончить это сегодня ночью, иначе все часы, проведенные в дороге, окажутся бессмысленными.

Часы идут.

Идут.

Час ночи, когда я заканчиваю отбирать фотографии.

Три часа, когда я наконец завершаю редактирование и позволяю себе лечь спать.

Семь, когда звонит будильник, восемь, когда я выхожу из дома, имея при себе лишь виртуальную папку с файлами и адрес ближайшей типографии, забитый в навигатор.

И полдесятого, когда я возвращаюсь и застаю Нору, уже одетую и готовую к работе, ждущую меня в гостиной.

Она вскакивает:

– Сделано?

– Сделано, – отвечаю я.

Мы договорились встретиться через час в академии. Мне нужно принять душ и одеться, а Нора уже уходит на работу. Она оставляет меня одну в своей квартире – Сэма по-прежнему нет, – и, несмотря на нехватку времени, мне удается сделать себе приличную прическу и слегка подкраситься, чтобы скрыть недосып. Затем я беру чемоданы и рюкзак и вызываю такси, чтобы доехать до академии.

Ну что, вперед!

Первая остановка, после того как я оставляю весь багаж в учительской, – кабинет моей начальницы. Я была убеждена, что Сандра, увидев меня, заслуженно крикнет: «Ты уволена!» – но Нора в очередной раз доказала, что она отличная лгунья. Сандра, кажется, даже испытала облегчение, увидев меня. Она спрашивает, как идет восстановление после сальмонеллеза, и я, изучившая всю информацию в интернете, подробно рассказываю ей об этом, хотя и избегаю упоминать о диарее, потому что не хотела бы, чтобы это было первое, что приходит в голову моей начальнице при мысли обо мне. Я выхожу из кабинета с обещанием, что вернусь к занятиям в следующую среду.

– Я же говорила, что все пройдет хорошо. – Нора ждет меня снаружи.

– Напомни мне никогда не переставать быть твоей подругой.

– Я начинаю думать, что ты меня любишь только из корысти.

– Я заслужила потерять работу, – говорю я ей, потому что это правда. Я повела себя безответственно. Если бы Сандра узнала наш секрет, она бы уволила меня без малейших колебаний.

Подруга похлопывает меня по спине.

– Ну ты ведь ее сохранила. Но теперь вся академия думает, что ты две недели мучаешься диареей. По-моему, это достойное наказание. – Она ехидно улыбается и тянет меня за собой. – Давай, Нико еще был в классе, когда я вышла. Знаешь же, он всегда уходит последним.

Желудок сводит от нервов, пока я иду за Норой по коридору. Перед этим я отправила сообщение Джону, чтобы спросить, могу ли я подъехать к академии и вернуться с ним домой, когда он приедет за Нико. Сегодня суббота, так что утром у него занятия английского с Норой. Джон сразу же согласился. Интересно, удивился ли он, что я собралась вернуться всего через пару дней. На самом деле я не могу дождаться. Мне не терпится увидеть Коннора, Луку, Ханну и всю семью.

И Нико.

Я по-настоящему осознаю, как сильно по нему скучала, только когда он оказывается передо мной. В отличие от остальных детей, которые наверняка вылетели из класса, как только прозвенел звонок, Нико все еще внутри. Он сидит за своей партой, на стуле для взрослых, с которого его ноги не достают до пола. Он весело болтает ножками, аккуратно, один за другим, складывая карандаши в пенал. Сердце сжимается в груди. Мне так сильно хочется его обнять, что начинают зудеть пальцы.

Нора стучит в дверь.

– Глянь-ка, кто вернулся, – нараспев произносит она.

Он хмуро поднимает взгляд, и я делаю шаг вперед, напряженно улыбаясь.

Сердце бешено колотится от волнения.

Нико видит меня.

Но он не улыбается. Не бросается ко мне в объятия.

Вместо этого он спрыгивает со стула и отступает назад, мотая головой.

– Нет, – отрезает он.

Мое сердце падает из груди и разбивается вдребезги о пол.

– Нико… – пытается вмешаться Нора.

– Нет, – настаивает он. Глаза у него влажные. Голос надламывается. – Нет, я не хочу, чтобы ты возвращалась. Ты меня бросила. Уходи. Я не хочу тебя здесь видеть.

– Но я здесь, – мягко отвечаю я. Мой голос дрожит. Глаза горят.

Нико продолжает отступать.

– Ты меня бросила, – всхлипывая, повторяет он.

Я делаю дрожащий вдох, преодолеваю разделяющее нас расстояние, и, хотя он сначала вырывается, пытаясь избежать этого, в конце концов крепко обнимаю его. Нико прижимается лбом к моей груди и горько плачет. Я позволяю ему выплакаться, поглаживая его по волосам и моргая, чтобы сдержать слезы. Я никогда не видела Нико таким грустным. Осознание того, что виновата в этом я, причиняет мне острую боль, которая разрывает меня изнутри. Я хочу защитить его любой ценой. Невыносимо сознавать, что я причинила ему боль.

– Почему ты уехала без меня? – всхлипывает он.

Я немного отстраняю его, чтобы посмотреть в лицо, и вытираю ему слезы большими пальцами, хотя у самой они все еще текут.

– Мой папа попал в аварию. Мне пришлось срочно уехать, чтобы убедиться, что с ним все в порядке, и позаботиться о нем, пока он не поправится. Я тебя не бросала. Это была экстренная ситуация.

– Но ты уехала не попрощавшись.

– Да, я знаю. – И никогда себе этого не прощу. Я снова вытираю ему слезы. – Но теперь я здесь. Все уже решено, и я никуда больше не уеду.

Нико шмыгает носом:

– Откуда мне знать, что ты говоришь правду?

– Тебе придется мне довериться. – Я печально улыбаюсь.

– А если не доверюсь?

– Тогда я буду работать, чтобы заслужить это доверие.

Нико кивает.

И снова бросается в мои объятия.

– Спасибо, что вернулась. – Он крепко обнимает меня за шею, словно ни за что в жизни не хочет меня отпускать.

Облегчение, которое я чувствую, не умещается в груди. Я вздыхаю, прижимаю его к себе и вытираю щеки. Встречаюсь взглядом с Норой, которая улыбается мне у двери.

Негодование Нико улетучилось, стоило нам только спуститься на лифте, нагруженном моими чемоданами, и купить ему в торговом автомате у входа пакет странных конфет из хеллоуинской лимитированной серии – а ведь на дворе почти июль.

– Можно задать тебе вопрос? – спрашивает он, засовывая в рот две конфеты в виде глаз. Из них вытекает красноватая липкая жижа, имитирующая кровь, и Нико, похоже, в восторге, потому что он высовывает язык, показывая мне его, и заливается смехом. Я морщусь. Какая гадость.

Мы ждем Джона на парковке академии. Нора рассказала мне, что последние несколько недель они всегда приезжают за Нико с опозданием на пять – десять минут. Я понимаю. Раньше я сама его забирала, а Ханна, Джон и остальные, должно быть, по уши в работе с домом. К счастью, это не проблема, потому что Нора – его учительница и разрешает ему оставаться в классе, пока кто-то из родных не приедет за ним.

– Какой вопрос? – соглашаюсь я, хотя подозреваю, что он поставит меня в безвыходное положение. Я кутаюсь в куртку.

– Кого ты любишь больше: Коннора или меня?

– Не спрашивай меня об этом.

– Почему?

– Потому что я не могу ответить. Это две разные любви.

Нико хмурится:

– Это значит, что меня ты любишь больше?

– Да, это значит, что тебя я люблю больше, – сдаюсь я. Наверняка он не отстанет, пока не получит нужный ответ.

– И я могу сказать это Коннору? Или лучше ты скажешь ему сама?

Я смотрю на него, испытывая смесь забавы и раздражения.

– Ну вот какой же ты надоедливый!

Нико хихикает.

– Думаю, он тоже по тебе скучал. В последнее время он очень грустный, – говорит он тогда.

Его слова сжимают мне сердце. В этот самый момент мы видим, как подъезжает машина его родителей.

Я тут же расслабляюсь. Я боялась, что Джон решит сыграть в Купидона и пришлет вместо себя Коннора, но я точно знаю, что его сын наотрез отказывается водить что-либо, кроме своего старого пикапа, так что совершенно очевидно: кто бы ни был за рулем, это не он.

И действительно, когда машина останавливается перед нами и водитель опускает стекло, я вижу за рулем Джона.

А рядом с ним на пассажирском сиденье – Лука.

– Какого черта ты здесь делаешь? – растерянно спрашивает он, увидев меня. Он переводит взгляд то на отца, то на меня. – Ты знал? – упрекает он его.

– Как думаешь, кто встретил ее в аэропорту?

Лука качает головой, фыркая, хотя и не выглядит злым.

– Коннор тебя прикончит.

– Ерунда какая. Я вернул Мэйв, парень. Я же отличный отец. – Он жестом показывает мне на заднее сиденье. – Садишься?

Нико тянет меня за руку к машине.

– Что за дрянь ты ешь? – спрашивает его Лука.

– Человеческие глаза, – загробным голосом отвечает малыш.

Затем он открывает рот, чтобы показать брату разжеванную сладость, покрытую этой красноватой жижей. Лука морщится в отвращении точно так же, как и я несколько минут назад.

Мы садимся сзади: Нико за сиденьем отца, я – за сиденьем Луки. Захлопываю дверь и пристегиваю ремни, пока Джон заводит машину.

– Как давно ты здесь? – Лука смотрит на меня в зеркало заднего вида.

– С четверга. Извини, что не отвечала на твои сообщения. Ты был прав. Мне не хотелось ни о чем говорить, но все равно следовало бы тебе ответить.

– Ничего, забудь, – отвечает он. Я замечаю, что его отец косится на нас. – Только смотри, никому не проболтайся, что я их тебе отправлял. Это разрушит мою репутацию бесчувственного парня.

Я невольно улыбаюсь:

– Договорились.

Он протягивает руку назад, чтобы крепко сжать мое запястье:

– Я рад, что ты вернулась.

Краем глаза замечаю, что Джон улыбается.

Лес между Сарколой и городом всегда приносит мне умиротворение. В отличие от того дня, когда я оказалась здесь впервые, теперь все вокруг зеленое. Однако на этот раз я так увлечена разговором с Лукой и Джоном и смеюсь над шалостями Нико, что почти не обращаю внимания на пейзаж. Разговор в основном крутится вокруг Сиенны и ее беременности. Они рассказывают мне, какой была их первая реакция, как Джон расплакался навзрыд и что все варианты имен, которые предлагает Альберт, просто ужасны. Я замечаю, что Лука спокоен, хотя и немного подавлен, будто внутри него клокочет грусть, вот-вот подбираясь к поверхности. Коннор сказал мне, что он собирается начать ходить на терапию. Интересно, сделал ли он уже этот шаг. Надеюсь, что да. Хотелось бы, чтобы ему это помогло.

Двадцать минут спустя мы сворачиваем на дорогу, ведущую к их дому, и я невольно задерживаю дыхание. Несмотря на объяснения Джона позавчера утром, часть меня все еще боялась, что, приехав сюда, я обнаружу, что все превратилось в пепел. К счастью, едва я увидела дом, этот острый страх, сжимавший мои ребра, рассеивается. Дом в целом находится в очень хорошем состоянии. Наверху, со стороны пожара, видны черные пятна, и повсюду царит беспорядок: приставная лестница у стены, множество деревянных досок и ведер с краской.

Но больше ничего.

На первый взгляд, никаких непоправимых повреждений.

– Основные разрушения внутри. Две комнаты, пострадавшие от пожара, стали совершенно неузнаваемыми, – рассказывает Лука. – Их можно будет отремонтировать, но это займет время, а сейчас лето, высокий сезон для туристов. Если раньше нам уже не хватало комнат в это время, то теперь, когда у нас осталась только одна…

– Но мы не можем жаловаться, – прерывает его отец. – Могло быть намного хуже. Главное, что мы все остались целы и невредимы.

– Мэйв спасла Онни, – напоминает им Нико, невероятно гордый.

Он не отпускал мою руку всю дорогу. Я отлично помню его крики и всхлипы во время пожара. Я боялась, что это его травмировало, но он выглядит таким же счастливым, как всегда.

Джон смотрит на меня и улыбается:

– Это правда. Ты спасла Онни.

Он паркует машину перед домом. Мой голос раздается прежде, чем кто-либо успевает выйти из машины:

– А что, если вы используете дом моей мамы? – Эта идея внезапно озаряет меня и тут же крепко застревает в голове. Как я раньше до этого не додумалась? – Для гостей, – уточняю я, видя их растерянные лица. – Конечно, его нужно будет обставить мебелью, но в остальном он в идеальном состоянии. И там несколько комнат. На самом деле, если останется свободная, Ханна могла бы даже превратить ее в мастерскую, верно? Чтобы шить свою одежду. Насколько я понимаю, Рэйка хочет начать сотрудничать с ней.

– Мне кажется, это хорошая идея, – осторожно говорит Лука, поглядывая на отца.

Джон качает головой:

– Не знаю, Мэйв, это не…

– Мне невыносимо от мысли, что дом стоит там, закрытый, пылится и никто им не пользуется. Я не планирую туда переезжать ни сейчас, ни в ближайшем будущем. Что может быть лучше, чем дать ему новую жизнь? Ты же знаешь, маме бы эта идея очень понравилась.

– По поводу того, чтобы туда пускать туристов…

– Он будет полон жизни. И вы станете ездить туда намного чаще. Это именно то, чего моя мама хотела бы, – повторяю я. – Это всего лишь дом. Было бы эгоистично с моей стороны знать, что он пустует, и не предложить его вам сейчас, когда он так нужен, тем более что вы столько лет его содержали. Это самое малое, что я могу сделать.

И, еще раз, именно так поступила бы мама. Ханна и Джон были для нее как вторая семья. Она бы из кожи вон лезла, чтобы помочь им в трудную минуту. Каждый раз, когда я бывала в мамином доме, он казался мне мрачным, слишком тихим местом. Я не хочу, чтобы он превратился в запретную зону, куда никогда никто не ступит. Я хочу, чтобы он наполнился шумом, смехом, историями. Хочу, чтобы в него вернулось то тепло, которое там наверняка было до смерти мамы. Я не знаю, понимает ли Джон мою точку зрения или просто знает, что я не отступлю. Как бы то ни было, понаблюдав за мной минуту, он вздыхает.

– Я поговорю с Ханной, – наконец соглашается он. Затем добавляет предупреждающим тоном: – Но мы будем использовать его только в высокий летний сезон.

– Отлично. А потом она сможет использовать его как мастерскую.

– Ну и настойчивая же ты!

Я одариваю его своей лучшей улыбкой. Сразу после этого мы выходим из машины.

Нико так воодушевлен моим возвращением, что тут же тащит меня внутрь. Я оглядываюсь на багажник, где лежат мои вещи. Рюкзак со мной, но чемоданы тоже придется занести. Джон жестом показывает, что мне не стоит беспокоиться, и, прежде чем я успеваю возразить, Нико уже тащит меня вверх по лестнице, пока Лука и его отец весело наблюдают за нами. Мы обходим коробки на крыльце, входим внутрь и идем через прихожую.

– Мама, мама, смотри, кто вернулся!

Страх засел у меня под ложечкой. Я боюсь, что Коннор выйдет из своей комнаты, привлеченный шумом, увидит меня здесь и тогда я оцепенею и не буду знать, что ему сказать. Однако в коридор выходит только Ханна. Она не выглядит удивленной, увидев меня. Широко улыбается и подходит, чтобы обнять.

– Джон рассказал мне, что ты здесь. Ему плохо удается хранить от меня секреты, – объясняет она. Может, от нервов, но я издаю отрывистый смешок. Она отстраняется, все еще улыбаясь. – Я рада, что твой отец в порядке. И еще больше рада, что ты вернулась. Ты голодна? Хочешь чего-нибудь поесть? Полагаю, это были очень долгие дни.

– Я вот есть хочу, – объявляет Нико.

Я прикусываю губу.

– На самом деле…

Ханна понимает меня без лишних объяснений. Она берет Нико за свободную руку, чтобы отвести его от меня.

– Он у себя в комнате, – ласково говорит она мне. Затем обращается к малышу: – Поможешь мне накрыть на стол? Уже почти обед.

Нико хмуро переводит взгляд с матери на меня. Сначала он, кажется, не хочет меня отпускать, но в итоге сдается под напором Ханны. Они вместе заходят на кухню, а я остаюсь одна в коридоре.

Момент настал.

Желудок сводит от нервов, пока я иду к комнате Коннора. Я много думала о том, что хочу ему сказать, обо всех извинениях и объяснениях, которые ему должна. Однако ничто не готовит меня к тому моменту, когда я толкаю дверь его комнаты и вижу его.

Он сидит за своим столом, повернув стул спиной ко мне. На нем наушники – это объясняет, почему он не услышал шума; стол завален конспектами, маркерами и ручками, а компьютер стоит включенным в углу. Как всегда, за исключением стола, вся комната тщательно прибрана. Сердце колотится так сильно, что я ничего больше не слышу.

Я не знаю, как привлечь его внимание. В итоге тихонько стучу костяшками пальцев по приоткрытой двери.

Коннор снимает один наушник, не отрывая взгляда от конспектов.

– Мама, я же сказал, не…

– Привет.

Мой голос заставляет его резко обернуться.

– Мэйв. – Он роняет конспекты и, поддавшись импульсу, вскакивает. Его взгляд быстро скользит по мне, словно ему нужно убедиться, что чувства его не обманывают, что я реальна, что я здесь. – Когда ты… Я и понятия не имел, что…

– Пару дней назад, – отвечаю я, стараясь сохранять спокойствие. Мне следовало предупредить его до приезда, отправить то чертово сообщение, не быть такой трусихой. – Могу я войти?

Коннор открывает рот, не зная, что сказать. В конце концов он кивает и снова опускается на стул. Я вхожу и закрываю за собой дверь. Полагаю, он все утро корпел над учебой, потому что до сих пор в пижаме. Надеюсь, это из-за приближающихся экзаменов, а не потому, что ему нужно было чем-то занять голову, чтобы не думать обо мне. Мне хочется пересечь комнату и обнять его, но язык его тела не располагает к этому. Напротив. Он предпочитает держать дистанцию. И это целиком моя вина.

– Как твой отец? – Он начинает разговор первым.

Я молча молюсь, чтобы мой голос не дрогнул.

– Хорошо. Все обошлось.

– Он поправился?

– Да, выписался из больницы несколько дней назад.

– Слава богу, черт возьми. – Он проводит руками по лицу с облегчением, глубоко вздохнув.

Когда он наконец поднимает взгляд, мне приходится спешно вытирать слезы, катящиеся по щекам. Я не хотела, чтобы он видел меня плачущей, но уже поздно – он все видел.

Я пытаюсь найти свой затаившийся голос.

– Коннор, я…

– Мне очень жаль, – говорит он, к моему удивлению. – Я был полным идиотом. Я не должен был намекать на что-то столь ужасное, говоря о твоем отце. Я знаю, что он никогда…

Я перебиваю его, качая головой.

– Не делай этого, – умоляю я.

– Что?

– Не пытайся взвалить всю ответственность на себя.

Коннор выглядит смущенным.

– То, что я сказал, было неправильно. Ты просила меня остановиться, а я продолжал настаивать, Мэйв.

– Но я тоже была неправа. Я набросилась на тебя, и это было несправедливо. Ты этого не заслуживал. Между пожаром, Майком и звонком Бренны все рухнуло. Я ни о чем не могла думать. Я не должна была уезжать не попрощавшись. И не должна была тебе лгать. – Скрестив руки, я нервно прижимаюсь спиной к двери. – Мой отец позвонил мне за несколько дней до свадьбы Сиенны, чтобы сообщить, что я должна вернуться в Майами. Я тебе ничего не сказала, потому что не хотела портить праздник твоей сестре и потому что… – Я сглатываю слюну; раз уж я решила быть с ним откровенной, то до конца. Пусть между нами больше не будет секретов. – Потому что не была уверена, хочу ли я туда возвращаться.

– Значит, это правда? Ты собиралась уехать, ничего мне не сказав?

– Нет, конечно нет. Да, я сомневалась, но это длилось всего несколько дней. Потом я решила, что хочу остаться. Я собиралась рассказать тебе в любом случае. Клянусь. Я ждала подходящего момента. И тут появился Майк.

– Ты не знала, что он приедет?

Я качаю головой:

– Для меня это стало такой же неожиданностью, как и для тебя.

Коннор вздыхает.

– Звучит так, будто ты должна была мне это рассказать, Мэйв. И про отца, и про свои сомнения. – Он снова проводит руками по лицу, наклонившись вперед, опираясь локтями в колени.

Он прав. Я должна была ему сказать. Ведь на самом деле это я в свое время настаивала на важности общения, на том, чтобы мы вместе решали проблемы. Я пойму, если он злится. Наверняка злится и просто сдерживается, чтобы не послать меня ко всем чертям.

– Я не хотела причинять тебе боль. – Это очень слабый аргумент, но мне нужно, чтобы он знал, что за этим что-то стояло. Что я скрыла это не из злого умысла.

– Мне тоже больно знать, что ты мучилась все эти дни, а я ни о чем понятия не имел, – отвечает Коннор.

– Ты прав. Мне очень жаль.

– А Майк?

Его упоминание застает меня врасплох.

Коннор смотрит мне в глаза. В его выражении лица я вижу некую хрупкость.

– Это закрытая тема, – отвечаю я осторожно. – У нас давно висел в воздухе один разговор. Поэтому я и сказала тебе, что мне нужно с ним поговорить.

– И ты это сделала?

– Да, в Майами. Он отвез меня домой после больницы. Мы поговорили в его машине. – Услышав это, Коннор издает нечто вроде ироничного фырканья. Я спешу продолжить: – Знаю, как это звучит, но ты должен мне доверять. Между Майком и мной абсолютно ничего нет. Я поговорила с ним, мы все прояснили и решили, что каждый пойдет своим путем. Конец истории. – Я делаю паузу. – Он очень винит себя из-за пожара и хочет связаться с вами, чтобы покрыть все расходы на ремонт.

Как я и представляла, Коннор качает головой, будто эта идея кажется ему абсурдной.

– Мы не примем эти деньги.

– Примете. Ты так же хорошо, как и я, знаешь, что история с камином была несчастным случаем. Я бы не защищала его, если бы не была на сто процентов уверена в его добрых намерениях. Я понимаю, что он кажется тебе идиотом, но я поступила с ним очень плохо, Коннор. Я бросила его за несколько месяцев до свадьбы, даже не дав объяснений. Я бы тоже разозлилась.

– Ты никому ничего не должна объяснять. – Однако теперь его голос звучит менее убежденно, и он явно осознает, что не совсем рационален, говоря это.

Я поступила с Майком некрасиво. Это факт.

Все, что было дальше, этого не меняет.

– Ты ревновал, – замечаю я.

– Да, конечно ревновал.

– Почему? – Для меня разница в моих чувствах к ним обоим настолько очевидна, что я не понимаю, как Коннор может сомневаться.

– Я знал, что он был важным человеком в твоей жизни. Полагаю, я боялся, что, увидев его, ты вспомнишь все, что у вас было, простишь его и решишь… вернуться к нему, не знаю. Понимаю, что это кажется тебе глупостью. На самом деле мы не особо много говорили о Майке. Я не знал, испытываешь ли ты к нему что-то до сих пор или…

– Я ничего не чувствую к Майку, – четко произношу я.

– Совсем ничего?

– Коннор, я влюблена в тебя.

– Мне было страшно, что ты уйдешь.

Мое сердце разрывается, когда я вижу эту уязвимость в его глазах. Я его понимаю. Я понимаю, почему Майк вызывал у него неуверенность и почему он так терзался мыслями о том, что я могу уехать в любой момент. Я никогда открыто не говорила с ним ни об одном из этих моментов. Я много раз жаловалась на Майка, но так ни разу и не сказала, что больше не люблю его. И когда Коннор попытался спросить, вернусь ли я в Майами, я уклонилась от ответа. Я обманула его. Скрыла от него информацию. Коннор терпеливо ждал хоть какой-то определенности с моей стороны, а я так и не дала ее. Понятно, что у него были сомнения. Черт, у меня бы они тоже были. И гораздо хуже к тому же.

– Между Майком и мной больше ничего нет, – повторяю я, если ему все еще неясно. – То, что я когда-то чувствовала к нему, и близко не стоит с тем, что я чувствую к тебе. Я не была влюблена в Майка. Я любила его, но совсем по-другому. Это не была настоящая любовь. На самом деле я не знала, что такое настоящая любовь, пока не встретила тебя. Вот почему я вернулась. Потому что хочу быть с тобой, – откровенно заверяю я его. – И потому что твоя семья замечательная, потому что я скучала по Норе и потому что мне очень нравится преподавать в академии, хотя сначала я думала, что не выдержу эту работу. Потому что это то место, где я вновь обрела страсть к фотографии и где чувствую себя ближе к маме. И потому что я хочу выучить финский, хотя совершенно ничего в этом языке не смыслю, и найти себе дом, и привыкнуть к финским зимам и к тому, что большую часть дней здесь нет солнца. Я вернулась ради всего этого, Коннор.

– И ты не уедешь, – говорит он осторожно, словно боясь слишком быстро поддаться эмоциям.

Я слабо улыбаюсь:

– Зачем? У меня здесь есть все, что нужно.

Не могу сказать, кто из нас двоих бросился первым. Мгновение спустя он уже обнимает меня, и я чувствую, что наконец-то могу дышать полной грудью.

– Я скучал по тебе, – шепчет он.

– И я по тебе.

– Я думал, ты не вернешься.

– Но я здесь. И никуда не денусь.

Есть что-то удивительное в любви, в том, как она превращает хаос в совершенство. Коннор крепко обнимает меня за талию и целует ключицу, шею, подбородок, а я смеюсь, потому что мне щекотно, и не успеваю опомниться, как его губы накрывают мои. Я тону в его запахе, в изгибе его губ, в этом таком успокаивающем тепле, которое всегда исходит от его тела. Я продолжаю улыбаться, когда он отступает со мной к столу. Так сильно, что начинают полыхать щеки.

– Твои родители снаружи, – напоминаю я ему в шутливом тоне между поцелуями. Я уже почти сижу на столе, когда Коннор немного отстраняется, чтобы посмотреть на меня сверху – ровно настолько, чтобы оставаться очень близко. А вблизи он еще красивее. Я провожу руками по его груди, потому что просто не могу перестать прикасаться к нему. – И я привезла тебе кое-что.

– Сувенир из Майами? – Он касается губами моей шеи. – Только не говори, что это открытка.

Я смеюсь и инстинктивно впиваюсь пальцами в его руки. Его ладони лежат на моей талии.

– Кое-что получше.

– И мне придется тебя отпустить, чтобы ты это мне дала?

– Боюсь, что да.

– Не уверен, что мне очень нравится эта идея.

– Один момент. Подвинься.

Я всегда считала себя холодным человеком, избегающим физического контакта. Коннор же пробуждает во мне совершенно противоположную сторону. Он отстраняется ровно настолько, чтобы я могла снять и открыть рюкзак, но при этом не отпускает меня. Его большие пальцы вырисовывают круги на моих бедрах.

– Что это? – спрашивает он, увидев большой, переплетенный кожей том.

– Я не рассказывала тебе, но я наладила отношения с отцом. Мне нужно будет объяснить тебе все подробнее, но теперь он не возражает против того, чтобы я жила здесь. Думаю, он снова дружит с твоим отцом. И он отдал мне ключи от склада, где хранились все мамины вещи. Он их не выбросил. Все было там, – рассказываю я ему. – Я нашла ее одежду, фильмы, книги… и еще альбомы.

Коннор переводит взгляд с книги на меня.

– Ты их привезла?

Я киваю:

– Мне хотелось, чтобы они были со мной. И еще показать твоей маме. Она есть на многих фотографиях.

– Уверен, ей это очень понравится.

– Моя мама собрала всю историю своей жизни, Коннор. Она делала сотни снимков везде, куда бы ни шла, и вклеивала их в альбомы со своими заметками. Пока я их читала, чувствовала, что наконец-то узнаю ее и… – Я сглатываю слюну. Тронутый, он улыбается, и мне не нужно, чтобы он что-то говорил, потому что это уже само по себе большое утешение. – На многих фотографиях есть и мы. Совсем маленькие. Не только ты и я, но и твой брат Лука и Сиенна. Я подумала, что хочу делать то же самое, что делала мама со своими фотографиями. Хочу сохранить их все и использовать, чтобы запечатлеть самые важные моменты своей жизни. Поэтому я и сделала это. – Коннор отодвигается, чтобы я могла положить большую книгу между нами. Она похожа на те, что использовала мама, только переплет у нее менее потрепан и она синего цвета. – Это мой финский альбом, тот самый, о котором я упоминала в нашем списке. Я принесла его, чтобы показать тебе.

Коннор бросает на меня взгляд, прежде чем сосредоточиться на книге.

Он нежно проводит по корешку альбома, а затем наконец открывает его.

На первой странице написано:

– Это наши фотографии? – спрашивает он меня.

– Не только. Здесь есть фотографии всего. Твои, мои, твоих родителей, братьев и сестры. Людей, вещей. Мест, – отвечаю я, и его глаза снова возвращаются к моим. – Всех тех мест, что мы держали в секрете. Всех тех, что не были особенными, но стали таковыми, когда мы на них ступили.

Коннор начинает листать альбом, пробегая глазами всю историю, которую я запечатлела на этих страницах. Как и моя мама, я указывала даты, места и писала прочие заметки по краям и на оборотах снимков. В этой первой части почти нет изображений, потому что Ханна подарила мне камеру лишь спустя несколько недель после моего приезда. Мне жаль, что я не задокументировала все лучше, однако есть несколько фотографий, которые я сделала на телефон: из моего окна во время метели в первые дни, снимок телевизора, где диктор говорил прогноз погоды на финском, фото моей комнаты, даже Онни. И маминого дома, когда я впервые его посетила. Эти снимки размыты и не представляют никакой художественной ценности. Я не делала их с намерением поместить в альбом. Они были чисто для меня. Чтобы отправить их Лии. Чтобы сохранить воспоминание.

Первая фотография в этом разделе – список, который я написала карандашом на том помятом листе, что, должно быть, до сих пор хранится в ящике моего стола. Вскоре после этого Ханна подарила мне камеру, так что фотографии получились гораздо лучшего качества. Здесь есть снимок, который мы сделали все вместе после игры в пейнтбол. Фото Луки. Фото Коннора.

Он перелистывает на следующую страницу, где начинается серия снимков дерева у пристани, которые я делала через кухонное окно, всегда в одно и то же время, чтобы задокументировать смену времен года.

И на следующей странице:

Скала в национальном парке «Нууксио». Перила.

И на следующей странице:

Та фотография, сделанная в зеркальном зале.

И на следующей странице:

А на следующей:

– Здесь пусто, – говорит Коннор.

– Пока.

В дверь постучали.

– Ребята, еда готова! – объявляет Ханна с той стороны.

Вздрогнув, я резко захлопываю альбом и отшатываюсь назад, чтобы поспешно отстраниться от Коннора, хотя стол не оставляет мне много места для маневра. К счастью, его мама не входит в комнату. Вскоре мы слышим, как ее шаги удаляются. Когда я отвожу взгляд от двери и смотрю на Коннора, я вижу, что он улыбается.

– Что? – недовольно спрашиваю я.

– Моя мама уже все знает о нас. Тебе не нужно отстраняться каждый раз, когда она появляется поблизости. – Ему-то легко говорить. А меня до сих пор бросает в жар от стыда при мысли, что она знала все это время, а мы даже не догадывались. – Альбом прекрасен.

– Правда?

– У тебя большой талант к фотографии. Я тебе много раз говорил. На самом деле, я считаю, тебе стоит подумать о том, чтобы заняться этим профессионально.

– Я бы хотела открыть собственную фотостудию. В отдаленном будущем, – уточняю я. Сейчас меня вполне устраивает моя работа в академии. Нужно накопить денег и хорошенько здесь обосноваться, прежде чем браться за такой проект.

Он снова обнимает меня:

– По-моему, отличная идея.

– Коннор… – жалуюсь я, снова почувствовав его губы на шее. Звучу я не очень убедительно, потому что не могу перестать улыбаться. На всякий случай я быстро бросаю взгляд на дверь.

– Мама не войдет.

– Этого ты не знаешь.

– Ты не можешь вечно ее бояться.

– Поговорим об этом, когда ты поедешь знакомиться с моим отцом.

– Я упаду в обморок еще до того, как самолет приземлится.

Я хохочу:

– Как же ты любишь преувеличивать.

– Тебе придется бороться со своим страхом, что нас застукают, только до октября. А потом в нашем распоряжении будет целый дом. – Когда я смущенно отстраняюсь, он улыбается. – Я согласился на стажировку. Начинаю после лета.

От волнения уголки моих губ приподнимаются.

– Серьезно?

– Столько всего случилось, пока тебя не было, дорогая Мэйв.

– Например? – Я вскидываю бровь.

– Ну, мой дом сгорел.

Я мгновенно становлюсь серьезной.

Коннор разражается смехом и тут же болезненно вскрикивает, когда я бью его в живот:

– Не шути так.

– Слишком рано?

– Ты неисправим.

– Мне придется искать квартиру, – продолжает он, не теряя своего насмешливого тона. Он убирает прядь волос с моего лба. – То, что я говорил тебе, было всерьез. Ты можешь переехать со мной. Мы подыщем что-нибудь для нас обоих. Хотя я пойму, если ты откажешься, посчитав, что мы слишком спешим.

Я прикусываю губу, чтобы не улыбнуться. На самом деле это идеально вписывается в мои планы. Я ценю Ханну и Джона, но не могу вечно жить на всем готовом в их доме. Мне хочется иметь собственное пространство. И делить его с Коннором кажется мне прекрасной идеей.

– Кота мы не возьмем, – только и отвечаю я. И киваю, на случай если мое «да» (на переезд с ним, а не насчет Онни) было недостаточно ясным.

Коннор расплывается в улыбке:

– А, твой любимый кот. Ты пошла в горящий дом, чтобы его спасти. Конечно, мы его возьмем.

– Он будет спать в твоей комнате.

– В нашей комнате.

– Как можно дальше от меня.

– Ты приехала сюда издеваться над нашими традициями и оскорблять наших питомцев? – Это тот же вопрос, которым он дразнил меня в день первого приезда, в домике. Я толкаю его.

– Иди к черту!

Коннор усмехается и снова целует меня.

Мне бы очень хотелось сидеть здесь с ним часами, но не стоит рисковать тем, что Ханне придется снова за нами идти – мне бы стало совсем стыдно, – и к тому же я умираю с голоду, поэтому не мешкаю и мягко отталкиваю Коннора, пусть даже против его воли, и мы выходим из комнаты. Снаружи слышится шум. Мы идем на кухню, где Нико уже сидит за столом и жует кусочек хлеба, пока Лука с родителями заканчивают готовить.

– А, вот ты где! – Ханна смотрит в мою сторону, и я благодарна, что Коннор тут же идет открывать холодильник, потому что мои щеки и так уже достаточно красные. Она переводит взгляд с сына на меня. – Все хорошо?

Джон, стоящий рядом с ней у столешницы, толкает ее локтем.

– Оставь девочку в покое.

– Я просто спрашиваю.

– Я вытащил твои чемоданы из машины и оставил их у тебя в комнате, – сообщает мне Лука, проходя мимо.

Я хмурю брови:

– Ты это сам сделал или тебя заставили?

– А ты как думаешь?

– Спасибо, Джон, – говорю я.

Коннор и Нико тихонько смеются. Лука закатывает глаза и рычит на отца:

– Ты не мог ее в аэропорту оставить?

За обедом мы много смеемся, рассказываем разные истории, я расспрашиваю их о Сиенне, а они меня – о моем пребывании в Майами. Коннор садится рядом со мной и все время прижимает свое колено к моему. Закончив есть, я предлагаю убрать со стола, а затем прошу Ханну подняться со мной в мою комнату. Вид сгоревшей части дома меня поражает. К счастью, как сказал Джон, пожар затронул только две спальни, а моя комната осталась точно такой, какой я ее оставила. Мистер Медведь все еще лежит на кровати. И тот сундучок с десятью фотографиями, которые я разглядывала на протяжении стольких ночей, все еще стоит на письменном столе.

– В итоге я так и не вернула его тебе, – говорю я Ханне, когда она заходит за мной и видит сундучок. – Прости.

Она издает что-то вроде смешка и подходит погладить крышку сундучка, пока я открываю на полу один из своих чемоданов.

– Джон рассказал мне, что ты хочешь сделать с домом, – сообщает она. Я поворачиваю к ней голову и вижу в ее взгляде нежность и благодарность. – Спасибо.

– Знаешь, мама бы именно этого и хотела. – Чемодан, который я открыла, полон одежды. Я осторожно вынимаю пакет, где лежат те особенные наряды, которые, как я знала, обрадуют Ханну. – Отец разрешил мне сходить на склад, где он хранил мамины вещи, и я нашла это. – Я протягиваю ей пакет с платьями. – Ты же их сшила, верно?

Я вижу, как Ханну охватывает целая буря эмоций. Она осторожно вынимает аккуратно сложенные платья из пакета, и при их виде ее глаза наполняются слезами. Она кивает, поглаживая ткань.

– Я подумала, что мама тоже хотела бы, чтобы они были у тебя, – говорю я, потому что тишина меня убивает и я даже немного нервничаю. Я смотрю на другой чемодан. – Еще я привезла ее фотоальбомы. Все до единого, включая те, что она вела, когда вы учились в университете, задолго до свадьбы с моим отцом. Они здесь, если хочешь посмотреть. Можем поделить их. Пусть они будут нашими общими. В конце концов, ты поделилась со мной своим сундучком.

Ханна вытирает щеки. Она все еще плачет, но при этом улыбается. Это слезы радости.

– Ты просто чудо! Иди сюда. – Она кладет платья на кровать и подходит, чтобы крепко обнять меня. – Спасибо за все, Мэйв. Добро пожаловать обратно в Финляндию, – говорит она. – Теперь ты дома.

Следующим утром, после двух недель сна в одиночестве, первое, что я чувствую, проснувшись, – это тепло тела Коннора рядом со мной. Несмотря на свет, льющийся из окна, должно быть еще очень рано, потому что в доме по-прежнему тихо. Я осторожно вы скальзываю из его объятий. Мне не хотелось его будить, но он все равно открывает глаза, с трудом разлепляя веки.

– Куда ты? – спрашивает он, зевая.

– Прокатиться на велосипеде.

Так забавно видеть, как сильно он хмурится, когда еще не совсем проснулся.

– Кажется, мою девушку похитили.

Я смеюсь и быстро целую его в губы:

– Скоро вернусь.

Я поднимаюсь к себе в комнату, чтобы переодеться и собрать рюкзак, и вскоре, оседлав старый велосипед Луки, уже еду по асфальту дороги, ведущей в лес. Ветерок треплет мои волосы и покачивает ветви деревьев. Еще несколько недель назад мне было ужасно страшно выезжать одной на велосипеде, особенно по шоссе. Сейчас мне тоже страшно, но я никогда не преодолею этот страх, если не встречусь с ним лицом к лицу. Я собираю всю волю в кулак и повторяю тот же маршрут, что мы проделали с Коннором в тот день, когда он рассказал мне о Райли. Я доезжаю до развилки в лесу и поворачиваю налево, к маминому дому. Мне удается затормозить, не врезавшись ни во что. Затем я прячу велосипед за деревом, запускаю руку в карман толстовки и достаю ту самую связку ключей, которая годами лежала в первом ящике моей прикроватной тумбочки.

С тех пор как я здесь, я была в мамином доме всего раз. Прошло почти три месяца с тех пор, как Лука проводил меня туда после той метели, но все равно, когда я открываю дверь, все остается по-прежнему. Такая же тишина, как и тогда. Я обхожу все комнаты, на этот раз в одиночестве, пока солнце пробивается через облака и начинает проникать в окна. Затем я открываю рюкзак и достаю камеру. Я фотографирую все помещения – именно такими, какими они выглядят сейчас: одинокими. Пустыми. Затем я выхожу в сад, спускаюсь по небольшому склону и сажусь на берегу озера.

Я взяла с собой альбом. Достав его из рюкзака, я открываю и пишу:

Позже я проявлю фотографии и вклею их сюда, одну за другой, чтобы запечатлеть начало этого процесса.

Я ищу в кармане толстовки ту самую фотографию, которую тайком взяла из маминого альбома, где мы с ней вдвоем. Папину фотографию я оставила на его прикроватной тумбочке. Он ничего не сказал, но я знаю, что он ее видел. Надеюсь, он будет хранить ее так же бережно, как я собираюсь хранить эту.

Я вклеиваю ее в альбом и пишу:

И на следующей странице:

И на следующей странице:

И на следующей странице: