Там, где мы настоящие

28

Мэйв

Следующие двое суток стерлись из моей памяти.

Я даже не помню, сколько мы ехали в такси и как проходили паспортный контроль в аэропорту. Как-то незаметно мы с Майком оказались внутри, с посадочными талонами, в ожидании рейса. Я кутаюсь в толстовку Коннора – она провоняла дымом и больше не пахнет им – и ругаю себя за то, что не захватила ни одежду, ни фотоаппарат, ни ноутбук. Я так быстро выскочила из дома, что все осталось в комнате. У Майка, похоже, то же самое – его рюкзака нигде не видно.

Отец взял нам билеты в бизнес-класс. Когда мы наконец поднимаемся на борт, Майк возится с креслом и берет напиток у стюардессы, а я продолжаю молчать. От одной мысли о том, что ждет меня в Майами, и о Конноре, о том, что я не попрощалась с ним как полагается, меня подташнивает и хочется бежать в этот чертов самолетный туалет.

С тех пор как мы сели в такси, Майк не задает вопросов. Видя, что я сама не своя, он накрывает мою руку своей.

– Все будет хорошо, – уверяет он, слегка сжимая ее.

Я молчу, просто осторожно высвобождаю руку.

Я отчаянно хочу почувствовать хоть каплю тепла, любой физический контакт, который мог бы утешить. Но есть только один человек, от которого мне нужно это тепло, и это не Майк. Мне надо было обнять Коннора. Надо было поцеловать и сказать, что люблю его, что хотела бы остаться с ним навсегда.

Как отреагировала его семья, узнав, что я уехала не попрощавшись? Да еще и в такой тяжелый момент?

Я пойму, если они возненавидят меня.

Если не захотят меня больше видеть.

Стоит подумать об этом – и слезы подступают, так что я даю им волю. Сразу после взлета отстегиваю ремень, отворачиваюсь от Майка и беззвучно плачу весь полет. Стюардессы изредка бросают на меня встревоженные взгляды, да и Майк, я знаю, не сводит с меня глаз, но никто ничего не говорит. Первый перелет – два с половиной часа. Потом двухчасовая пересадка в Амстердаме. Майк спрашивает, не хочу ли поесть, я отвечаю, что не голодна. В итоге он все равно тащит меня в вип-зал. Мы устраиваемся на диване, Майк приносит мне кофе, к которому я не притрагиваюсь полчаса. Когда наконец делаю глоток, он уже остыл, но меня вдруг поражает: вот это настоящий кофе. И я, кажется, уже скучаю по финскому.

Мобильный интернет здесь не ловит. Я могла бы подключиться к вайфаю аэропорта, но не хочу. Я знаю, что сообщений не будет, – я видела лицо Коннора, когда уезжала. Он не напишет.

И все же я кладу телефон на подлокотник экраном вверх и каждые пару минут украдкой бросаю на него взгляд. Хотя связи нет, но вдруг.

У меня нервный тик.

Тошнота никуда не делась.

Все паршиво.

Следующий рейс – прямой до Майами, десять часов. Здесь кресла удобнее, самолет гораздо больше. Я не спала так долго, что отключаюсь почти сразу после взлета. Когда поднимаю тяжелые веки, за иллюминатором уже ночь. В салоне стоит собачий холод, но я почти не замечаю: Майк укрыл меня своим пледом и моим. Он дремлет рядом. Меня злит, что он все еще пытается обо мне заботиться – даже после нашей ссоры, даже после расставания, даже после того, как ужасно я с ним обошлась. От этого мне самой становится только противнее.

В Майами приземляемся около девяти вечера. Выходя из аэропорта, я с ужасом жду, что нас встретят родители Майка или их шофер. К счастью, он ведет меня на парковку, объясняя, что его машина здесь.

Мы садимся и пристегиваемся.

– А как же Уайлан? – спрашиваю я.

Уайлан – их шофер. Он работает в семье Майка уже не одно десятилетие. До того как мы получили права, именно он возил нас повсюду.

Майк искоса бросает на меня взгляд. Впервые с самого отъезда из Тампере я сама завожу разговор. К счастью, он просто отвечает и не упоминает о том, что я столько часов провела в молчании.

– Он в декретном отпуске. У него родилась дочка, Лидия, помнишь? – Имя Лидии врезается в мое сознание, возвращая в реальность. Жена Уайлана еще была беременна, когда я уезжала в Финляндию. Странно осознавать, что, пока меня не было, жизнь продолжалась для всех, кого я оставила. – Вернется через пару недель. Он оставил контакты нескольких временных шоферов, но отец отказывается кому-либо звонить. Так что будем без шофера, пока он не выйдет. Ты же знаешь, какой он.

– Майк, насчет того, что случилось…

– Не нужно об этом, – обрывает меня он, стараясь казаться спокойным, но я вижу, как напряжены его плечи под свитером. – Куда тебя отвезти? Домой или в больницу?

Я сглатываю слюну.

– В больницу, пожалуйста.

– Через полчаса будем там. Если хочешь, предупреди Бренну.

Я достаю телефон, чтобы написать ей. Теперь, когда я снова в Штатах, надо отключить симку, которую мы купили с Лукой, и вернуться к своей старой. Я пишу Бренне, но ответа нет. Закусив губу, я почти машинально открываю чат с Коннором, хотя и знаю, что сообщений там нет. Он появляется в сети. Там, наверное, глубокая ночь. Интересно, ему не спится? Пальцы замирают над экраном. Я блокирую телефон и убираю его, чувствуя, как тяжесть в груди становится все сильнее.

В общей сложности мы уже почти сутки в пути. Майк сворачивает к больнице и останавливается у входа. Я смотрю в окно на здание с огромными витражами. От одного его вида мне становится не по себе. Надо бы выбраться из машины и наконец зайти внутрь. Меня ждут Бренна и папа. Не понимаю, почему я словно приросла к сиденью.

Майк пристально смотрит на меня своими голубыми глазами. Видимо, он замечает мою нерешительность, потому что говорит:

– Я могу пойти с тобой, если хочешь.

Это приводит меня в чувство.

Я справлюсь.

Должна справиться.

– Нет, все нормально. Я сама. – Я открываю дверцу.

– Я подожду тебя здесь.

– Не нужно меня ждать.

– Все равно подожду.

Я с благодарностью киваю. Честно говоря, мне не хочется потом возвращаться домой в одиночку. Я закрываю дверцу, и Майк уезжает искать место на парковке.

Вечер понедельника, холл больницы почти пуст. Тело словно налилось свинцом, но ноги сами несут меня к стойке регистрации. Называю имя отца, женщина вбивает его в компьютер и, не глядя на меня, сообщает этаж и номер палаты. Лифт забит, так что иду по лестнице. С каждой ступенькой тошнота усиливается.

Палата 311.

Дверь приоткрыта. Я стучу и осторожно захожу внутрь.

Увидев меня, Бренна вскакивает:

– Мэйв, милая! Как же я рада, что ты здесь!

Но я не могу оторвать взгляд от отца.

Когда Бренна звонила вчера, она не вдавалась в подробности случившегося. Может, не хотела ничего рассказывать, не поговорив с врачами. Как бы то ни было, я так боялась услышать страшные слова – «Все очень плохо, Мэйв. Он не выкарабкается», – что и сама не спрашивала. Поэтому первое, что я чувствую, увидев папу, – огромное облегчение, потому что он в сознании.

Измученный, но в сознании.

Лицо все в ссадинах и синяках, на шее фиксатор, рука в гипсе. Седеющие волосы гораздо короче, чем когда я видела его в последний раз, аккуратно подстриженная борода скрывается под белым воротником фиксатора. Мне хочется плакать – то ли от того, как тяжело видеть его в таком состоянии, то ли просто от того, что он жив. С тех пор как села в самолет, я не переставала думать о маме. Я так боялась, что история повторится. Что сегодня мне придется хоронить еще одного человека.

Того, с кем я даже не смогла найти общий язык.

Бренна обнимает меня. Я заставляю себя улыбнуться, когда она отстраняется с мокрыми щеками. Она очень красивая женщина: темные волосы, четкие скулы и глубокие карие глаза, уже тронутые морщинками в уголках. На ней деловой костюм, но пиджак снят, а голубая шелковая блузка сильно помята. Представляю, как она сорвалась из агентства недвижимости, когда позвонили из больницы. Я осторожно высвобождаюсь из ее объятий и иду к отцу, который не сводит с меня глаз. В отличие от Коннора, унаследовавшего глаза матери, я получила цвет глаз от папы. Это единственное, в чем я на него похожа.

Мне хочется поддаться комку в горле, разрыдаться и изо всех сил обнять его.

Но я сдерживаюсь.

Между мной и отцом всегда стояла эта стена.

– Привет, – говорю я.

– Ты вернулась, – отвечает он, оглядывая меня с головы до ног, словно не верит, что я и правда здесь, или хочет убедиться, что со мной ничего не случилось там, вдали.

– Я вылетела, как только Бренна позвонила. – Молчание и взгляд отца убивают меня. Я поворачиваюсь к ней в жалкой попытке спастись. – Что говорят врачи? Когда он поправится?

– У него хлыстовая травма шеи, сломаны рука и несколько ребер. Сделали обследование, и, если все пойдет по плану, завтра выпишут. Потом нужен будет постельный режим. Никакой работы в таком состоянии. Врач был предельно ясен на этот счет. – Бренна произносит это с особой интонацией, искоса поглядывая на отца, из чего я делаю вывод, что они уже успели поспорить на эту тему. Неудивительно. Он всегда был трудоголиком. – Как ты сама? Хочешь есть? Наверное, вымоталась с дороги.

Я качаю головой. Мне до сих пор кажется – стоит что-нибудь съесть, и меня вывернет наизнанку.

Улыбка Бренны дрожит после моего отказа. Возможно, она надеялась, что я соглашусь, и это даст ей повод оставить нас наедине. Как бы то ни было, я рада, что она не уходит. Я поворачиваюсь к отцу, он все еще смотрит на меня. Сама не знаю, что заставляет меня сказать:

– В доме Ханны и Джона случился пожар. Загорелся камин на верхнем этаже. – Я не вдаюсь в подробности, как это произошло: Майку и так хватает чувства вины.

Я ожидаю увидеть на лице отца какие-то эмоции.

Ужас. Беспокойство, может быть. Он на мгновение замирает. Потом только хмурится:

– Все целы?

– Да, успели выбраться.

– Ты тоже была внутри, когда это случилось?

Я киваю.

Он переключается на Бренну.

– Я всегда знал, что эти дома небезопасны. Стоят посреди леса, большинство из них деревянные. Представь: кто-то бросит окурок на землю, начнется пожар – и все поселение выгорит дотла. Катастрофа. – Он говорит об этом так холодно, так механически, что трудно поверить – речь о доме тех, кто когда-то был его близкими друзьями. Будто ему все равно. Будто он ничего не чувствует. В его голове только факты, нормы безопасности, инфраструктура, стройматериалы. Людей там нет. – Это одна из причин, почему я всегда хотел убраться оттуда. Никогда не понимал…

Вот теперь меня точно стошнит.

Я резко встаю:

– Мне пора домой. Извините.

Бренна растерянно оборачивается ко мне:

– Конечно, милая. Тебе нужно?..

Я не дослушиваю вопрос. Вылетаю из палаты, бегу в ближайший туалет, падаю перед унитазом и исторгаю все, что было в желудке. Потом сползаю спиной по стене и начинаю рыдать.

Черт.

Черт, черт, черт, черт.

Что я здесь делаю?

На что я вообще надеялась? Как еще отец мог отреагировать на пожар? Неужели я была настолько наивна, что думала – он проявит хоть каплю беспокойства о семье, которая с такой теплотой приняла меня несколько месяцев назад? Неужели я думала, что у него остались хорошие воспоминания о маминой деревне? Этот ледяной взгляд, когда я рассказала о произошедшем, то, как он сразу переключился на критику финской инфраструктуры, вместо того чтобы подумать о том, какая могла случиться трагедия… Меня просто мутит. Это же дом Ханны и Джона. Место, где хранятся воспоминания – и их, и наши. Место, которое мама обожала. Где она жила, где тоже была счастлива. И оно могло превратиться в пепел.

А отцу все равно.

Зря я сюда вернулась.

Но что, если бы я не приехала, а случилось что-то серьезное?

Когда наконец нахожу в себе силы подняться, я плетусь к раковине, опираюсь руками о края и смотрю в зеркало. Как и ожидалось, я выгляжу паршиво: круги под глазами, спутанные волосы, измученное лицо, бледная кожа. Умывшись, я собираю волосы и поправляю одежду, прежде чем выйти. Я чувствую себя грязной, мне неуютно в собственной коже. Раньше толстовка Коннора хоть как-то утешала, но его запах давно выветрился.

У меня ничего не осталось.

А прошел всего день.

Вернувшись на парковку, я сомневаюсь, стоит ли писать Майку. Вдруг он передумал и уехал – не хочется создавать неловкую ситуацию, вынуждая его возвращаться за мной. Однако вскоре замечаю его машину вдалеке. Когда я сажусь на пассажирское сиденье, Майк что-то проверяет в телефоне.

– Как все прошло?

– Мы можем поехать? – прошу я вместо ответа, закрываю дверь и пристегиваюсь.

К счастью, и на этот раз он не настаивает на расспросах.

Всю дорогу я смотрю в окно. Особняк папы и Бренны находится за городом, в дорогом закрытом поселке. По пути туда мне открывается вид на пляж и высотки, затянутые стеклом. Начинается лето, так что Майами, и без того туристический город, сейчас переполнен еще больше. Майк опускает стекло проветрить машину, пока не включился кондиционер – жара стоит страшная, – и мне приходится сдерживаться, чтобы не попросить поднять стекло обратно: шум невыносим. Будто три месяца я ходила с заложенными ушами, слыша только важное, а теперь весь гвалт обрушился разом. Мне это не нравится.

Не понимаю, как я раньше это выносила.

Даже в нашем поселке воздух тяжелый, хоть мы и далеко от городской суеты. Майк живет в другом районе, но его номер есть в списке у охраны, так что нас пропускают без проблем. Он останавливается у стен, окружающих особняк, и тут я понимаю, что у меня нет ключей.

Должно быть, они остались в чемодане, в моей комнате в Финляндии.

– Глянь в бардачке запасные, которые ты мне дала. Хотел вернуть, но как-то неудобно было передавать их твоему отцу, – говорит Майк, будто прочитав мои мысли.

Я открываю отделение и действительно нахожу их там. На меня накатывает облегчение. Было бы ужасно возвращаться в больницу.

Я отстегиваю ремень.

– Спасибо, – говорю я пересохшими губами. – И за то, что подвез, тоже спасибо.

– Не за что.

Я открываю дверцу.

И тут же закрываю.

Я поворачиваюсь к Майку. Он тоже выглядит измотанным. Хоть я и видела, как он клевал носом в самолете, сомневаюсь, что ему удалось по-настоящему поспать за последние сутки. И все же он оставался со мной до последнего. Его голубые глаза встречаются с моими. Мы позволяем тишине окутать нас, и оба понимаем – пришло время для этого разговора.

Я должна ему это.

Должна нам обоим.

Я делаю глубокий вдох и гляжу прямо перед собой. Я не смогу смотреть на него, говоря это.

– Та девушка – это была не я, – наконец признаюсь я. – Не такой жизни я хотела. Поэтому и уехала.

Майк молчит несколько долгих секунд. Хоть и знаю, что не стоит, не могу не повернуться к нему. В отличие от нашего последнего разговора, сейчас в его глазах нет ни упрека, ни злости – только болезненное, печальное смирение.

– Лучше бы ты сказала мне об этом намного раньше, – тихо отвечает он.

– Я сама не понимала, пока не приблизилась дата свадьбы и я не осознала, что моя жизнь навсегда будет такой. Бизнес, семья, Майами… От одной мысли… – «…Мне становилось страшно, – хочу сказать я. – От одной мысли становилось страшно». Я откашливаюсь. Глаза начинает щипать. – Это не имеет отношения к тебе лично. Я даже не знаю, захочу ли когда-нибудь выйти замуж.

– Как раз имеет, – мягко возражает он. – И мы оба знаем, что однажды ты выйдешь замуж, просто не за меня.

Я мотаю головой, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы:

– Не говори так.

– Это правда, Мэйв.

Лучше бы он снова кричал на меня. Я предпочла бы прежнего Майка, который ненавидел меня и злился. С этим справиться труднее. Я задыхаюсь от чувства вины.

– Прости меня. За все. Я поступила неправильно, уехав вот так вот, не поговорив с тобой. Я понимаю, почему ты был в бешенстве. Ты заслуживал объяснений. А я просто струсила и не дала их тебе. Ты здесь ни при чем. Я всегда плыла по течению, потому что так было проще, а когда наконец решила взять жизнь в свои руки, сделала это так… отвратительно. – Ненавижу произносить это вслух. – Прости. Я пойму, если ты считаешь меня ужасным человеком.

– Я не считаю тебя плохим человеком. Может, ты и поступила неправильно, но и я тоже. Ты права. В тот день, во время нашего разговора… я был в ярости. И ревновал. Я не мог смириться с мыслью, что ты сбежала без меня и встретила кого-то другого. Мне не стоило говорить тебе всего того, что я сказал. Ты же знаешь, что на самом деле я так о тебе не думаю. – Он внимательно смотрит на меня. – Ведь знаешь?

Я киваю, но все же признаюсь:

– Тогда мне так не казалось.

– Я думаю, ты способна на все, что задумаешь. Во многом ты была для меня примером. Но я был не в том настроении, чтобы сказать тебе об этом после того, как ты прислала мне помолвочное кольцо курьером. – Он пытается пошутить, но мне не до смеха. Мне хочется биться головой о лобовое стекло. Провалиться сквозь сиденье и исчезнуть. – Видела бы ты реакцию нашей экономки, когда она нашла его в почтовом ящике.

Я прячу лицо в ладонях. Черт.

– Мне так жаль, – повторяю я.

– Не переживай. Через несколько лет это будет забавной историей.

– Надо было вернуть его лично. Правда, прости. Я была в отчаянии, но это не оправдание.

Майк грустно улыбается:

– Я бы сказал тебе оставить его себе.

– Не думаю, что это была бы хорошая идея.

Снова повисает тишина.

По крайней мере, пока он не спрашивает:

– Ты влюблена в него?

Мое сердце подскакивает.

– Майк…

– Можешь быть честной со мной еще минутку.

– Я не хочу делать тебе больно.

– Не знать будет для меня куда больнее.

– Да, я влюблена в него.

– Он хорошо к тебе относится?

– Очень.

– Но ты не знаешь, увидишь ли его снова.

– Нет, не знаю, вернусь ли я когда-нибудь туда.

– Тебе стоит вернуться, если ты счастлива там, – советует он.

Я откидываю голову назад и подавляю горький смешок.

– Скажи это моему отцу.

Майк выдерживает паузу.

– Питер беспокоится о тебе, Мэйв, – говорит он. – С тех пор как мы расстались, он не раз устраивал мне разнос. – Кажется, в его голосе слышится нотка юмора, хоть и немного натянутого.

– Он попросил тебя приехать за мной.

– Нет, все было не так. Я же сказал тебе вчера. Он не хотел, чтобы ты проделала одна такой долгий путь, упомянул об этом на деловом ужине с моей семьей, и я вызвался сам. – От этих слов что-то внутри меня надламывается. Майк неловко ерзает. – Не смотри на меня так, будто тебе меня жаль. Терпеть этого не могу.

– Прости, – снова говорю я.

– Хватит извиняться. Больше не за что просить прощения.

– Спасибо, что приехал, – говорю я вместо очередного извинения. Было бы ужасно в одиночку пройти через все это: аэропорт, досмотры, перелеты, пересадки.

Но Майк идет дальше. Когда наши взгляды снова встречаются, я вижу муку в его глазах.

– Я неправильно сложил дрова в камине. Я не хотел… – Его голос срывается. – Это был несчастный случай.

– Я знаю, – успокаиваю я его.

– Я поговорю с отцом. Мы свяжемся с этой семьей и возьмем на себя расходы на ремонт. Обещаю, мы сделаем все, чтобы дом стал как новый.

– Хорошо, – отвечаю я. – Спасибо.

Майк кивает, и его плечи расслабляются, словно с них сняли огромный груз. Возможно, он думал, что я виню его в случившемся или не приму его помощь. Конечно, еще предстоит разговор об этом с Ханной и Джоном, но я уверена, что они согласятся.

– Можно задать последний вопрос? – спрашивает он и, не дожидаясь ответа, продолжает: – Ты любила меня?

– Да, – отвечаю я. Это правда.

– Но не так, как я тебя.

– Майк…

– Мне нужно знать.

– Может быть, какое-то время и так. Не знаю.

– Все изменилось задолго до истории с Эрикой, да?

Мой взгляд наполняется грустью.

– В глубине души ты и сам знал, что у нас не складывается.

Майк чуть не предал мое доверие в тот день. И я не оправдываю его, но в каком-то смысле понимаю. Он был влюблен в меня. И наверное, раньше меня заметил, что все начинает рушиться. В те месяцы перед моим переездом в Портленд мы редко спали вместе, я говорила, что люблю его, будто на автомате, почти никогда не делала для него что-то просто так, от души. Может быть, в тот вечер та девушка дала ему то внимание, которого не давала я. И это заставило его засомневаться. То, что он чуть не сделал, было неправильно, но и то, что делала я – тянула отношения из страха, – тоже. Нам обоим следовало решиться все закончить намного раньше. Мы цеплялись за то, что никуда нас не вело.

– Ты заслуживаешь того, кто полюбит тебя по-настоящему, без страха, без ограничений, – говорю я, потому что именно этого я и хочу для него. Майк заслуживает счастья. Заслуживает встретить девушку, которая ответит ему той же безусловной любовью, какую он так долго дарил мне.

Он со вздохом проводит рукой по лицу. У меня сердце разрывается видеть его таким подавленным. Это тяжело, но мы оба знаем, что я права. Мы не были созданы друг для друга. Просто слишком поздно это поняли.

– У тебя есть здесь кто-нибудь рядом? – спрашивает он. Он пытается держаться, но не может посмотреть на меня. – Мне нужно… время, чтобы все это переварить. Но если тебе не к кому обратиться, я мог бы…

– Все будет хорошо, – уверяю я. – Не беспокойся обо мне.

Наконец он поворачивается ко мне:

– Я могу сказать ребятам, чтобы заглянули поздороваться.

Я мягко качаю головой.

– Это твои друзья, – напоминаю я, и больше ничего добавлять не нужно. На самом деле они никогда не были моими. Не моя это была компания. Майк знает это не хуже меня.

– Сообщи, если что-то понадобится.

– Да, хорошо.

Хотя мы оба понимаем: что бы ни случилось, я этого не сделаю.

Я снова берусь за ручку двери.

– Удачи с компанией, – прощаюсь я.

И тут, словно поддавшись порыву, как раз когда я собираюсь выйти, Майк признается:

– Вообще-то я не хочу брать бразды правления бизнесом. – Услышав это, я вскидываю брови и поворачиваюсь к нему. Майк поджимает губы. – Ты первая, кому я об этом говорю. Мне кажется, я хочу заниматься чем-то другим.

– Чем?

– Хочу преподавать экономику. Ты же знаешь, я всегда обожал финансы и… Наверное, думаешь, что это глупость.

Я не могу сдержать смех. Качаю головой:

– Вовсе нет. Вообще-то я теперь тоже преподаю. Ну, типа того. Учу детей английскому в языковой школе.

– Ты? С детьми? Ты шутишь?

– Мне нужна была работа, ясно?

Это заставляет рассмеяться и его.

– Ты вдохновила меня, Мэйв, – признается он. – Когда ты уехала не оглядываясь, я хоть и злился из-за наших отношений, но почему-то воспринял это как… стимул, что ли. Моя жизнь расписана с самого детства. Я всегда думал, что должен следовать этому пути, что эта жизнь должна мне нравиться… Но потом смотрел на тебя – как ты все время меняешь решения, ошибаешься, учишься на своих ошибках, – и ты казалась такой… свободной.

– Мне никогда не нравилась моя жизнь.

– И ты уехала, – продолжает он. – И стала счастливее, верно?

– Поначалу было трудно, но да.

Майк кивает, словно самому себе, будто именно это и хотел или должен был услышать.

– Значит, и я смогу.

– Я всегда считала трагедией неспособность определиться.

– А я так не думаю. Жизнь длинная. Сегодня ты здесь, но кто знает, где окажешься завтра? Ты изменишься. Будешь думать иначе. Стремиться к другому. По-моему, настоящая трагедия – это упрямо загонять себя в рамки и отвергать все новое, что может прийти.

– В таком случае надеюсь, ты еще нескоро определишься окончательно.

– И я того же желаю тебе.

Я больше не раздумываю. Обнимаю его. Хоть Майк и удивлен, он тут же крепко стискивает меня в объятиях, выдыхая задержанный в легких воздух. От Майка пахнет его привычным одеколоном, и это напоминает мне о доме, но его тело холодное, не теплое, как у Коннора, и руки обнимают иначе, и, хотя меня накрывает волной ностальгии, в этот же миг приходит уверенность – мое место не здесь.

– Береги себя, – шепчу я.

Он вздыхает мне в плечо.

– И ты себя.

Потом я отстраняюсь и выхожу из машины.

На лицевой стороне снимка – молодой человек лет двадцати трех сосредоточенно изучает корешки книг на одной из полок университетской библиотеки. Автор фотографии сделала ее так, что он не заметил. Ей всегда нравились амбиции Питера, его большие мечты. Это была одна из причин, почему она в него влюбилась.

Они пересекли не «океаны времени», чтобы встретиться, но настоящий океан – так что цитата показалась ей очень подходящей.

29

Мэйв

Отца выписывают из больницы на следующий день.

Я лежу на кровати в своей бывшей комнате, уставившись в потолок, когда приходят сообщения от Лии. Я здесь меньше суток, а уже чувствую, как стены давят на меня. Когда я переезжала, то забрала с собой все вещи, так что комната совершенно пустая: ни украшений на стенах, ни безделушек на мебели – только изящная ваза с цветами, которую Бренна принесла вчера вечером. Она постучалась ко мне, как только вернулась из больницы, протянула вазу с натянутой улыбкой и сказала: «Так комната будет больше похожа на твою».

Будто это место может снова стать для меня домом.

Отправляю Лии короткий ответ («Все нормально. Скоро буду в порядке. Не волнуйся») и откладываю телефон – прошло два дня с моего отъезда, а от Коннора по-прежнему ни слова. Лука мне писал, но я все еще не решаюсь открыть его сообщение. Единственная, с кем я говорила, – Нора. Она расстроена, что я уехала не попрощавшись, но понимает – это была экстренная ситуация. Она не винит меня, не ненавидит. Хоть бы и остальные тоже.

Впрочем, какая теперь разница?

Я даже не знаю, увижу ли их снова.

Лия тоже в курсе всего. Она звонила вчера вечером, пыталась разговорить меня, но не особо получилось. Не хочется ни с кем это обсуждать. Нет сил. Я соврала ей в сообщении. Я не в порядке. Хотя, наверное, буду. Если повезет, снова привыкну к удушающей жаре Майами, бесконечному лету, суете, вечному шуму, к постоянному ощущению одиночества. К жизни, которую хочет для меня папа.

Жаль, что я забыла фотоаппарат в Финляндии.

Жаль, что нет со мной того, что я когда-то взяла с собой в Портленд.

Это одна из вещей, которых мне больше всего не хватает.

Я не выхожу из комнаты до пятого дня.

Разве что быстро спуститься на кухню, схватить что-нибудь поесть и подняться обратно, стараясь никого не встретить. Я намеренно держусь взаперти. Ничего не хочется. А папа не приходит навестить меня – ни в ту ночь, когда вернулся из больницы, ни потом, хотя его комната в двух шагах от моей. Бренна заглядывает только первые дни. Заходит со своей натянутой улыбкой, предлагает поесть или спуститься поужинать с ними, но в конце концов после моих бесконечных отказов сдается. С тех пор еду мне приносит обслуживающий персонал. У меня здесь есть все необходимое: роскошная отдельная ванная, огромная спальня, где можно пробежать марафон, и собственный телевизор. Я ненавижу, что комната такая большая. Она кажется еще более пустой. Ледяной. Стены на меня давят, и это невыносимо.

Делать особо нечего, только смотреть в окно и в телевизор. Странно включать его и слышать английскую речь. Я смотрю новости. В прогнозе погоды – солнце, солнце и еще раз солнце.

Интересно, когда в Финляндии снова выпадет снег.

Такие же ли там бесконечные дни.

Думает ли обо мне Коннор.

Все ли в порядке с его семьей.

Удастся ли им восстановить разрушения после пожара.

На пятый день я решаю, что, если проведу взаперти еще минуту, сойду с ума. Собравшись с силами, я принимаю душ, копаюсь в старой одежде, пока не нахожу спортивный костюм, и выхожу из комнаты. Не знаю, дома ли папа с Бренной; к счастью, я с ними не сталкиваюсь. Я выхожу из дома в наушниках – просто прогуляться. Включив музыку на полную громкость, я иду куда глаза глядят, рассматривая все вокруг. Вернуться туда, откуда ты родом, после того как нашел свой дом в другом месте, – все равно что пересматривать сериал, который обожал в детстве. Ты включаешь его и понимаешь, что все не так прекрасно, как тебе помнилось. Поначалу не можешь понять почему. На первый взгляд все то же самое. Место не изменилось. А потом осознаешь – изменился ты.

Я сижу на скамейке в тени дерева, нервно обкусывая заусенцы, когда вибрирует телефон. При виде имени на экране мой желудок сжимается: Сиенна.

Сначала я колеблюсь – отвечать или нет.

Потом решаю, что не могу быть такой эгоисткой.

Она же пригласила меня на свою свадьбу, черт возьми.

Уж ответить-то на звонок я просто обязана.

– Мэйв? – Я не заметила, что это видеозвонок, поэтому удивляюсь, когда вдруг на экране появляется лицо Сиенны. Увидев меня, она расплывается в широченной улыбке. – Вот ты где! Как дела? Я так хотела с тобой поговорить. Коннор рассказал нам про твоего папу. Я хотела написать, но мама сказала дать тебе несколько дней. Как он? Авария была серьезной? Он поправится, да?

Ее отношение застает меня врасплох – наверное, потому что в глубине души я была уверена: все там винят меня за то, что я уехала. Беспокойство Сиенны кажется искренним. Как и ее радость от возможности увидеть меня, пусть даже через экран.

– С папой все в порядке, – отвечаю я. – Пара переломов, но ничего, что не вылечится со временем и покоем.

– Правда? Как хорошо. Слава богу.

Она с облегчением опускает плечи. В этот момент в кадре появляется еще один человек и улыбается мне. Это Альберт. Я не очень понимаю, где они: комната незнакомая. Наверное, это их новый дом.

– Мне так жаль, Мэйв. Вы, должно быть, ужасно перепугались, – говорит Альберт. – Надеюсь, он скоро поправится.

– Спасибо. – Я выдавливаю из себя улыбку.

Тут Альберт берет Сиенну за руку, они переглядываются, и она прикусывает губу. Несмотря на все катастрофы последних дней, в ее глазах сейчас только счастье. Альберт кивает, и Сиенна хихикает.

– Мы должны тебе кое-что рассказать, – начинает она. – Мы несколько недель держали это в секрете, потому что не хотели волновать всех перед свадьбой, но…

– Да скажи ты уже. – Альберт игриво толкает ее плечом. – Хватит напускать таинственность.

Сиенна смотрит мне прямо в глаза.

– Я беременна, – объявляет она.

У меня екает сердце.

– Ты?..

Альберт расплывается в улыбке.

– Мы станем родителями.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но не могу подобрать слов. Они переглядываются, и Сиенна снова смеется от чистого счастья.

– Это… чудесная новость, – наконец выдавливаю я. – Я так рада за вас. Какой?..

– Четыре недели примерно. Как я и говорю, мы хотели объявить это уже после свадьбы. Вчера рассказали семье Альберта. Потом ужинали с моей. Видела бы ты лицо моего отца, когда мы сказали. Он расплакался, – взволнованно рассказывает Сиенна. Должно быть, она думает о том же, о чем и я: что меня, к сожалению, там не было, потому что ее улыбка слегка дрожит. – Как жаль, что тебя не было с нами. Я понимаю, почему так вышло, но… не знаю, я подумала, что должна позвонить, вдруг ты захочешь узнать.

Я судорожно киваю.

– Да, – быстро отвечаю я. – Спасибо, что рассказали. Из вас получатся замечательные родители.

Сиенна одаривает меня грустной, но очень искренней улыбкой. Рядом с ней Альберт говорит:

– Мы сообщим тебе, какое имя выберем.

– Выбирать буду я, – заявляет Сиенна.

– Мы выберем вместе, – возражает Альберт.

– Ты вынашиваешь ребенка?

– Нет.

– Значит, выбираю я.

Я смеюсь, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

– Мы все еще работаем над этим, – со смехом уверяет меня Альберт и целует Сиенну в щеку, когда та фыркает.

Вдруг из другой комнаты доносятся голоса. Пульс учащается – один из них я узнала бы где угодно: искаженный, доносящийся издали, неважно.

– Ребята пришли помочь собрать мебель для гостиной. Хочешь поздороваться? – говорит Сиенна. – Кажется, Коннор…

Я торопливо мотаю головой.

– Мне пора идти. Извините.

– Но…

– Передавайте всем привет.

Я завершаю звонок.

Черт.

Я провожу руками по лицу и выдыхаю весь воздух из легких. Что со мной такое? Сиенна же ясно дала понять. Они знают, почему я уехала. Не злятся на меня. Какого черта я продолжаю от них бегать?

Я не могу говорить с Коннором.

Я этого не вынесу.

Когда я отправляюсь в обратный путь, в голове стоит туман. Такой сильный, что я даже выключаю музыку, оставляя наушники, только чтобы отгородиться от шума. Я поднимаюсь по ступенькам крыльца, чувствуя, как послеполуденное солнце обжигает кожу на шее. Сегодня небо совершенно ясное. Войдя в дом, я слышу голос Бренны с кухни:

– Мэйв, это ты? – Она отклоняется назад, чтобы увидеть меня через дверной проем. Приходится зайти. Она готовит что-то на плите, на ее тонкой талии повязан фартук, волосы распущены по плечам. Ее взгляд проскальзывает по мне с головы до ног. От этого мне становится неуютно в собственной коже. – Я пришла из офиса, а тебя нет. Не знала, что ты собиралась на прогулку.

– Нужно было проветриться, – отвечаю я.

– Может, накроешь на стол? Отец должен вот-вот прийти. Не придется долго ждать с ужином. Я умираю с голоду, ты разве нет?

Она снова поворачивается к плите, не давая мне возможности возразить. Ладно. Я поняла намек. Хватит сидеть взаперти. Сегодня ужинаю с ними.

– Я поднимусь переодеться и спущусь.

– Отлично.

Пока я иду к лестнице, мне приходит еще одно сообщение от Луки:

Как и предсказывала Бренна, отец приезжает довольно скоро. Я узнаю звук мотора машины нашего шофера, когда та останавливается перед домом. Потом шаги на лестнице. Дверь открывается. Папа идет прямиком на кухню поздороваться с Бренной. Я тяну время, расставляя приборы с точностью до миллиметра. За столом могли бы уместиться двенадцать человек, но нас редко бывает больше трех.

– Как работа? Удалось закрыть сделку с тем особняком в Кэролвуде? – спрашивает папа.

– Пока нет. Встречусь с клиентами через несколько дней. Пятнадцать миллионов – такие решения на скорую руку не принимают. – Бренна хихикает – видимо, в ответ на что-то, что делает отец. – А ты как? Выглядишь уставшим.

– Тяжелый день на работе.

– А разве врач не советовал тебе не работать? – вмешиваюсь я.

Услышав меня, папа поднимает глаза. Он кажется удивленным, увидев меня здесь.

Здоровой рукой – той, что не в гипсе, – он обнимает Бренну за талию. Она похлопывает его по груди и целует в щеку.

– Мы с Мэйв ждали тебя к ужину. Помочь снять пиджак? А с галстуком?

Интересно, вся эта игра Бренны в «счастливую семью» кажется ему такой же неловкой, как и мне?

Боясь, что нервы подведут и я поддамся порыву сбежать, сажусь за стол. Папа с трудом снимает пиджак одной рукой и тоже садится, но на противоположном конце. Я пялюсь то на Бренну, то в пустую тарелку, то на убранство столовой – куда угодно, лишь бы не встречаться взглядом с отцом. И зачем только я спустилась? Надо было остаться в комнате, как все эти вечера. Как все эти дни.

– Врач действительно рекомендовал отдых. – К моему удивлению, папа решает нарушить молчание, с трудом пытаясь развязать галстук. – Но в компании сейчас сложные дни. Я должен быть там.

– Даже если это вредит твоему здоровью? – спрашиваю я. Пора бы ему признать, что у него зависимость от работы и он не способен поставить что-то другое на первое место.

Услышав меня, он вздыхает:

– Пара совещаний не навредят моему здоровью, Мэйв.

– Как скажешь. – Я прикусываю язык, чтобы не начинать спор.

– Ужин готов! – щебечет Бренна, тут же привлекая все наше внимание. Она ставит на стол огромную кастрюлю, снимает прихватки и развязывает фартук. – Обычно готовит твой отец. Честно говоря, я не очень хорошо справляюсь с рецептами… но сегодня хотелось сделать что-то особенное для тебя. Надеюсь, тебе понравится. – Она снимает крышку, и вдруг до меня доносится этот характерный аромат, напоминающий о Ханне и Джоне, о смехе Нико, об ощущении замерзших рук и носа, о ветре, колышущем ветви заснеженных деревьев. Сердце начинает колотиться. – Это рыбный суп. Ты его пробовала? Я прочитала, что это традиционное финское блюдо, и подумала, что, может быть…

Это происходит внезапно.

Просто на пустом месте, без предупреждения, я взрываюсь:

– Вы что, издеваетесь надо мной?

– Мэйв, – тут же одергивает меня отец. Он тоже напрягся после слов Бренны.

Увидев нашу реакцию, она в растерянности отступает. Ее глаза наполняются слезами.

– Конечно, я не собиралась над тобой издеваться. Я просто думала, что… Прости, если…

– Ничего страшного, милая. Мэйв просто немного на взводе, правда? – успокаивает ее отец, бросая на меня испепеляющий взгляд.

Я издаю короткий, ироничный смешок. Это, должно быть, шутка.

Я не встаю и не ухожу только потому, что Бренна выглядит действительно расстроенной. Видя, как она кивает и торопливо вытирает слезы, я даже чувствую себя виноватой за то, что так отреагировала. Возможно, она правда хотела как лучше и ни в чем не виновата.

– Конечно. Я понимаю. Понимаю, – говорит она, шмыгая носом. – Не переживай, Мэйв. Уверена, ты скоро сможешь вернуться туда. Твой отец быстро поправится, правда?

– Ты ей не сказал? – набрасываюсь я на него.

Папа молчит.

Бренна переводит взгляд с одного на другого.

– Не сказал что?

– Я и так собиралась вернуться задолго до твоего звонка. Это он меня заставил. И будто мало того, что он не уважает мои решения и вынуждает вернуться туда, где мне больше не место, что принижает все, чего я сама добилась там, – он еще и отправил за мной моего бывшего парня. Да, мы с Майком расстались, если он и об этом тебе не рассказал. И за эти месяцы в мамином поселке я была счастливее, чем когда-либо здесь. Потому что это был мамин поселок. Он и это от тебя скрыл? – в лоб спрашиваю я Бренну. – Он вообще рассказывал тебе о ней? Рассказывал, какой была женщина, на которой он был женат до встречи с тобой? Или с тобой он тоже упорно делает вид, что ее не существовало?

Мои слова приводят Бренну в оцепенение. Сердце бешено колотится о ребра. Я вздрагиваю, когда папа бьет кулаком по столу.

– Довольно! – рычит он.

Я поворачиваюсь и отвечаю:

– Я ухожу к себе в комнату.

– Мэйв, ну что ты, не надо так, – пытается успокоить меня Бренна. – Ты же совсем не ужинала, мы могли бы…

– Пусть идет, – говорит ей папа.

К счастью, она послушалась его. Я поспешно убегаю в свою спальню, захлопываю дверь и валюсь на кровать.

Я расстроена, зла и подавлена.

Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу.

Ненавижу, что он не хочет вспоминать о маме.

Ненавижу, что он вычеркнул ее из нашей жизни.

Ненавижу, что Бренна вообще могла подумать, будто я когда-нибудь вернусь в Финляндию.

Что папа собирался ей сказать?

Неужели что я сама решила остаться здесь?

На самом деле я могла бы уехать. Прямо сейчас. Могла бы на последние сбережения купить билеты в интернете, вызвать такси и сесть на ближайший рейс до Европы. Мне бы даже собирать вещи не пришлось. Здесь нет ничего, что я хотела бы взять с собой. Проблема в том, что, уехав, я бы поставила крест на наших отношениях с папой. На том, что было, что есть, и на всем, что могло бы быть в будущем. А я этого не хочу. Я не хочу выбирать между ним и моей жизнью там. Когда Бренна позвонила мне, чтобы рассказать об аварии, первое, о чем я подумала, было то, как сильно я жалею, что так и не наладила отношения с отцом. Он – единственная семья, которая у меня осталась. И я бы очень хотела, чтобы он меня понял, чтобы осознал, почему мамин родной поселок так для меня важен.

Чтобы поддержал меня и дал свое одобрение.

Мне необходимо его одобрение.

Зная, как непредсказуема жизнь, как все может пойти наперекосяк в любой момент, я не хочу уезжать отсюда, не помирившись с ним.

Хотя возможно ли это?

И разве не следовало бы мне руководствоваться той же логикой в отношениях с Коннором?

Я уехала из Финляндии, оставив его с разбитым сердцем и так и не сумев ответить на его вопрос о том, вернусь ли я когда-нибудь. Я солгала ему про отца. Скрыла все, что происходило. Уехала, не попрощавшись с его семьей, бросила их, когда я была им нужнее всего. Даже не обняла его, прежде чем броситься в такси с Майком. Я пойму, если он злится на меня. Пойму, если ненавидит меня и не хочет видеть. То, что Сиенна и остальные не держат на меня зла, вовсе не означает, что Коннор тоже. Не удивлюсь, если он не рассказал им о нашей ссоре. Он всегда так поступает. Пытается убедить всех, что дела идут прекрасно, даже когда все рушится.

Я понятия не имею, сколько времени прошло, когда в дверь постучали. Мои глаза опухли от слез. Они давно высохли, но я все равно продолжаю водить руками по щекам.

– Я не голодна, Бренна, – говорю я, обращаясь к двери.

Я напрягаюсь, когда дверь открывается, и я вижу, что это не она.

Это папа.

Я быстро сажусь:

– Что ты здесь делаешь?

Я только сейчас заметила, каким уставшим он выглядит. Сколько бы он ни твердил, что врачи ошибаются, я считаю, что отсутствие покоя ему действительно вредит. Ему уже не нужно постоянно носить воротник, но всего чуть больше недели назад он еще лежал весь в синяках на больничной койке после серьезной аварии. Нельзя так быстро возвращаться в офис, будто ничего не произошло, с двумя сломанными ребрами, загипсованной рукой и хлыстовой травмой шеи.

Папа минуту смотрит на меня, потом вздыхает.

– Ты была довольно резка, – мягко произносит он. – Бренна не пыталась тебя обидеть.

Почему-то то, что он встает на ее сторону, воспринимается мной как удар под дых. Я скрещиваю руки в бесполезной попытке защититься.

– Я ее тоже не обижала, – четко произношу я. – Ей не стоило так реагировать на то, что я всего лишь упомянула маму.

– Ты же знаешь, дело не только в этом, Мэйв.

– Что тебе нужно?

– Можно я сяду?

Его слова застают меня врасплох. Хоть я и колеблюсь, в итоге киваю и подбираю под себя ноги. Папа морщится от боли, садясь на кровать.

Меня охватывает беспокойство.

– Тебе следовало бы послушаться врача и соблюдать покой. – Слова вырываются сами собой, и я тут же себя одергиваю. Разговор на эту тему ни к чему нас не приведет, кроме как к очередной ссоре.

Однако, к моему удивлению, он кивает.

– Да, ты права. – Он выпрямляется, чтобы размять мышцы спины. – Мне действительно следовало бы соблюдать покой. На самом деле я хочу этого больше всего. Но сейчас в компании и правда трудные дни.

– Что-то случилось?

– Ничего, о чем тебе стоило бы беспокоиться. Бывают месяцы, когда у нас работы больше обычного. Я серьезно, – настаивает он, заметив, как я недоверчиво хмурюсь. – Мне пришлось побывать на паре встреч в эти дни, но я постараюсь взять отпуск на несколько недель, прежде чем окончательно вернусь в офис.

– Если ты этого не сделаешь, недостаток отдыха даст о себе знать.

– Сделаю, обещаю.

Последние его слова меня удивляют, поскольку мой отец не привык давать обещания и уж тем более не склонен откровенничать о своих чувствах. Первым делом мне хочется сказать, что я ему не верю. Я сдерживаюсь и лишь отвечаю:

– Хорошо.

Нас окутывает тишина.

Папа проводит рукой по волосам. Коннор тоже часто так делает, когда нервничает. От этой мысли меня пронзает грусть.

– Насчет Майка…

– Я знаю, что это он вызвался приехать за мной, – прерываю я его. На самом деле для меня эта тема уже закрыта. Ненавижу это признавать, но если я заговорила об этом раньше, то только потому, что хотела найти еще один повод для упреков.

– Он хороший парень, Мэйв. Он всегда заботился о тебе.

– Знаю, но я не люблю его. Мы больше не вместе, и ты должен это принять. Это мое решение.

– И я его уважаю, – заверяет он, а я отворачиваюсь, иронично фыркнув. На мгновение он замолкает. – Знаю, ты думаешь, что нет, что раз я уговаривал тебя вернуться, значит, мне плевать на твои желания, но это не так…

– Ты не уговаривал меня вернуться, – прерываю я его. – Ты хотел меня заставить. Это разные вещи. Вот это как раз и есть неуважение к моим решениям.

– Я хочу для тебя лучшего.

– С чего ты так уверен, что знаешь, что для меня лучше?

– Я твой отец.

– Но это моя жизнь, и ты ни разу не спросил, чего я сама хочу от нее.

Наши глаза встречаются. Вопреки моим ожиданиям, он не выглядит настроенным на ссору. Я позволяю себе расслабить плечи, хотя руки по-прежнему не расцепляю. Пока.

– Мне было страшно, что ты там только из-за мамы, – признается он. – Я понимаю, ты скучаешь по ней, я тоже, но это уже в прошлом. Мы должны ее отпустить. Я не могу позволить тебе загубить всю свою жизнь только ради того, чтобы оставаться в стране, где она жила.

Не знаю, что меня удивляет больше: то, что он считает, будто я хочу вернуться в Финляндию лишь по этой причине; то, что он беспокоится обо мне; или то, что он открыто впервые признался, что скучает по маме.

– Дело не только в ней, – заверяю я его.

Папа с грустью смотрит на меня:

– Не обманывай себя.

– Я серьезно. Это не так. – Я сглатываю слюну. – Возможно… возможно, сначала я уехала именно по этой причине, но то, что я нашла там, заставило меня остаться. Я понимаю, что у тебя другое мнение. Понимаю, что ты ненавидишь этот поселок, что терпеть не можешь Ханну и Джона…

Папа качает головой.

– Не говори глупостей, – перебивает он меня. – Я вовсе не ненавижу Ханну и Джона, ни в коем случае.

– Они много писали тебе после маминой смерти. Пытались поддерживать с тобой связь, но ты так ни разу и не ответил. И даже годы спустя не пытался восстановить отношения, ни разу. – За исключением того, что неделю назад он позвонил Джону, чтобы узнать обо мне и сказать, что я должна вернуться. Должно быть, это был их первый разговор за долгие годы. – Джон говорил, что до вашего переезда вы с ним были хорошими друзьями.

– Правда, были.

– И почему ты решил вычеркнуть их из нашей жизни?

Снова повисла тишина.

И тут он произносит:

– Они слишком сильно напоминали мне о твоей маме.

У меня екает сердце.

И все же мне удается сохранить самообладание.

– Когда ты сказал, что избавился от всех ее вещей, я не думала, что ты имел в виду и людей из ее жизни.

– На самом деле я ничего не выбрасывал, – признается он. – После ее смерти я снял складское помещение на другом конце города. Ключ должен быть где-то у меня. Я свалил туда все: ее одежду, фильмы и остальные вещи. Я не мог тогда сесть и все это разобрать, а потом прошли годы, и я так и не…

Мои глаза наполняются слезами.

– Почему ты мне никогда не говорил об этом?

– Потому что ты уже тогда была слишком похожа на нее, – отвечает папа. – И я не знал, смогу ли вынести, если вы станете еще больше похожи.

– Поэтому ты так настаивал, чтобы я перестала заниматься фотографией?

– Твоя мама везде ходила с камерой, – вспоминает он со слабой улыбкой, вытирая глаза от навернувшихся слез. Это первый раз, когда я вижу, как плачет мой отец. – Она проявляла фотографии и складывала их в альбомы. Должно быть, они в кладовке. Я дам тебе… дам тебе ключи, если захочешь их найти.

– Я уехала в Финляндию потому, что мне нужны были ответы о ней. Мне было всего шесть лет, когда мама умерла. Я почти ничего о ней не помню. Не помню ни ее голоса, ни улыбки. Не знаю, рассказывала ли она мне сказки перед сном. Не помню, напевала ли она мне свою любимую песню, какие фразы постоянно повторяла, какую еду любила, а какую нет, и… – Я захлебываюсь слезами. – У всех, кто был частью ее жизни, остались воспоминания о ней, кроме меня. И это не…

– Это несправедливо по отношению к тебе, – вздыхает он. – Я знаю.

Я всхлипываю.

– Это несправедливо, – повторяю я.

– Конечно нет, Мэйв.

Рыдания захлестывают меня. Папа сокращает разделяющее нас расстояние, и я не успеваю опомниться, как уже оказываюсь в его объятиях. Я прижимаюсь к нему и позволяю ему успокаивать меня поглаживаниями по спине, думаю о том, как сильно я в этом нуждалась и как сильно можно тосковать по ласке, которую ты никогда не получал. Не могу поверить, что наконец, спустя столько лет, мне удалось добиться, чтобы отец признал: он скучает по маме. Что он бежал от воспоминаний, потому что ему было слишком больно с ними сталкиваться. Что теперь он понял, насколько несправедлива была такая позиция по отношению ко мне.

– Нельзя прожить всю жизнь, пытаясь ничего не чувствовать. Гнев и печаль – тоже часть нас. Когда ты отказываешься думать о маме только потому, что не хочешь испытывать боль, ты отказываешься и от хороших моментов, проведенных рядом с ней. От воспоминаний, смеха, историй, от привычек, которые она передала нам, и от всего того, чем она запомнилась нам в этой жизни. Я понимаю, что тебе грустно о ней думать, но все эти вещи слишком важны, чтобы делать вид, будто их не существует.

– Я знаю, – отвечает он надломленным голосом. Его глаза покраснели.

– Тебе следует позволить себе вспоминать о ней. – И, возможно, также пойти на терапию – по этой и многим другим причинам, но к этому разговору мы вернемся позднее. У папы слишком много всего накопилось внутри, и ему нужно начать это выплескивать.

– Бренна, знаешь, думает то же, что и ты. Те несколько раз, когда мы поднимали эту тему, она говорила именно это. – Он вытирает щеки, складывает руки на животе и делает глубокий вдох, по-прежнему не глядя на меня. – Я знаю твое мнение о ней, но она замечательная женщина, Мэйв. Мои чувства к Бренне не отменяют того, что я когда-то испытывал к твоей матери. Ты еще слишком молода, чтобы понять это, но однажды поймешь.

Я киваю, потому что, независимо от возраста, я уже это понимаю.

– Я потом схожу к ней и извинюсь, – обещаю я ему.

– Я был бы тебе очень благодарен.

Он одаривает меня грустной улыбкой, и в его глазах я вижу облегчение и любовь, которую он испытывает к Бренне. Затем он откидывается назад, чтобы лечь на матрас. Я делаю то же самое. Мой взгляд устремлен в потолок – белый, бесконечный, скучный.

– Эти стены слишком пустые, – замечает папа. – Ты могла бы завесить их постерами, фотографиями или чем угодно.

Я поворачиваю к нему голову.

– Ханна подарила мне камеру, которую купила для мамы. Эти месяцы я пользовалась ею, потому что свою оставила в Портленде, и еще сильнее увлеклась фотографией. У меня неплохо получается.

– Нисколько не сомневаюсь. – Он делает паузу. Его улыбка дрожит. – Мне очень жаль по поводу пожара. Думаю, я мог бы… – Он сглатывает слюну. – Мог бы позвонить Джону и предложить помощь.

– Правда?

Он кивает:

– Это самое малое, что я могу сделать.

– Они годами присматривали за маминым домом.

– Я знаю.

– Им пришлось выбросить всю мебель. Ее съели термиты. Но вся конструкция дома по-прежнему цела. Он прекрасен.

– Когда-то я думал его продать.

– Нет! – тут же умоляю я его. Наши взгляды встречаются, и я расслабляюсь, видя на его лице обещание, что он этого не сделает. Я еще не решила, что именно хотела бы сделать с этим домом, но я найду ему применение. Что-то, что понравилось бы маме.

– Мы еще придумаем, что с ним делать.

Мы замолкаем. Глядя в потолок, я думаю, видит ли нас мама оттуда, сверху; радуется ли тому, что мы снова вместе; скучала ли она по тому времени, когда мы с папой вели себя как семья; и не приложила ли она каким-то образом руку к этому примирению.

Мне хочется верить, что да.

– Папа, – зову я его.

– Да?

– Можешь рассказать мне о ней?

Мгновение он молчит.

А затем спрашивает:

– Что бы ты хотела узнать?

– Что первое приходит тебе в голову, когда вспоминаешь о маме?

– Что она была похожа на тебя.

В груди разливается тепло. Он говорит мне это во второй раз, и, хотя Ханна с Джоном тоже когда-то об этом упоминали, из уст отца это звучит особенно приятно.

– Что еще?

– Ее любимой группой были The Beatles. Она обожала экзотические блюда и была заядлой киноманкой. Для любого случая у нее всегда находилась подходящая цитата из фильма.

– Что еще?

– Было время, когда она помешалась на цветах. А точнее – на маргаритках. Весь дом заставила горшками.

И я улыбаюсь, потому что прекрасно могу представить ту женщину, которая уже много лет присутствует в моей памяти, пусть и несколько смутно, за этим занятием. Я поворачиваюсь к отцу и просто повторяю:

– А что еще?

Два дня спустя папа просит Юджина, своего водителя, отвезти нас на другой конец города, к самым известным складам Майами. Юджин паркуется у входа, и я делаю глубокий вдох, прежде чем выйти из машины. Обернувшись, чтобы посмотреть, пойдет ли папа со мной, я вижу, что он так и сидит на месте.

– Я подожду тебя здесь. – Он ограничивается грустной улыбкой. Ему, должно быть, очень тяжело. – Бокс номер триста одиннадцать. Сообщи, если понадобится помощь с коробками. Юджин поможет.

Тот смотрит на меня в зеркало заднего вида и утвердительно кивает.

– Я постараюсь недолго.

– Не торопись.

Я чувствую тяжесть в ногах, поднимаясь по лестнице комплекса. У входа сидит администратор, которому я называю номер бокса, чтобы он указал, по какому коридору мне идти. Склад огромный. Повсюду кладовки. Я иду, кажется, целую вечность.

314, 313, 312…

Вот он.

Сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

Вот он.

Первое, о чем я думаю, открывая его: эта дверь весит тонну, а внутри сильно пахнет затхлостью. Потом я вижу содержимое, и смесь волнения и предвкушения сжимает желудок. Странно осознавать, что вся жизнь человека может уместиться в пятиметровом боксе. Повсюду стоят картонные коробки – на полке, на том, что похоже на старый письменный стол, – а еще там есть металлическая вешалка, увешанная куртками и пальто. Папа не обманывал, когда говорил, что сложил сюда все без разбора. Мне придется привести все это в порядок. Мама бы этого хотела.

Я вхожу и сразу обращаю внимание на одежду – провожу пальцами по всему ряду курток и пальто. У мамы был довольно экстравагантный стиль. Здесь есть яркие куртки с цветочными и геометрическими узорами, а также гораздо более причудливые модели. Со мной происходит то же, что и в тот день, когда Ханна показала мне сундучок с фотографиями: смутный образ мамы, который я носила в памяти, постепенно проясняется и становится все отчетливее, пока я изучаю ее вещи. Здесь лежат книги, музыкальные диски и, что особенно важно, фильмы. Я нахожу все – от классических кинолент до довольно современных записей. В секции с обувью я обнаруживаю, что она почти не носила каблуки: все туфли выглядят как новые, зато сапоги сильно поношены. Я нахожу коробку, в которой аккуратно сложены два праздничных платья, и не могу не задаться вопросом: не те ли это, что шила для нее Ханна.

Я чувствую себя пиратом, который только что обнаружил величайшее сокровище в истории и может лишь перебирать золото, не осознавая подлинной ценности всего, что его окружает. Разобрав первые коробки, я иду к тем, что стоят в глубине. Забравшись на стеллаж, я достаю коробки с самой верхней полки. Они настолько тяжелые, что я чуть не теряю равновесие. С большим трудом мне удается водрузить их на стол.

Когда я открываю первую, сердце в груди замирает.

Альбомы.

Это мамины альбомы.

Там же лежат две старые камеры: одна зеркальная, другая – полароидная. Они хранятся в отдельных черных кожаных чехлах, потрепанных временем. Я открываю их и бегло осматриваю. Однако именно альбомы вызывают у меня наибольший интерес, поэтому я тут же откладываю камеры в сторону и беру один. По формату он напоминает старые энциклопедии. Альбомы большие, в твердом кожаном переплете. Этот, в частности, красного цвета, с золоченым обрезом. На первой странице написано: «Хельсинки, 1988–1991».

Это на несколько лет раньше моего рождения – тогда маме, должно быть, было примерно столько же, сколько мне сейчас. Я ищу ее на снимках, но на большинстве фотографий она отсутствует. Это пейзажи, другие люди – те, кто, как я полагаю, был ее друзьями. На многих кадрах я узнаю улыбку совсем юной Ханны. И вот наконец на последних страницах нахожу саму маму.

На первой фотографии она заливается смехом. Я понимаю, что это не автопортрет, а снимок, который, должно быть, сделал кто-то другой, и мама захотела сохранить его в альбоме. Я достаю другую фотографию и переворачиваю ее. На обратной стороне есть пометка. Вскоре я убеждаюсь, что они есть на большинстве фотографий. В основном это даты или места. Есть и другие, с фразами на финском – не могу удержаться, чтобы не перевести их с помощью телефона, – или с цитатами из стихов, песен или фильмов.

На лицевой стороне – фотография северного сияния, отражающегося в озере. Она сделана из дома Ханны и Джона, который раньше принадлежал родителям Ханны. Я знаю это, потому что сама много раз снимала из этого окна. Это кухонное окно, которое выходит на причал.

Я перехожу к следующему альбому: «Майами, 1992».

Путешествие мамы в Соединенные Штаты.

Помню, Джон рассказывал мне, что она поехала туда по стипендии учиться и именно это привело к тому, что мои родители в итоге влюбились. В альбоме папа появляется много раз: со спины, смеющийся, сопровождающий ее в самых знаковых местах, проводящий время на пляже. Еще много фотографий предметов. И мест. Папа был прав. Моя мама повсюду носила с собой камеру. В этом мы тоже были похожи.

Я беру другой альбом: «Тампере, 1997–2005».

Мама вернулась в Финляндию. Там больше ее фотографий с друзьями. И конечно мест: автобусные остановки, деревья, скамейки, кафе.

Еще один: «Саркола, 2000–2003».

В горле образуется ком.

Этот альбом заканчивается годом моего рождения.

Первые страницы запечатлели свадьбу моих родителей. Церемония проходила на свежем воздухе, в саду, полном деревьев. Мама выглядела великолепно. На ней было длинное белое платье, расшитое цветами. Есть ее фотографии с Ханной, Джоном и девочкой лет пяти-шести – как я полагаю, Сиенной, – а также множество снимков с моим отцом. Я вижу, как они смотрят друг на друга, и вспоминаю слова, которые он сказал мне несколько дней назад. То, что он сейчас с Бренной, не означает, что он ничего не чувствовал к маме.

Здесь видно, что он чувствовал к маме.

Я понимаю, как сильно его ранил ее уход.

Листая страницы, я все глубже погружаюсь в историю своих родителей. Здесь есть фотографии, как они купили дом, как обставляли комнаты, и впервые я до мельчайших деталей вспоминаю, как выглядели гостиная, кухня и наши спальни. Затем мама забеременела. Она фотографировала мою первую погремушку, кроватку, которую купили для меня, двух мальчиков, играющих в моей будущей комнате. Лука был тогда немного выше Коннора, но в детстве сходство между ними бросалось в глаза. У обоих было одинаковое выражение лица – будто они вот-вот натворят дел (в очередной раз).

А на последних страницах – я.

Только что родившаяся.

На руках у мамы.

На руках у папы.

Я и не замечаю, что плачу, пока не беру в руки еще один альбом и мои слезы не падают прямо на заголовок: «Они, 2005–2009».

На первой фотографии – мы с Коннором.

Мы смотрим в камеру, окруженные снегом. Мне тогда было, наверное, года четыре, а ему – лет шесть. Коннор широко улыбается, его лицо и одежда перепачканы грязью. Одна его рука лежит на моих плечах. Он был по крайней мере на десять сантиметров выше меня. Рядом с ним я тоже улыбаюсь. Мое лицо сияет от счастья, хотя нос и щеки покраснели от холода.

Я вынимаю снимок из прозрачной пленки, чтобы прочитать надпись на обороте.

Я перелистываю к следующей фотографии, где тоже есть мы. На этом снимке мы еще совсем малыши. Коннор рядом со мной. Я улыбаюсь и тяну руку, пытаясь дотронуться до зажженной свечи. Это мой день рождения. И свеча воткнута не в торт, а в целую башню из шоколадных пончиков.

На обратной стороне написано:

«Ешь торт?»

«В день рождения? Конечно. Кто не ест торт в свой день рождения?»

Я. Я не ела торт в свой день рождения.

Вот к чему был тот вопрос Коннора. Он-то все помнил.

С комом в горле я перехожу к следующей странице. Я просматриваю все фотографии одну за другой, вынимая их, чтобы прочитать мамины заметки. Все они написаны от руки черной ручкой или маркером. Большая часть на финском – приходится переводить их с помощью телефона. Встречаются и цитаты из книг. На одной из фотографий я нахожу объяснение происхождения термина revontulet, что означает «северное сияние». На другой – цитату из материалов НАСА. Есть также высказывания, шутки, анекдоты. Я словно смотрю фильм о собственной жизни, где моя мама выступает в роли рассказчика. Она запечатлела всю мою историю такой, какой видела ее сама. Свои ощущения и мысли. Это моя мама, во плоти и духе, воплощенная на страницах.

На этот раз фраза написана прямо в самом альбоме, между двумя фотографиями. На одной – мои родители, а на другой – мы с мамой.

Я шмыгаю носом, вытираю щеки и вынимаю снимки, чтобы рассмотреть получше. Обнаружив, что на обороте тоже есть пометки, решаю забрать фотографии с собой.

Когда я выхожу со склада, уже стемнело.

Юджин ждет меня на улице у машины. Я совсем потеряла счет времени там, внутри, – прошло почти четыре часа. Когда я поняла, что все затянется, написала папе, что они могут уезжать. Он ответил, чтобы я сообщила, когда можно будет меня забрать. Почему-то я думала, что Юджин приедет один. Но нет. Открыв дверь, я обнаружила, что папа тоже здесь.

– Как все прошло? – Он выглядит взволнованным.

Я улыбаюсь ему – самой искренней улыбкой с момента приезда сюда, – чтобы его успокоить.

– Очень хорошо. Все там, внутри. Мамина одежда, ее вещи… Все.

– То, что не захочешь оставить себе, стоило бы отдать на благотворительность.

– Я займусь этим, – обещаю я ему.

– Ты уверена?

– Да, я выделю несколько дней, чтобы разобрать вещи в боксе. Так у меня будет достаточно времени решить, что взять с собой.

Я говорю это, хотя мы еще не обсуждали эту тему. И пусть делаю это мягко, я не прошу у него разрешения. Это как маленький шаг вперед. Способ прощупать почву. Я рада, что наладила отношения с отцом, но меня по-прежнему здесь ничего не держит. У меня нет ни друзей, ни работы, ничего, что давало бы силы с радостью просыпаться каждое утро. Моя жизнь где-то в другом месте, и он должен это понять. Пожалуйста, пусть он поймет.

Мое место не здесь.

Папа смотрит мне в глаза. После мгновения нерешительности он говорит:

– Я куплю тебе билеты, если это сделает тебя счастливой.

Мое сердце переполняется радостью.

– Спасибо, – отвечаю я. Слезы сами катятся у меня из глаз. – Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо. – Я бросаюсь его обнимать.

Есть много способов сказать «Я люблю тебя», не говоря это напрямую. Способ моего отца – подарить мне воспоминания о маме, отказаться от всех планов на мою жизнь и отпустить меня далеко.

На лицевой стороне снимка – маленькая Мэйв, улыбающаяся маме. Она тоже верила, что счастлива. Она тоже чувствовала себя счастливицей.

На лицевой стороне – фотография Амелии и Питера, которую их дочь, Мэйв, решила незаметно вынуть из альбома. Она оставила ее на прикроватной тумбочке отца за несколько минут до того, как он отвез ее в аэропорт на обратный рейс в Финляндию. Когда Питер вернулся домой, он нашел фотографию рядом с запиской Мэйв, которая гласила: