Там, где мы настоящие

На лицевой стороне снимка – мальчик и девочка сидят на крыльце на фоне северного сияния. Она смотрит в небо, а он – на нее. Автор фотографии задумалась, о чем они могли говорить. Она также подумала, что, если бы ей пришлось выбрать изображение, описывающее первую любовь, она выбрала бы именно это.

21

Коннор

Следующим утром я просыпаюсь и вижу, что ноги Мэйв переплетены с моими.

Я сонно зеваю. Понятия не имею, который час, но, наверное, не слишком рано: снаружи уже слышится тихий гул проснувшегося дома. Солнечные лучи пробиваются через окно, рисуя тени на стене. Рядом со мной все еще спит Мэйв. Ее голова лежит на моем плече, а рука обнимает меня. Темные волосы волнами рассыпались по подушке. Мышцы затекли, но, когда я пытаюсь потянуться, Мэйв тихонько ворчит и еще сильнее прижимается ко мне. Ленивая улыбка трогает мои губы. Не помню, чтобы мы засыпали в такой позе, значит, она придвинулась ближе где-то среди ночи. Кто бы мог подумать, что она окажется такой ласковой.

Рукой, которая лежит на ней, я глажу ее волосы. Потом передумываю и запускаю ладонь под ее футболку. Точнее, под мою футболку. Раскрываю пальцы на ее спине. Я без ума от этой девушки. Все в ней кажется мне безумно сексуальным. Пухлые губы. Нежная россыпь веснушек на носу. Родинка, которую я обнаружил вчера на ее плече. Не укладывается в голове, как такая девушка может сомневаться в собственной красоте. Я мог бы часами смотреть на нее как зачарованный.

Я опускаю руку чуть ниже, направляясь к изгибу бедра. Она совсем замерзла, поэтому натягиваю на нее простыню. От этого движения и топота за дверью Мэйв ворочается во сне.

– Доброе утро, – шепчу я, когда она наконец открывает глаза. Удивляюсь, какой хриплый у меня голос.

Сначала Мэйв выглядит немного дезориентированной. Она зевает, и все ее лицо морщится. Осознав, в какой позе мы лежим, она вздрагивает и торопливо отодвигается.

– Черт, прости. Я ворочаюсь во сне. Я не хотела…

– Не глупи. Мне это нравится. – Для убедительности я хватаю ее за запястье и тяну обратно к себе. – Не знаю, говорил ли я тебе, но одна из моих фантазий – проснуться от того, что красивая девушка пристает ко мне.

– Какой же ты дурак. – Мэйв смеется. Теперь она выглядит гораздо спокойнее. Это все, что мне нужно для полной победы.

Майк был идиотом. Он не сумел воспользоваться своим шансом. И, к его несчастью, я не собираюсь упускать свой.

– В этом мое очарование.

– Ну раз ты так говоришь.

Она снова прижимается ко мне, на этот раз без тени смущения, а я устраиваюсь поудобнее, чтобы ей было комфортно, и жду, когда появится это неприятное волнение в животе. Но я чувствую только спокойствие. Умиротворение. Словно мы делали это уже много раз. Или будто мое тело каким-то образом знает, что я там, где должен быть. Что здесь не о чем беспокоиться.

Я провожу пальцами по мягкому изгибу ее живота. Мэйв молчит.

– О чем ты думаешь?

– Я немного боялась этого момента, – признается она. Похоже, она размышляет вслух, будто я потянул за ниточку, и теперь слова льются сами. – Казалось, проснуться с тобой после вчерашнего будет… неловко. Странно.

– И как, странно? – Я пытаюсь скрыть тревогу, которую вызвали ее слова.

– Нет. Наоборот. Все естественно.

– Думаю, это хороший знак.

Она поворачивает голову ко мне. Теперь мое сердце и правда начинает биться чуть быстрее, потому что что-то в этих темных глазах пробивается сквозь все мои барьеры. Они кажутся мне искренними, как и вчера, когда она призналась, что хочет быть со мной. Несмотря на недопонимание. На мои страхи и ошибки.

– Ты мне очень нравишься, Коннор, – повторяет она. – Все, что я сказала вчера, я говорила серьезно. Мы можем попробовать, если ты хочешь.

– Это даст мне право целовать тебя, когда захочу? – Мне удается вызвать у нее улыбку. Яркую, искреннюю – не то что те вымученные, которые она выдавливала из себя, когда только приехала сюда.

– Ты можешь целовать меня постоянно.

– В таком случае я согласен. По-моему, отличный план.

– По-моему, тоже.

И она подается вперед, чтобы поцеловать меня. И, как она сама сказала, это естественно. Она запускает пальцы мне в волосы, притягивая меня к себе, приоткрывает губы навстречу моим, и я думаю, что сейчас готов дать ей все, что она захочет, – неважно, только это или нечто большее. Наши ноги переплетаются под простынями, когда я нависаю над ней и глажу ее бедра, ребра, изгибы тела.

– Ты раньше спал с кем-нибудь? – спрашивает она.

– Хочешь услышать, что ты первая?

– А это правда?

– Почему мне кажется, что этот факт тебя порадует?

– Потому что так и есть. Я жадная. – Она проводит ногтями по моей шее и улыбается мне в губы. – Не люблю делиться.

– А пару недель назад ты говорила, что не выносишь меня… – с улыбкой напоминаю я. – Берешь свои слова обратно или мне кажется?

– Второе. Я по-прежнему считаю тебя невыносимым.

– Это объясняет, почему ты набросилась на меня среди ночи.

– Я не набрасывалась.

– Не волнуйся, малышка. Твой секрет со мной.

– Мне просто было холодно.

– Ну да, конечно.

– Я серьезно. Ты спишь с открытыми окнами. И у тебя даже нет одеял. Меня серьезно беспокоит, как сильно у тебя нарушена терморегуляция.

– Я найду способ решить эту проблему к сегодняшней ночи, – обещаю я. Хоть мы и шутим, но, когда я касался ее раньше, она и правда была холодной.

– К сегодняшней ночи?

– Когда ты снова будешь спать со мной.

Я отстраняюсь, чтобы посмотреть на нее. Глаза Мэйв сияют, как и она сама.

– А кто сказал, что это случится? – дразнит она меня.

– У меня только два варианта: либо ты спишь здесь, либо я поднимаюсь к тебе. И мы оба знаем, что в твоей комнате будет хуже. В основном из-за зрителей.

Она сразу понимает, о чем я, и раздраженно фыркает.

– Клянусь, я ненавижу этого кота.

Я не могу удержаться и смеюсь. Мэйв хватает меня за руки. Сначала мне кажется, что она хочет оттолкнуть меня, но в итоге впивается ногтями мне в кожу, когда я целую ее шею. Мои руки скользят к ее бедрам и выше, задирая футболку. Секунду спустя я откидываю простыню и прижимаюсь губами к ее пупку. Мэйв вздыхает, пока мои поцелуи поднимаются к груди. Я тяну за края ее трусиков, отодвигаю их и ласкаю красноватые отметины, о которых она говорила мне вчера – сначала пальцами, а потом губами.

– Что ты делаешь?

– Боготворю тебя.

Она замирает, услышав это. Я продолжаю свое занятие: покрываю поцелуями ее кожу, пока не добираюсь снова до края футболки и не утыкаюсь лицом в ее шею. Мэйв проводит рукой по моей спине, ее дыхание дрожит. Я понимаю, что для нее это важный шаг – позволить мне сделать это. Быть откровенной со мной вчера. Я знаю, что могу помочь в этом процессе только до определенной степени, что основная работа лежит на ней, но я собираюсь сделать все возможное, чтобы ей было легче. Или чтобы хотя бы со мной она чувствовала себя комфортно.

– Ты потрясающая, – повторяю я на всякий случай: вдруг за тот недолгий промежуток времени, что прошел с тех пор, как я сказал нечто подобное вчера вечером, она успела забыть.

– Пытаешься купить меня комплиментами, чтобы я не вставала с постели?

Мы оба знаем, что это не так, что я говорю серьезно, но я понимаю – эта тема для нее непростая и ей нужно разрядить обстановку, поэтому решаю подыграть.

– Посмотрим. А это сработает?

– Возможно.

Я улыбаюсь:

– Остался бы с тобой здесь на весь день, красавица, но моим родителям это вряд ли понравится.

Мэйв встрепенулась:

– Черт. Твои родители.

И как раз в этот момент раздается тихий стук в дверь.

– Коннор? – Это мама. – Ты проснулся? Уже десять. Пропустишь завтрак.

– Черт, черт, черт. – Мэйв отталкивает меня и торопливо вскакивает с кровати.

Сдерживая смех, я хватаю ее за руку и тяну обратно к себе. Вопреки ее стараниям, в итоге она падает коленями на матрас.

– Коннор, – предупреждающе шепчет она.

– Мне уже не шестнадцать лет.

– Но это твои родители. И они пустили меня жить в свой дом. Я не могу…

Мэйв замолкает от неожиданности, когда я прижимаю палец к ее губам, предупреждая, что она слишком шумит. Каким-то образом она оказалась у меня на коленях. Ее это наверняка нервирует, а вот мне безумно нравится.

Мне не следовало бы так наслаждаться происходящим.

Снова слышится стук.

– Коннор? – не отступает мама.

Мэйв выходит из оцепенения и бьет меня тыльной стороной ладони по животу.

– Отвечай! – шепчет она.

– И что мне ей сказать?

– Что угодно! Она сейчас войдет.

– Нет конечно. – Но поскольку я не вполне в этом уверен, на всякий случай повышаю голос: – Я проснулся, мам. Прости, мы вчера поздно вернулись из паба. Сейчас выйду.

Я звучу достаточно убедительно, и Мэйв расслабляется у меня на коленях. Как всегда рядом с ней, мои руки живут своей жизнью. Я глажу внешнюю сторону ее бедер, едва касаясь кончиками пальцев.

Тем временем мама продолжает расспросы.

– С кем ты в итоге ходил? С Маркусом и остальными?

– Ага. – Я подаюсь вперед и упираюсь подбородком в плечо Мэйв. Она снова легонько толкает меня, и тут я понимаю, что мама ждет более внятного ответа. – Да, я был с ними.

– Хорошо провел время?

– Очень хорошо.

Я почти слышу, как она облегченно вздыхает за дверью. В последнее время они с папой очень настаивают, чтобы я виделся с ребятами. Они беспокоятся обо мне, и я не могу их за это винить. Последние несколько месяцев я провел в изоляции, сосредоточившись на учебе и помощи в магазине, и общался только с семьей. Я целую вечность не видел друзей до того концерта. Я замкнулся в себе после смерти Райли. Но прошло уже семь месяцев. И я понимаю, почему родители считают, что пора возвращаться к нормальной жизни.

Проблема в том, что, как бы я ни старался, я не чувствую себя как прежде. Хоть я и ценю Маркуса, дружба между мной, Райли и Лукой была другой. Мы были неразлучны. А теперь мы с братом почти не разговариваем, а Райли больше нет. У меня не осталось никакой «нормальной жизни», к которой можно вернуться.

Я не говорю этого маме.

Ей хватает поводов для беспокойства.

– Я очень рада, милый, – щебечет она, не подозревая о том, какие мысли терзают меня. – Не знаешь, девочки уже спали, когда ты вернулся? Они еще не спускались.

Мэйв бросает на меня встревоженный взгляд. Сначала я удивляюсь множественному числу, а потом вспоминаю, что Нора должна была ночевать сегодня с ней. Черт, я совсем забыл. Придется долго объясняться.

– Понятия не имею. Зная их, не удивлюсь, если они проболтали до утра. Спустятся, как только проснутся.

Ложь, видимо, звучит достаточно убедительно. Мама вздыхает:

– Твой брат тоже не выходил из комнаты. Наверняка всю ночь их доставал.

– Да, наверняка.

– Он неисправим.

На этом разговор заканчивается. Мы слышим, как ее шаги удаляются от двери. Мэйв прикусывает губу:

– Чуть не попались.

Я легонько хлопаю ее по талии:

– Давай, вставай.

Хоть инициатива исходит от меня, мне требуется вся сила воли, чтобы позволить ей выбраться из постели. Мэйв поднимается и идет по комнате в поисках платья и туфель. Я тоже собираюсь встать, но передумываю и снова откидываюсь на изголовье кровати, чтобы полюбоваться ею. На ней нет ничего, кроме футболки, которую я одолжил ей вчера и которая сейчас задралась до талии, открывая ее прекрасные ноги. Будет слишком нагло попросить ее всегда спать в ней?

– Так и будешь лежать тут и пялиться на меня?

– А это проблема?

Я улавливаю тот самый момент, когда до нее доходит подтекст вопроса. Я не хочу, чтобы она чувствовала себя неуверенно со мной, но и давить не собираюсь. Я оставляю решение за ней, ожидая, что она начнет колебаться. Скажет, что я тороплюсь, и попросит отвернуться, чтобы она смогла переодеться.

Однако Мэйв отвечает:

– Нет.

Я улыбаюсь:

– Хорошо.

Следующее, что я понимаю, – она стягивает футболку через голову и бросает мне в лицо прежде, чем я успеваю что-то разглядеть.

– Дай хотя бы насладиться видом.

– Придурок.

– Но я нравлюсь тебе таким.

– Не напоминай.

Я пребываю в прекрасном настроении, когда встаю и иду к шкафу на поиски одежды. В любой другой день я бы спустился к завтраку в пижаме, но уже поздно, поэтому нужен предлог, объясняющий, почему я так долго не выходил из комнаты, и, если не ошибаюсь, сегодня моя очередь развозить заказы. В итоге натягиваю джинсы и простую футболку. Краем глаза я вижу, как Мэйв разглаживает платье и собирает волосы в хвост.

– Готова? – спрашиваю я и направляюсь к двери.

Она преграждает мне путь, поджав губы.

– Не думаю, что твоим родителям стоит знать об этом, – осторожно говорит она.

– Да, я считаю так же. Лучше пока сохранить это в тайне.

– Правда? Почему?

Тень неуверенности появляется на ее лице, будто она не ожидала, что я так легко соглашусь, и моя реакция вызвала у нее подозрения.

– Мэйв, вчера ты сказала, что хочешь двигаться медленно. И я согласен. Я хочу дать тебе время, чтобы мы шли в твоем темпе. Уверен, мои родители не имели бы ничего против этого. Наоборот. Но ты же их знаешь. Иногда моя семья бывает… чересчур настойчивой. Особенно мама. – Уголки моих губ подергиваются от смеха. – Фраза «не торопить события» ей незнакома.

– Так что все остается между нами?

– Пока что да, если ты не против.

– Договорились.

Я целую ее в макушку.

– Позволь мне выйти первым. В это время папа уже должен быть в магазине. Я отвлеку маму и дам тебе знать, когда ты сможешь незаметно проскользнуть наверх в свою комнату.

Она наклоняет голову набок с недовольной гримасой.

– Это плохо кончится.

– Маловерная женщина, – парирую я. – У меня отлично получается притворяться.

Мэйв

Я остаюсь в комнате Коннора, прислушиваясь у двери, пока он идет на кухню и перебрасывается несколькими словами с матерью по-фински. Через какое-то время, когда мои нервы уже на пределе, он резко переходит на английский и подает мне сигнал:

– Мам, тебе не кажется, что путь свободен?

– О чем ты? – удивляется она.

– Да так. Просто заметил. Зеленый свет. Все под контролем. Ты же понимаешь.

Он неисправим.

Предельно осторожно я выскальзываю из его спальни, тихонько прикрыв за собой дверь, и на цыпочках пересекаю коридор, держа туфли в руке. Я слышу голоса Ханны и Нико на кухне вместе с голосом Коннора. Ситуация нелепее некуда: растрепанная и босая, в помятом платье, я чувствую себя ребенком, который пытается скрыть от родителей провинность, чтобы избежать неприятностей. Но Коннор прав. Его семья не должна об этом узнать. По крайней мере не сейчас. И определенно не таким образом. Будь я умнее, ушла бы в свою комнату вчера ночью, до их возвращения. Рядом с Коннором я перестаю мыслить рационально. И вот результат.

Волна облегчения накрывает меня, когда я наконец добираюсь до лестницы. Взбегаю по ступеням, страстно желая оказаться в своей комнате. Но, к сожалению, слишком поздно замечаю, что в доме есть еще один человек.

Я резко останавливаюсь посреди коридора.

Увидев меня, Сиенна приподнимает брови.

Черт.

Я ловлю воздух ртом, не в силах произнести ни звука. Тишина длится несколько секунд, которые кажутся вечностью.

– Коннор? – спрашивает она, чтобы убедиться. Я глупо киваю. – Что ж, давно пора.

– Не говори никому, – умоляю я. – Пожалуйста.

– А что говорить? Насколько я знаю, я только что видела, как ты вышла из своей комнаты в пижаме и сказала, что идешь в душ. А твоя подруга, Нора…

– Ушла сегодня утром. Рано, – заканчиваю я за нее.

– Это исключено. Мы бы ее увидели, когда приехали. Она ушла ночью. У нее случились… непредвиденные семейные обстоятельства.

– Ее семья живет в Испании.

– Значит, она просто ушла, и все.

– Спасибо. – Какое облегчение, что она меня не выдаст.

– Я поспорила с Альбертом на двадцать евро, что вы с Коннором сойдетесь прошлой ночью. И собираюсь месяцами дразнить брата из-за этого. Благодаря тебе, – отвечает она с улыбкой. Я вижу теплоту в ее взгляде и понимаю, что она очень рада за нас. – Будьте осторожны.

Она спускается по лестнице, а я захожу в свою комнату, закрываю дверь и с облегчением выдыхаю. Как я и подозревала, первое, что предстает перед глазами, – Онни воспользовался моим отсутствием, чтобы поспать на кровати. Он поднимает голову, заметив меня. Он выглядит удивленным, словно только что вспомнил о моем существовании.

Ненавижу этого кота.

Но сегодня я в таком хорошем настроении, что мне даже не хочется его обругать.

– Не наследи шерстью на подушке, – только предупреждаю я.

Вспомнив все, что произошло за последние часы, я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться, и достаю чистую одежду из шкафа.

Немного позже, после душа, я спускаюсь по лестнице в шортах и просторной толстовке. Встречаю в прихожей Сиенну, которая жестом прощается со мной, выходя из дома, и иду на кухню. Коннор готовит себе завтрак, пока Ханна и Нико беседуют за столом. Я прислоняюсь головой к дверному косяку.

– Доброе утро, – приветствую всех троих.

Коннор оборачивается ко мне. Его взгляд, прежде чем встретиться с моим, задерживается на моих обнаженных ногах.

– Доброе утро, – отвечает он как ни в чем не бывало.

– Мэйв, милая, как спалось? И как там Нора? Сиенна сказала, что ей пришлось уйти ночью. Как жаль. Я знаю, как вам хорошо вместе. – Ханна звучит так обеспокоенно и относится ко мне с такой добротой и теплотой, что мне становится ужасно стыдно за необходимость лгать ей.

– С Норой все в порядке, – успокаиваю я ее мягко. – В итоге все оказалось ерундой.

– О, правда? Как хорошо! Будешь завтракать? Сделать тебе тостов? Я могу…

Когда она пытается встать, Коннор кладет руку ей на плечо, заставляя сесть обратно.

– Насколько я знаю, у Мэйв есть две прекрасно функционирующие руки.

Ханна шлепает его по кисти:

– Не будь с ней таким грубым.

– Он прав, Ханна. Я сама справлюсь, – вмешиваюсь я. – Не беспокойся.

Я пересекаю кухню, пока Коннор снова погружается в свои дела. Проходя мимо Нико, наклоняюсь поцеловать его в макушку. Он смеется, когда я щекочу его живот.

– Hei, – приветствую я его по-фински.

– Надо говорить hyvää huomenta, Мэйв.

– А что это значит?

– Доброе утро.

– В таком случае hyvää huomenta.

Я достаю сок из холодильника и беру стакан. Коннор, который отодвинулся вправо, чтобы освободить мне место, тут же возвращается. Он встает позади меня и тянется к верхнему шкафчику. От тепла его тела, прижавшегося к моему, я чувствую, как что-то внутри сжимается.

– Что ты делаешь? – шепчу я.

– Ищу масло, Мэйв. А что еще? – отвечает он тоже шепотом. Его насмешливый тон выдает, что намерения у него совсем другие.

Он играет со мной. Я толкаю его локтем – сильно, чтобы он почувствовал, но достаточно мягко, чтобы он тихо рассмеялся, а не застонал от боли.

– Какая ты агрессивная, – поддразнивает он меня, но наконец отодвигается.

– Как прошел вчерашний ужин? – спрашиваю Ханну и Нико, которые, к счастью, ничего не заметили.

Тем временем Коннор продолжает кружить вокруг меня. Он на ходит любые предлоги, чтобы прикоснуться или приблизиться ко мне: то шкафчик откроет, то в ящике что-то поищет, то потянется к подставке с ножами.

– Довольно неплохо. Родители Альберта очаровательны, – рассказывает Ханна.

– Мама придиралась к их одежде, – внезапно выдает Нико.

– Неправда, – возмущенно отвечает Ханна. Она цокает языком и отпивает кофе. – Я просто заметила, что серый не сочетается с коричневым. Было бы жалко, если бы они так оделись на свадьбу и испортили все фотографии.

Я тихонько смеюсь:

– Если такое случится, обещаю сделать все снимки черно-белыми.

– Какая отличная идея, Мэйв. Спасибо. Кстати, ты знаешь, что я почти закончила твое платье?

На этот раз я тянусь к верхнему шкафчику за своим любимым печеньем, но Коннор оказывается быстрее и хватает его первым. Я готова возмутиться, потому что пачка почти пустая, но он тут же отдает ее мне, как только замечает это. Я улыбаюсь ему. Прежде чем отойти, он снова незаметно легонько касается моей талии.

– Какого оно в итоге цвета? – интересуюсь я, неся свой завтрак к столу и садясь напротив Ханны и Нико. Последний, как обычно, что-то раскрашивает фломастерами.

– Фиолетового. Я же говорила, что он тебе пойдет. У меня сохранился один из эскизов, который я делала для твоей мамы. Сможешь примерить платье в конце недели. Какие туфли наденешь? Мне нужно знать, чтобы подогнать длину. Жаль, что было мало времени доработать выкройку. Все получилось так спешно и…

– Ханна, – перебиваю я ее. Она резко замолкает. Я заметила, что когда она нервничает, то начинает говорить без остановки. В такие моменты она напоминает мне Лию. С той происходит то же самое. Это так мило. – Все будет идеально. Я тебе доверяю. Правда.

Уловив искренность в моем голосе, она одаривает меня одной из своих фирменных улыбок. На щеках появляются ямочки, как у Коннора.

– Ты будешь красавицей. Вот увидишь. – Она тут же переключается на сына, только что подошедшего к нам: – А ты примерил костюм, который я тебе купила?

Коннор со вздохом падает на стул рядом со мной. Под столом наши колени соприкасаются.

– Почему я не могу надеть старый?

– Ты знаешь почему. Он тебе мал.

– Все самое важное прикрывает.

– Этому костюму много лет, ты вырос, и брюки теперь короткие. Видны щиколотки. Нельзя так идти на свадьбу.

– Понятно. Это было бы кощунством.

– Коннор, – предупреждающе произносит она.

– Ладно. Я примерю.

– Вот и молодец. И, ради всего святого, не выкидывай глупостей. Это особенный день для твоей сестры. Даже не думай красить волосы в розовый. Или в любой другой цвет. Осталось всего три недели. Надеюсь, ты будешь вести себя прилично. – Ханна поворачивается ко мне. – Придерживай его дурные идеи, Мэйв, пожалуйста.

– Не волнуйся, – отвечаю я, чувствуя на себе взгляд Коннора. – Я прослежу за ним.

Он толкает меня коленом. Мне приходится сдерживать улыбку.

– А я хочу покрасить волосы в зеленый, – объявляет Нико, поднимая фломастер. – Или в синий, точно такого цвета.

– Никаких покрасок, – постановляет Ханна. Она встает из-за стола, забирая с собой чашку кофе.

Нико хмурится:

– Но Коннор же красил.

– Да, и это была плохая идея.

– А мне показалось забавным, – защищается упомянутый Коннор.

– Видишь? – упрекает Нико маму. – Сколько лет мне должно исполниться, чтобы ты разрешила?

– Как минимум восемнадцать.

– Но в восемнадцать я буду таким старым, что наверняка уже умру. – Мальчик хмурится и поворачивается ко мне. – В какой цвет мне покрасить волосы, когда я вырасту, Мэйв? В зеленый, синий или в розовый, как было у брата?

– Ни в какой. Мне нравится твой цвет.

– Но он скучный. Я покрашусь во все цвета разом. Или нет, лучше – я покрашусь в черный.

– В черный? – удивляюсь я.

– Да, чтобы как у тебя. И люди будут думать, что мы… sukulaisia, да, точно. Родственники. Семья. Разве это не отличная идея?

Не знаю, почему эти слова так меня трогают. Может, потому что я никогда не знала, что такое настоящая семья. Или потому что, если когда-то она у меня и была, прошло столько времени, что я уже не помню. Но от услышанного у меня в горле встает ком.

Заметив это, Ханна кладет руки на худенькие плечи Нико.

– Пора надевать кроссовки – поедем в академию, – мягко говорит она.

Удивленный, Нико перестает раскрашивать.

– Но меня всегда Мэйв отвозит.

– Сегодня отвезу я. Дадим Мэйв отдохнуть. – Она легонько сжимает его плечи. – Давай, иди обуваться, а то опоздаем.

Нико издает протяжный вздох – такой, какой бывает у детей, считающих, что подчиняться родителям – худшая пытка на свете. Топая ногами, он выходит из кухни. Я провожаю его взглядом, пока чья-то рука не ложится мне на колено.

– Ты в порядке? – Коннор смотрит на меня с беспокойством. – Нико иногда перегибает палку.

Я заставляю себя кивнуть:

– Да, все нормально. Я в порядке.

Я не задумываюсь о том, насколько интимным выглядит этот жест, пока не замечаю, что Ханна наблюдает за нами. Я поворачиваюсь к ней, отстраняясь от Коннора.

– Я не против отвезти Нико на занятия. – Аппетит пропал, поэтому я встаю, чтобы убрать свой завтрак.

– Сегодня я сама. Ты и так делаешь для нас слишком много, каждую неделю сопровождаешь его на автобусе. – Ханна явно заметила произошедшее только что, но все равно сохраняет доброжелательный тон.

– Правда, для меня это совсем не в тягость. К тому же теперь мне придется чаще ездить в город. Я смогу возить его на все занятия.

– Мэйв собирается пойти на курсы финского, – объясняет Коннор, заметив недоумение на лице матери. – Мы подумали, это хорошая идея.

– Понятно. – Ханна снова поочередно смотрит то на меня, то на Коннора, словно знает что-то, чего не знаем мы. Затем она ставит чашку в раковину и направляется к двери. – Не забудь, что сегодня твоя очередь развозить заказы, – говорит она Коннору. – И проследи, чтобы отец проверил ролики того ютубера, которым увлекся твой брат. Как, ты говорил, его зовут?

– Лиам Харпер?

– Да, он. Не хочу, чтобы Нико смотрел его видео, если в них есть ненормативная лексика. Увидимся позже, ребята.

Мы ждем, пока не слышим, как они с Нико выходят из дома. Коннор тут же отодвигает свой стул.

– Иди сюда.

Слушаюсь и встаю между ним и столом, прислонившись бедрами к столешнице. Я вспоминаю, как мы уже были в такой же позиции однажды, когда я обрабатывала ему синяк под глазом после той глупой драки с братом. Уже тогда достаточно было одного легкого прикосновения его пальцев, чтобы мое сердце забилось быстрее.

Сейчас происходит примерно то же самое. Его рука скользит по моей руке и наши пальцы переплетаются. В животе появляется приятное покалывание.

– Что такое? – спрашивает он, потому что, как всегда, легко меня считывает.

– Мне кажется, от твоей мамы невозможно что-либо скрыть.

– Ну, тут ты права. У нее что-то вроде суперспособности.

– Думаешь, она рассердится? Не хочу, чтобы она решила, будто я пробралась в ее дом и…

– …и в итоге пробралась ко мне в постель?

Я толкаю его.

– Замолчи.

– Это правда.

– Я не хочу, чтобы они знали.

– Рано или поздно узнают. И, как я уже сказал, они нормально к этому отнесутся. Мои родители обожают тебя, Мэйв. Перестань волноваться. – Он притягивает меня ближе, располагая между своих ног, и кладет руки мне на талию. – Поехали со мной развозить заказы, – просит он, понижая голос.

Его взгляд скользит от моих губ к глазам, и на этот раз моя улыбка искренняя.

– Боюсь, если поеду, я буду тебя только отвлекать.

– Не согласен.

– Да неужели?

– Если не поедешь, я весь день буду думать о том, как хочу поскорее закончить и вернуться к тебе. Вот это точно будет отвлекать.

От улыбки у меня сводит щеки.

– Понятно.

– К тому же можем заехать в лес, чтобы ты пофотографировала. Ты же хотела, правда?

– А мы сможем еще заглянуть в обувной? Мне нужны туфли на свадьбу. И я не позволю твоей маме пойти со мной за покупками. Она будет настаивать, чтобы заплатить за них.

У меня постоянные споры с Ханной и Джоном из-за денег. Они все время пытаются за меня платить, но в этом я не уступлю. На самом деле сама мысль о том, что придется покупать туфли, вызывает у меня легкое раздражение. Лучше бы я привезла хорошую пару из Майами.

Коннор приподнимает бровь.

– Мама не разозлится, когда узнает, что мы… вместе, но, уверяю тебя, она точно захочет меня убить, если узнает, что я водил тебя по магазинам без нее.

– Мы ей не скажем.

– Слишком много секретов. Я слабый человек.

– Ого, так вы все-таки переспали. Вот это сюрприз с утра пораньше. Это нужно увидеть, чтобы поверить, – внезапно за спиной раздается голос Луки. Я вздрагиваю и быстро оборачиваюсь – он входит в кухню, глядя на брата. – Если Мэйв не сказала тебе вчера – ты чертов идиот.

Он пересекает кухню и достает из шкафа чашку, чтобы поставить ее под кофеварку. Как только он включает машину, шум заполняет мои уши. Лука разворачивается и опирается о столешницу. Видя, что мы не сдвинулись с места, он нетерпеливо машет рукой.

– Давайте, расходитесь, – подгоняет он нас. – Имейте уважение к семье. Меня сейчас стошнит.

– Я видел тебя и в худших ситуациях, – напоминает Коннор. И в знак неповиновения брату еще крепче обхватывает мою талию.

Лука улыбается и скрещивает руки на груди.

– Ну, тут ты прав. – Затем его внимание снова обращается ко мне. Он изучает мое лицо, словно пытаясь понять мое отношение ко всему происходящему, и на всякий случай спрашивает: – Все нормально?

Я киваю.

Похоже, мой ответ его устраивает.

– Я же говорил, – только произносит он.

– Как вчера с Норой?

– Вечер стал приятным, как только я проводил ее до квартиры.

От этих слов я приподнимаю брови. Когда я звонила Норе вчера вечером убедиться, что она благополучно добралась до дома, она не упомянула, что Лука ее провожал. Нора живет рядом с пабом, поэтому я решила, что она вернулась одна. Кто бы мог подумать, что в Луке найдется хоть капля человечности и воспитания.

И все же странно, что Нора мне ничего не сказала. Надо будет спросить ее об этом при следующем разговоре.

– Я думал, эта девушка тебя ненавидит, – замечает Коннор.

– И ненавидит, поверь мне, – фыркает Лука. Он берет свой кофе и делает глоток, прежде чем снова обратиться ко мне: – Кстати, о вечной ненависти: напоминаю, ты у меня в долгу. С тебя фляжка.

Коннор выглядит озадаченным.

– Фляжка?

– Я выбросила его фляжку в окно, – рассказываю я.

– Из движущейся машины, – подчеркивает Лука.

– Он сказал, что не хочет пить.

– И ее ответом на мои благие намерения стало уничтожение моего самого ценного имущества и продажа моей души демону, которого она называет подругой. Вот какого человека ты впускаешь в свою постель, братишка.

Я закатываю глаза. Тем временем Коннор наблюдает за нами с выражением, в котором смешались растерянность, веселье и жгучее любопытство.

– Что значит «продала его душу Норе»?

– Я отдала ей его кошелек. Лука пообещал не пить, и мне нужно было убедиться, что он сдержит слово. И все сработало, – подчеркиваю я, просто чтобы позлить его. – Он не пил весь вечер. Алкоголь по крайней мере. Кстати, как тебе малиновый сок?

– Дорогой и тошнотворный.

– Только не говори, что она заставила тебя заплатить.

– Как я и сказал. Она – демон во плоти. – Заметив, что Коннор все еще наблюдает за ним, Лука переходит в оборону. – Что такое?

Его брат пожимает плечами:

– Я ничего не говорил.

– Я знаю этот взгляд. И ты ошибаешься. Этого не будет, – заявляет Лука.

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, о чем они.

– Нора и он? – произношу я. От одних этих слов мне становится смешно, настолько нелепо это звучит. Я качаю головой. – Нет конечно, этого не будет.

– Почему нет? – удивляется Коннор.

– Да, Мэйв, почему нет? – одной рукой Лука держит чашку, а другой опирается о столешницу. – Давай, теперь мне любопытно.

Я смотрю на него в изумлении:

– Для начала, она тебя ненавидит.

– Ну, это взаимно.

– И она потрясающая, а ты…

– А я что?

– Ты понимаешь, о чем я.

– Ты разрушаешь нашу дружбу каждый раз, когда открываешь рот.

– Как скажешь. Ты уйдешь уже наконец или собираешься сидеть и смотреть, как я целуюсь с твоим братом?

– Вообще-то я пришел поговорить с ним. – Он поворачивается к Коннору, который, похоже, наслаждается разговором. – Я хотел спросить, не хочешь ли ты как-нибудь поехать на рыбалку. Мы можем взять папину старую лодку и провести утро на озере, пока стоит солнечная погода. Как в старые добрые времена, понимаешь?

Я достаточно хорошо знаю Коннора, чтобы заметить – брат застал его врасплох. Похоже, он не понимает, что сказать. Я вмешиваюсь, чтобы дать ему время осмыслить предложение:

– Не знала, что у вас есть лодка.

– Да. Она папина, – отвечает Коннор, хотя кажется рассеянным. Он думает о чем-то другом. – Мы каждое лето ездили с ним на рыбалку, когда были маленькими.

– Не думаю, что сейчас мы втроем там поместимся, но можем поехать вдвоем, – настаивает Лука. Видя, что Коннор все еще в замешательстве, он пожимает плечом. – Я решил завязать с выпивкой, и Джаспер выгнал меня из группы. Нужно как-то развлекаться.

– Удивлюсь, если ты еще помнишь, как насаживать наживку.

– Хочешь поспорить?

– Смотря на что. Готов проиграть?

Это вызывает у Луки улыбку.

– Так что, ты в деле?

– Я в деле, – подтверждает Коннор.

– Отлично. Ты сам напросился. – Глаза Луки сверкают. – Я тебя уделаю.

Пока он говорит, я замечаю в нем что-то новое. Он выглядит гораздо более расслабленным. Кто знает, сколько времени ему понадобилось, чтобы набраться смелости выйти из своей комнаты и сделать Коннору это предложение. Похоже, наш вчерашний разговор все-таки не прошел даром – каким-то образом он заставил Луку больше внимания уделить отношениям с братом. От этой мысли в животе разливается приятное тепло. Ему еще многое нужно исправить, но это первый шаг.

Я почти уверена, что теперь он перестанет вести себя как придурок. По крайней мере до того момента, как он поворачивается ко мне и выдает:

– Прости, но тебя не приглашаем. Нужно уважать правила рыбалки. Никаких девушек в лодке.

Я уже собираюсь послать Луку к черту, но вижу выражение его лица и понимаю, что он использовал слово «девушка» совершенно намеренно. Напротив меня Коннор делает жест, словно хочет возразить. Но передумывает и в итоге молчит.

Мне стоит огромных усилий сдержать улыбку.

Раз он не отрицает, то и я не стану.

– Знаешь, я вообще-то тоже ваш друг, – только говорю я.

Лука морщится:

– Спорно.

– Иди к черту.

Он допивает кофе и ставит чашку в раковину.

– Пойду посмотрю, не нужна ли папе помощь в магазине. Кто сегодня развозит заказы?

– Суббота. Моя очередь, – отвечает Коннор.

– Возьми выходной. Я этим займусь.

– Ты уверен?

– Конечно. Все равно делать нечего. А у тебя есть… учеба и чем ты там еще занимаешься в свободное время. И к рыболовному турниру готовься, ясное дело. Потому что я тебя уничтожу. К тому же мне не помешает провести время с папой наедине. Я целую вечность не заходил помочь. – Заметив наши взгляды, он отмахивается. – Ерунда. Я сказал, что сделаю. Не заморачивайтесь, – настаивает он, направляясь к двери.

– Лука. – Коннор окликает его, когда тот уже почти выходит из кухни. Брат оборачивается в ожидании. – Спасибо.

И я знаю, что он имеет в виду не только доставку: это благодарность и за все остальное, за возвращение их рыбацких утренников, за то, что вчера Лука подтолкнул меня уйти с вечеринки и поговорить с ним, за его решение держаться подальше от выпивки и за готовность исправить все, что он столько раз ломал. Они смотрят друг на друга, и я чувствую себя лишней. Этот момент принадлежит им.

Тишина затягивается, пока наконец Лука не кивает.

После чего он оставляет нас вдвоем на кухне.

22

Коннор

Несколько дней спустя мы с Лукой выполняем договоренность и отправляемся на рыбалку. Когда на рассвете звонит будильник, Мэйв ворочается во сне. Я осторожно высвобождаюсь из ее объятий, целую в макушку и тихо встаю с кровати, стараясь не разбудить. Одевшись, я встречаюсь с братом на пристани. Мы достаем папину старую лодку из сарая и проверяем, все ли в порядке и взяли ли мы все необходимое, прежде чем отправиться.

– Думаешь, она выдержит наш вес?

– Есть только один способ узнать. – Лука забирается в лодку следом за мной и отталкивается от столба пристани, чтобы придать нам движение.

Мы вдвоем гребем к центру озера. Весной, когда окружающие деревья вновь покрываются листвой, вода всегда кажется бирюзовой. Сейчас в ней играют оранжевые блики – вот-вот взойдет солнце. Надеюсь, температура сильно не поднимется. Я зимняя душа и предпочитаю холод. Мэйв, которая уже провела со мной три ночи, в отличие от меня привыкла к удушливому климату Майами, поэтому хорошо, что ей хватает простыней и тепла моего тела, чтобы спать и не замерзать. Я готов потерпеть жару, лишь бы она всю ночь прижималась ко мне, но было бы пыткой укрываться еще и одеялом.

В Финляндии сезон рыбалки достигает своего пика между маем и ноябрем. К счастью, на наше озеро мало кто обращает внимание, поэтому, когда мы наконец перестаем грести, вокруг царит тишина. Дальнейший процесс довольно механический: мы достаем удочки, привязываем крючки, насаживаем наживку и забрасываем лески – каждый в свою сторону. Затем остается только ждать. Мы с Лукой оба до безумия азартны, но, когда проходят первые сорок минут, а ни одна рыба так и не клюнула, мы неизбежно падаем духом.

Лука вздыхает, ставит удочку в держатель и вытягивается в лодке. Я вскоре тоже сдаюсь и делаю то же самое – ложусь на спину и направляю взгляд в небо. Помню, как рыбалка с отцом тянулась до поздней ночи. Сейчас кажется, что в детстве время бежало быстрее. Или, может, с годами я стал слишком нетерпеливым.

– Может, вся рыба погибла, когда озеро замерзло зимой, – размышляет Лука.

– Сомневаюсь. Наверное, надо было купить наживку получше.

Мои слова его забавляют. Он смеется, а затем издает преувеличенный стон разочарования.

– Полный отстой, – заявляет он. – Когда мы были детьми, было гораздо веселее.

– Да, это точно.

Нас окутывает тишина, которая длится всего несколько секунд. Лука легонько пинает меня по бедру. Мы лежим валетом, и каждый глядит в свою сторону.

– Расскажи мне что-нибудь.

– О чем ты хочешь поговорить?

– Не знаю. Ты целую вечность ничего не рассказываешь мне о своей жизни.

– Да ничего интересного и не происходило. – А если бы и происходило, он легко бы заметил, если бы был чуточку внимательнее. Я решаю промолчать, ведь он же старается. И я не хочу, чтобы мы снова поссорились.

– А Мэйв?

– Кроме Мэйв, – уточняю я.

Он садится в лодке. Мне хватает беглого взгляда ему в глаза, такие непохожие на мои, чтобы понять, о чем он думает. Связь близнецов – так это называют. Мы двойняшки, но она у нас все равно есть.

– Я должен спросить.

– Я с ней не спал, – опережаю я его и добавляю: – Пока.

Лука снова ложится.

– Это что-то новенькое, – замечает он.

– Что именно?

– Видеть, как ты проявляешь интерес к девушке. Ты всегда был сосредоточен на… ну, на других вещах.

Я приподнимаю бровь:

– Например?

– Учеба. Семья. Ты всегда четко понимал свои цели и не позволял ничему сбить себя с пути.

Меня удивляет такое его представление о моей жизни, ведь оно совсем не похоже на то, что думаю о себе я.

Не успеваю сказать ему об этом. Лука наклоняет голову, чтобы снова посмотреть на меня:

– Кроме Эддисон и теперь Мэйв у тебя больше никого не было, верно?

– Оливия из школы.

– А, это та, с пирсингом в губе. Точно.

– И Сесилия Лайне.

– Она тебе даже не нравилась.

– Она оставила мне записку на День святого Валентина. – Ничего больше так и не случилось, но факт остается фактом.

– А ты запаниковал.

– Мне было тринадцать.

Лука закрывает глаза. Улыбка не сходит с его лица.

– Помню Оливию. Красивая была. Жаль, что запала не на того брата.

– Наверное, тебе было тяжело хоть раз не оказаться в центре внимания.

Хоть я и хотел, чтобы это прозвучало как шутка, в моем голосе слышится недовольство, какая-то обида. Я собираюсь извиниться, но Лука меня опережает:

– Тебя задело то, что случилось с Эддисон?

Вопрос застает меня врасплох. Тот инцидент произошел много лет назад, задолго до выпуска. Мы никогда раньше не говорили об этом. Мне нужно время, чтобы обдумать ответ.

– Нет. – Но потом добавляю: – Да. Не знаю. Может, меня это немного задело. Но не из-за нее. Наверное, мне показалось… неприятным, что при всех девушках, которые бегали за тобой, ты обратил внимание именно на ту единственную, что проявила интерес ко мне. – Произнеся это вслух, я чувствую вину. В моих словах слышится горечь. – В любом случае прошло много времени. Теперь мне все равно. Мы с Эддисон друзья и хорошо ладим.

– Но ты прав. Это было неприятно, – соглашается Лука.

Мне приходится сдерживать желание приподняться и взглянуть на него, чтобы убедиться, что я не ослышался. Вместо этого я просто сглатываю слюну и продолжаю смотреть в небо, как и он.

– Я помню все, о чем думал той ночью. Помню, как убеждал себя, что технически не делаю ничего плохого, что ваши отношения закончились несколько недель назад и ты, казалось, даже не переживал. Я говорил себе, что Эдди красивая, что она мне нравится и если ей хочется, то я имею полное право делать что хочу. Такое оправдание я придумал, чтобы не видеть реальность.

– И какой была реальность?

– Я хотел превзойти тебя хоть в чем-то. Ты был хорош во всем. Лучше учился, лучше ладил с Райли, был любимчиком мамы и папы. Мне казалось… несправедливым, что ты лучше меня и в этом тоже. Поэтому я переспал с Эддисон. Просто хотел убедиться, что ты не особенный. И что если я ей нравлюсь меньше тебя, то только потому, что не старался. – Он делает паузу. Ему трудно продолжать, словно этот разговор бередит что-то внутри него так же, как и во мне. – Я не горжусь тем, что сделал, – говорит он. – И тем, как думал тогда, тоже. Я ревновал, но это не оправдывает мое мудацкое поведение. В этом смысле ты всегда был намного лучше меня. Ты хороший человек. Я – нет.

– Не говори так, – возражаю я, качая головой. Пульс отдается у меня в горле.

– Это правда.

– Как я уже сказал, это было давно. Мы были детьми. Забыли. Глупость какая-то. – И все же я по-прежнему чувствую острую боль в груди, словно только что обнаружил рану от ножа, который много лет назад вонзили мне в спину. По-настоящему страшное в этой ситуации не то, что произошло с Эддисон, а причины его поступка. Я понимаю, что он ревновал. Я сам всю жизнь испытывал подобные чувства к нему.

Но я бы никогда не смог отнять у брата то, что делает его счастливым.

– Ты правда так считаешь? – неуверенно спрашивает Лука.

Я колеблюсь и ненавижу это. Ненавижу, что, хотя и ценю его искренность, чувством, засевшим глубоко внутри меня, оказывается недоверие. И я ненавижу, что мой ответ:

– Мне достаточно твоего обещания, что это не повторится.

В воздухе повисает напряжение.

– Мэйв врезала бы мне по яйцам, если бы я попытался к ней подкатить, – медленно отвечает он, но не это я хочу услышать, потому что проблема не в Мэйв. Ей я доверяю. Мне бы хотелось быть уверенным, что я могу так же доверять своему брату.

– Ты много флиртовал с ней, когда она только приехала, – напоминаю я.

– Я прикалывался.

– Ну да.

– Серьезно. Я знал, что она тебе нравится. И делал это, чтобы позлить тебя и, может, заставить как-то отреагировать. – Я не могу понять, защищается он, или обижен, или злится, или что еще. Он садится. Я тоже. Этот разговор причиняет мне сильный дискомфорт. – Ты мне не веришь? Напомню, что это я подтолкнул ее поговорить с тобой после того, как ты повел себя как идиот и все испортил.

– Ты также сказал, что она разобьет мне сердце.

– Потому что тогда я ее не знал. Не знал, каковы ее намерения, любит ли она своего придурка-бывшего, взаимны ли твои зарождающиеся чувства. Я пытался защитить тебя. И ошибся. Прости, ладно? Я сделал все возможное, чтобы это исправить. – Наконец я разгадываю выражение его лица. Он не злится, он задет и в отчаянии. – Я знаю, что не дал тебе ни единой причины доверять мне, но поверь хотя бы в этом. У меня никогда не было намерений сойтись с ней. Я с самого начала видел, как ты на нее смотришь. А теперь знаю, что ты чувствуешь к ней, и это совсем не похоже на то, что ты чувствовал к Эддисон.

– Нет, конечно, с Эдиссон все было по-другому.

– Тогда хватит глупостей. Даже я не настолько плохой человек, чтобы встать между вами. К тому же она и мой друг тоже. Я… ценю ее в этом качестве. Мне нравится, что она здесь, и мне нравится, что она встречается с тобой. Я никогда не сделаю ничего, что могло бы причинить боль кому-то из вас.

– Обещаешь?

– Да, черт возьми, конечно обещаю, Коннор. – Он поворачивается вперед и проводит руками по бедрам. Мы снова молчим. – Я перестану отпускать эти дурацкие шутки, – уверяет он через некоторое время. – Они неуместны.

Услышав это, я качаю головой:

– Я не хочу, чтобы ты менял ваши отношения из-за меня.

– Дело не только в тебе. То есть да, она твоя девушка, а я твой брат, и отпускать такие комментарии теперь было бы… неловко, но я подумал и пришел к выводу, что они всегда были неуместными. Я перестану. Мне бы не понравилось слышать такое, будь ситуация обратной.

Мои брови взлетают вверх. Его слова, такие разумные, настолько меня удивляют, что, не будь это научно невозможным, я бы решил, что ему заменили чип в мозгу или что-то в этом роде.

– Ты кто такой и что сделал с моим братом?

Я смеюсь, когда он толкает меня плечом.

– Заткнись.

– Я серьезно. Ты звучишь… иначе.

– Я посмотрел в интернете видео про феминизм для начинающих.

– Так я и подумал, что ты сам до такого вывода дойти не мог.

Моя шутка вызывает у него улыбку. Разговор об Эддисон был неловким, но теперь, когда все прояснилось, та обида, которую я, возможно неосознанно, годами питал к нему, начинает исчезать. Я чувствую себя намного лучше.

– В ту ночь перед пабом Мэйв высказала мне все. Она была довольно… прямолинейна со мной. Мне это было нужно, понимаешь? Чтобы кто-то четко объяснил все, – признается он. – А потом я оказался за стойкой и стал потягивать фруктовые соки с этим демоном, ее подругой, только потому, что они обе хотели убедиться, что я снова не слечу с катушек из-за алкоголя, и это заставило меня задуматься. Когда с Райли случилось это, я не…

– Я знаю, – перебиваю его. От одного только упоминания этого имени мое сердце подскакивает. Мы едва говорили о нем за последние семь месяцев.

– Я не знал, как справиться с ситуацией. Все казалось… слишком болезненным. Я искал способ сбежать. Даже сейчас мне трудно думать о нем. – Он поворачивает голову ко мне. – У тебя тоже так?

– Да. – Во рту пересохло. – Постоянно.

– Через две недели его день рождения.

– Будет странно провести его без него.

– Не понимаю, как ты выдерживаешь встречи с Маркусом и остальными, – бормочет он, качая головой. – Это восхищает. Я бы не смог. Теперь все кажется таким…

– Другим, – заканчиваю я за него.

– Как будто это больше не мое место.

– Да, так и есть.

Эта тяжелая ноша, что мучила меня семь месяцев, вдруг становится немного легче. Я нахожу утешение в этом взаимопонимании, в осознании того, что я не единственный, с кем это происходит, что Лука думает так же, что с тех пор, как не стало Райли, он тоже чувствует себя не на своем месте. Почему мы не решались поговорить об этом раньше? Почему пытались справиться поодиночке с тем, с чем должны были бороться вместе?

Я смотрю вперед. Вода спокойная. Похоже, сегодня мы ничего не поймаем. И все же я рад, что поехал. Мне все равно, что солнце печет в спину и становится жарко. Впервые за несколько месяцев у меня серьезный разговор с братом. Грустно, что для этого нам пришлось забраться в лодку и ждать, пока скука проберет до костей.

Нам нужно больше разговаривать.

– Я всегда хотел позвать его с нами на рыбалку, – признаюсь я, раз уж, похоже, сегодняшнее утро посвящено признаниям, тому, чтобы произнести вслух все то, что мы никогда никому не говорили.

– Райли?

– С папой и с тобой. Я думал, нам будет гораздо веселее вчетвером.

Лука кривит рот в полуулыбке:

– Он бы и пятнадцати минут не высидел.

– Конечно нет.

– У него не хватало терпения на такие вещи.

– Смотрите, кто заговорил.

– И то верно. Помнишь, как папа впервые взял нас с собой? Мне было так сложно ждать, пока клюнет, что я все время порывался прыгнуть в воду и достать рыбу руками.

На самом деле именно над этим я больше всего работал с психотерапевтом, когда начал ходить на терапию. Пока я переживал боль утраты, мне пришлось также бороться с чувством вины. А вина преследует, душит, лишает сна и желания есть, смеяться и жить. Анна дала мне инструменты, чтобы справляться с этой эмоцией. Объяснила понятия, которые я не знал. Помогла разобраться. Это облегчило процесс. Но процесс остается процессом. И мне еще предстоит долгий путь.

Иногда вина возвращается – как старая рана, которая, казалось, уже зажила, но вдруг снова начинает кровоточить. И именно тогда, в такие моменты, когда разум уязвим и ты перестаешь контролировать мысли, меня одолевают те же сомнения, что и брата.

Что, если бы я был внимательнее?

Что, если бы заметил признаки?

А если бы я знал тогда все то, что знаю сейчас? Мог бы я ему помочь?

Был бы Райли все еще здесь?

– Я не вынесу его дня рождения без него. – Слова Луки разрывают меня на части, потому что именно это и произойдет. Наступит день рождения Райли, потом наш, затем праздники, как Рождество или Новый год, а его не будет с нами. И так теперь из года в год.

– Я тоже.

– Это отстой.

– Да, отстой.

Я чувствую у себя в горле болезненный ком, который не дает дышать. С трудом проглатываю его. Рядом со мной Лука откашливается. Он смотрит назад, на дом. В чем-то мы с ним похожи: нам обоим хорошо удается в одно мгновение отбросить свои эмоции и притвориться, что их не существует.

И неважно, что это разрушает нас изнутри.

– Мэйв знает? – спрашивает он, и я качаю головой. – Тебе стоит рассказать ей. Это пойдет на пользу. – Он снова ложится в лодке, словно этот разговор не разбил ему сердце, как мне. – Райли бы она понравилась. Он бы дразнил тебя из-за нее, прямо как теперь буду я. Очевидно же, что ты по уши влюблен.

Как бы он ни пытался разрядить обстановку, ничто не облегчает острую боль между ребрами. Он прав. Я должен был рассказать Мэйв. Не понимаю, почему до сих пор этого не сделал. Может, просто еще не представилось случая. Или, возможно, я так боюсь открыться и сломаться, что прячусь за молчанием.

– Закрой рот, – прошу я, закатывая глаза.

Лука бросает на меня насмешливый взгляд. Я вижу, как сильно он старается спасти разговор.

– Мне кажется или она в последнее время не ночует в своей комнате?

– Тебе точно кажется. – Однако моя улыбка, теперь уже искренняя, говорит об обратном.

– Ты только взгляни на себя. Настоящий бунтарь.

– Ты заноза в заднице, знаешь об этом?

– Уверен, она пробирается в твою комнату тайком от мамы с папой.

– Они ничего не знают. Мэйв хочет, чтобы мы не торопились, – объясняю я.

– Из-за бывшего?

– Не совсем. – Я решаю не вдаваться в подробности: думаю, это касается только нас двоих.

– В любом случае у вас все будет хорошо, пока вы оба согласны. Главное, что теперь все официально, да? Она твоя девушка.

– Да. – Я хмурюсь. – Ну, наверное.

Лука поднимает брови:

– Наверное?

– Мы конкретно об этом не говорили. – Эти дни с ней были просто потрясающими: мы спим вместе, целуемся, когда хотим, постоянно флиртуем и правда, на днях, когда Лука назвал Мэйв моей девушкой, она не стала возражать, но у нас не было разговора, где мы бы… ну, подтвердили это.

Я уважаю ее желание не торопиться. Проблема в том, что я не совсем понимаю, какие границы нужно соблюдать, чтобы двигаться «не торопясь».

Может быть, эти ярлыки не вписываются в то, что она ищет.

«А что ищешь ты?»

– Так что у вас тогда? Ни к чему не обязывающие отношения?

– Нет, ни в коем случае. – Если что-то и стало мне ясно из разговора с Мэйв на днях, так именно это. Я поворачиваюсь к брату. – Что такое?

– Ты предложишь ей встречаться. – Это звучит как приказ.

– Что? Нет, конечно нет.

– Почему нет?

– Я не хочу давить на нее.

– Ты не давишь, болван. Ты показываешь ей, что точно знаешь, чего хочешь. А ты хочешь встречаться с ней, что, по-моему, уже и так происходит, но было бы здорово, если бы вы это обсудили и признали официально – хотя бы ради твоего спокойствия. В следующий раз, когда увидишь ее, наберись смелости и скажи ей об этом.

– И как, по-твоему, я должен это сделать?

– Откуда я, черт возьми, знаю. Напиши ей стихи. Сочини песню. Девушкам нравится такое.

– Твои советы – отстой. – Фыркнув, я снова откидываюсь назад.

– Послушай меня. Мэйв без ума от тебя. Ей понравится, если ты хоть раз проявишь инициативу. Не заставляй ее делать всю работу, чувак.

Возможно, он прав. Может, мне стоит наконец решиться сказать ей. Правда, в одном я уверен точно: никаких пафосных жестов. Я знаю Мэйв. И она знает меня.

Нам нравится все простое.

Говорят, когда встречаешь правильного человека, все становится легким.

С Мэйв именно так.

Если меня что-то беспокоит, почему я не могу просто сказать ей?

Разве не об этом мы договорились?

Взрыв смеха и голосов вырывает меня из размышлений. Я выпрямляюсь и оборачиваюсь как раз в тот момент, когда Нико рывком открывает заднюю дверь дома. Он в плавках, вооружившись цветными нарукавниками, взволнованно тянет за руку Мэйв в солнечных очках и с полотенцем на плече. Увидев нас, Нико энергично машет рукой.

– Легка на помине… – усмехается Лука. – Как думаешь, Нико когда-нибудь перестанет быть одержимым ею? На твоем месте я бы уже начал ревновать. – Затем он смотрит на воду, проверяет удочки и издает обреченный вздох. – Знаешь что? Я сдаюсь. Мы здесь уже больше часа, а ничего не клюет. Это знак от матери-природы. Давай уже вернемся. Я умираю с голоду. К тому же Нико распугает всю рыбу.

Не могу не согласиться. Мы начинаем собираться под звуки мягкого смеха Мэйв и плеск воды – Нико, как мы и подозревали, уже успел прыгнуть в озеро.

Когда мы возвращаемся к пристани, Мэйв сидит на краю, опустив ноги в воду. На ней тот же раздельный купальник, что был во время нашего зимнего купания. Разница в том, что теперь я позволяю себе смотреть на нее без всякого стеснения. Заметив это, она приподнимает солнечные очки и улыбается мне.

– Кто бы мог подумать, что для управления лодкой нужно так мало мозгов? – подкалывает она нас.

Мы привязываем лодку и осторожно встаем, стараясь не упасть, чтобы достать все рыболовные снасти. Нико подплывает к нам и цепляется ручонками за борт лодки.

– Можно мне с вами на рыбалку?

– Может быть, в другой раз, – ласково отвечаю я. – Сегодня рыбы почти нет.

Он хмурит лоб:

– Почему?

– Ты ее распугал, – выпаливает Лука.

Я толкаю его локтем.

– Что? – защищается он. – Жизнь сурова. Пусть привыкает.

– Не слишком ли рано для купания? – спрашиваю я у Мэйв.

Я достаю из лодки пустое ведро, которое мы брали для рыбы. Из воды доносится смех Нико.

– Мэйв пришла ко мне в комнату, чтобы позвать искупаться с утра.

Она прикусывает губу. С моего ракурса, когда я стою, а Мэйв сидит на пристани, я вижу, что веснушки появились у нее не только на лице, но и на шее и ниже, в области декольте.

– Он открыл дверь своей комнаты и чуть не увидел, как я выхожу из твоей. У меня нет ни одной уважительной причины слоняться по вашему коридору в такое время. Пришлось импровизировать, – шепчет она мне.

– Сколько вы поймали? – интересуется Нико.

– Абсолютно ничего, – ворчит Лука.

Мэйв издает удивленный смешок:

– Серьезно?

– К сожалению, да, – отвечаю я. – И это мы провели в лодке больше часа.

– Ей кажется это смешным? – спрашивает меня Лука, кивая в ее сторону.

Я сразу понимаю его намерения и решаю подыграть:

– Не знаю, Мэйв, тебе кажется это смешным?

– То, что вы парочка соревнующихся идиотов и вам пришлось забрать свои слова обратно? Конечно да. Безусловно.

Мы с Лукой обмениваемся взглядами.

– По-моему, это был неуместный комментарий, – замечаю я.

Он кивает:

– Насмехаться над нами с утра пораньше? Как можно быть такой жестокой?

– Возможно, ей нужно утреннее купание для размышлений.

Мэйв настораживается.

– Нет, даже не думайте.

– Я справа, – объявляет Лука.

И это все, что мне нужно услышать. Мэйв реагирует мгновенно. Она быстро вскакивает и пускается бежать, но мы оказываемся быстрее. Я хватаю ее за талию, а она визжит и брыкается, пока Лука поднимает ее за ноги. Смеясь, мы дотаскиваем ее до края пристани.

– Нет! Отпустите! – Мэйв безуспешно извивается, пытаясь вырваться. Она крепко хватается за мои руки и запрокидывает голову, умоляюще глядя на меня, при этом не переставая смеяться. – Пожалуйста, Коннор, не делай этого. Холодно. Пожалуйста. Пожалуйста.

– Она давит на тебя, потому что знает, что ты слабое звено, – предупреждает Лука и тут же стонет от боли, когда Мэйв пинает его в живот.

– Заткнись! Я сказала, отпустите меня! Коннор!

– На счет три? – предлагаю я брату.

– Зачем заставлять ее ждать?

– Клянусь, я вам!..

Угроза Мэйв превращается в визг, когда мы раскачиваем ее над озером и бросаем в воду. Уже через мгновение она появляется на поверхности – волосы прилипли ко лбу, лицо недовольное. Лука стоит рядом со мной, скрестив руки. Он ободряюще хлопает меня по спине:

– Похоже, она злится. Теперь она твоя, брат.

Мэйв, серьезная как никогда, протягивает мне руку.

– Помоги вылезти.

Мне с трудом удается сдержать улыбку. Поскольку я хороший парень и уважаю плохое настроение своей девушки, я наклоняюсь и беру ее за запястье, чтобы вытащить из воды.

– Не злись, – поддразниваю я ее.

– У тебя телефон с собой?

– Нет, а что?..

Она изо всех сил тянет меня вниз. Я настолько не ожидаю такого подвоха, что теряю равновесие и не успеваю опомниться, как оказываюсь в воде прямо в одежде.

Я слышу, как Мэйв и Нико смеются, когда выныриваю и откидываю голову, чтобы убрать челку со лба.

– Это был грязный прием, – обвиняю я ее.

– Да неужели?

Она погружается в воду по нос и лукаво смотрит на меня. Будь мы одни, я бы сейчас зацеловал ее до беспамятства.

За спиной раздается голос Нико:

– Лука, прыгай бомбочкой!

– Погнали!

Мой брат стягивает футболку, и мы с Мэйв едва успеваем отплыть в сторону, прежде чем он прыгает в озеро. Он обрушивается в воду с такой силой, что обдает брызгами всех нас и поднимает волны. Я обхватываю Мэйв за талию, а она смеется, слыша крики Нико, который позволяет волнам качать его, кружась на месте. И вот тогда, когда тело Мэйв прижимается к моему, а ее смех щекочет мне ухо, когда Нико хватает Луку за руку, чтобы вытащить его из воды и прыгнуть снова, теперь уже вдвоем, я думаю, что, если бы мне нужно было выбрать момент, определяющий мое понимание счастья, это был бы именно он.

– Я в них не уверена.

– Почему нет? Мне нравятся. Симпатичные. Они делают твои ноги очень красивыми. Ну, это помимо прочего.

Мэйв поворачивается ко мне и приподнимает брови.

– Я оцениваю общую картину, – защищаюсь я.

Мэйв пытается сдержать улыбку и снова смотрится в зеркало. Она примеряет черные туфли на каблуках, которые добавляют ей как минимум десять сантиметров роста. Она сказала, что ей нужно купить туфли на свадьбу, поэтому я привел ее в лучший обувной магазин города. Рэйка, его владелица, дружит с моей матерью еще со времен молодости, когда они вместе учились на курсах кройки и шитья. Моя семья поддерживает ее бизнес практически с момента открытия. Когда мы были маленькими, нам с братом всегда покупали обувь здесь. Это место навевает хорошие воспоминания, хотя с тех пор оно сильно изменилось: за последние годы Рэйка расширила магазин и наняла больше персонала. Скромные деревянные скамейки, стоявшие здесь десять лет назад, исчезли, и теперь мы с Мэйв сидим в современной примерочной с белыми стенами и бархатными шторами, слушая, как продавцы снуют туда-сюда.

В магазине Рэйки с «индивидуальным подходом» немного перебарщивают. Продавщица набросилась на нас с порога. Она представилась как Хелена и последние полчаса пытается завалить Мэйв коробками с обувью. Забавно наблюдать за их взаимодействием, не только потому, что Мэйв совсем не знает языка, но и потому, что я вижу: несмотря на благие намерения, Хелена действует ей на нервы. Когда продавщица возвращается с новыми коробками, я решаю перестать забавляться и позаботиться об общем благе. Объясняю ей по-фински, что Мэйв нужно время, чтобы определиться, и уверяю, что не стоит беспокоиться, мы справимся сами. Так мне наконец удается добиться, чтобы нас оставили в покое.

– Ты сказал ей, что я их беру? – встревоженно спрашивает Мэйв. Она подпрыгивает, пытаясь удержать равновесие стоя на одной ноге, чтобы расстегнуть пряжку.

– Нет, просто попросил ее перестать приносить коробки. Иди сюда, я тебе помогу.

Она со вздохом сдается и подходит к дивану, где я сижу. Вместо того чтобы наклониться, я похлопываю себя по бедру, чтобы она поставила туда ногу. Обхватываю одной рукой ее икру, а другой расстегиваю пряжку. Мэйв быстро оглядывается, хотя я не думаю, что кто-то нас побеспокоит.

– Они хотя бы удобные? – Мне больно даже думать, что она собирается проходить в них всю свадьбу. Никогда не понимал, что заставляет людей носить такие вещи. Для меня удобство всегда на первом месте.

– Зависит от типа каблука. Я привыкла. Эти удобные, проблема в том, что мне не нравится цвет. В любом случае, если тебе скучно, я могу их взять, и все. Или прийти одна в другой день.

– Думаешь, мне скучно?

– Мы здесь уже сорок минут.

– В течение которых я всецело наслаждался зрелищем того, как моя девушка позирует на каблуках. Я бы сказал, что получаю удовольствие от представления, а не скучаю.

Я осторожно снимаю туфлю, и она босой ступней опирается на пол, протягивая мне другую ногу.

– Твоя девушка? – повторяет она, как я и предполагал.

Провожу рукой по ее ноге и смотрю на нее снизу вверх:

– Разве ты не она?

– Это то, чего ты хочешь?

– Если я попрошу, ты скажешь «да»?

Мэйв прикусывает губу и кивает. И все встает на свои места. Так просто. Без нервов, сомнений или необходимости в пышных жестах. Когда обе ее ноги оказываются на полу, я встаю и тяну ее к себе. Она смеется, прижимаясь ко мне.

– Что ты делаешь? – шепчет она. Когда я пытаюсь коснуться ее губ своими, она отстраняется и быстро оглядывается на коридор. – Коннор…

– Ты не можешь сказать, что хочешь встречаться со мной, и не поцеловать меня после. Я слабый человек. Я страдаю. Видишь? Вот прямо сейчас страдаю.

Мэйв еще красивее вблизи, а когда улыбается – тем более. Я снова наклоняюсь, чтобы поцеловать ее, и на этот раз она не только не сопротивляется, но и приоткрывает губы навстречу моим и скользит рукой к моему затылку, зарываясь пальцами в волосы. Мое сердце сходит с ума. Большую часть жизни все, что связано с близостью, с поцелуями, казалось мне пустыми жестами. Я никогда не испытывал желания с кем-то переспать. Каждый раз, когда появлялась такая возможность, меня охватывал страх, что это будет механично, вынужденно. Теперь с Мэйв все иначе. С ней я чувствую тот вихрь эмоций, благодаря которому все происходит само собой. Кажется простым. И мне все время хочется большего.

Отстранившись, она толкает меня обратно на диван.

– Веди себя прилично. – Она выглядит такой взволнованной, что я гадаю, предупреждает она меня или приказывает сама себе.

Я откидываюсь на сиденье, гордый как никогда.

– Да, мэм, – послушно отвечаю я.

Она вздыхает, берет другую коробку с туфлями и садится рядом со мной, чтобы их примерить. На этот раз туфли красные и чуть выше предыдущих.

– Этот твой язык когда-нибудь заработает тебе удар в лицо.

– Насколько я помню, мой язык приносил только удовольствие. Не понимаю, почему сейчас что-то должно измениться.

Обожаю знать, что могу заставить ее нервничать. А еще больше люблю злить ее. Уже ради этого стоило отпустить комментарий, даже если расплатой за него стал болезненный и заслуженный удар каблуком по щиколотке. Мысленная пометка: больше не дразнить Мэйв, когда она вооружена этими дьявольскими изобретениями.

– Как прошло твое утро с братом? Ты мне ничего не рассказал. – Мэйв повторяет тот же ритуал, что и с предыдущими шестью парами: идет к зеркалу и несколько раз поворачивается вокруг себя.

– Довольно хорошо. Мы… говорили. Много. О серьезных вещах. Не хочу особо надеяться, потому что знаю, как быстро все может пойти наперекосяк, но я вижу в нем заметные перемены, понимаешь? В последнее время он чаще бывает дома. Много помогает в магазине. Иногда я прихожу поработать, а оказывается, что он уже все сделал за меня.

– Да, я понимаю, о чем ты. – Она проверяет ценник на одной из коробок, принесенных Хеленой. В итоге откладывает ее и берет другую. – Он вчера сказал мне, что не против отвозить Нико в академию в те дни, когда я не смогу. Клянусь, я подумала, что у него жар.

Уголки моих губ подергиваются от смеха.

– Может, он делает это только чтобы увидеться с Норой, – шучу я, зная, что эта тема ее задевает.

Мэйв с горечью фыркает:

– Не напоминай.

– Ты даже не будешь это отрицать?

– Если я тебе кое-что расскажу, обещаешь сохранить в секрете?

– Да, давай. – Мне достаточно услышать это, чтобы догадаться, что она собирается сказать. – Думаешь, у них что-то есть?

– В субботу между ними что-то произошло. Нора меняет тему каждый раз, когда я спрашиваю о том, что случилось после того, как мы ушли из паба. И мы знаем, что Лука проводил ее домой. Подозрительно, тебе так не кажется?

– Подозрительно, – соглашаюсь я, – но не думаю, что что-то было. Лука бы нам рассказал.

– Откуда такая уверенность?

– Это же Лука. Ты его знаешь. Он обожает хвастаться.

– Может, есть причина, по которой он предпочитает, чтобы мы об этом не узнали.

– Возможно. В любом случае мы не должны вмешиваться, Мэйв.

Мне бы не понравилось, если бы кто-то совал нос в мои отношения. К тому же Лука и Нора взрослые люди. Они принимают свои решения. Я не хочу, чтобы происходящее между ними (если вообще между ними что-то происходит) повлияло на нас.

– Знаю, – со вздохом признает она. Видя Мэйв такой удрученной, я встаю и обнимаю ее за талию. Наши взгляды встречаются в зеркале. – Прости, если иногда я чересчур опекающая. Я не хочу, чтобы с Норой что-то случилось. Она хорошая подруга.

– Это так, – соглашаюсь я. – И она отлично сможет поставить моего брата на место, если он перейдет черту. Не думаю, что нам стоит беспокоиться. – Я целую ее в плечо и отступаю на несколько шагов, чтобы полюбоваться. Сегодня на ней облегающая черная юбка, которая вместе с каблуками делает ее ноги бесконечными. – Берешь эти?

– Нравятся?

– Красивые. Тебе идут.

– Ты говорил то же самое про все, что я примеряла.

– Разве это не одно из преимуществ красивой девушки? То, что ты во всем выглядишь потрясающе. – В последнее время я пользуюсь любой возможностью сделать ей комплимент. Уверен, если буду чаще говорить, что о ней думаю, она начнет видеть себя так, как вижу ее я. – Я серьезно. Бери эти. Они лучшие.

– Правда? – сомневается она, словно не может поверить, что я действительно обращал внимание.

– Маме понравится цвет. У нее много таких туфель в шкафу. И эти ниже остальных, значит, тебе будет удобнее, что для меня важно. К тому же, даже несмотря на это… – я встаю рядом с ней, – ты все равно почти с меня ростом. Будешь держать мое эго в узде. Одни преимущества.

– Ты очень убедителен, когда хочешь, – весело признает она.

– И это ты еще не все видела. Давай, пошли. У нас планы на вечер.

Она снимает туфли и садится, чтобы надеть свои привычные кроссовки. Тем временем я подзываю проходящую по коридору Хелену, чтобы поблагодарить за помощь и сказать, что остальные коробки можно забрать. Когда мы выходим из примерочной, магазин переполнен, и я испытываю укол гордости. Я знаю, сколько Рэйка работала, чтобы поднять его. Мы встаем в очередь к кассе, и, как раз когда дело доходит до нас, мы слышим за спиной ее голос:

– Хелена сказала мне, какие вы в итоге выбрали. Они прекрасны. – Рэйка обходит прилавок и останавливается перед нами. Ее прямые светлые волосы идеально уложены на плечах. Ее взгляд переходит с меня на Мэйв. – А она красивая, – игриво шепчет она мне.

Я не могу сдержать улыбку:

– Магазин отлично выглядит после последнего ремонта.

– На самом деле? Теперь у меня огромная витрина. Я говорила твоей маме, что держу для нее место. Предложение все еще в силе, если она захочет им воспользоваться. – Она поворачивается к парню за кассой и показывает что-то на экране. – Сделай им семейную скидку. Они почти семья.

Я коротко перевожу все это Мэйв. Как только заканчиваю, в ее глазах вспыхивает восторг.

– Она сказала, что держит место под коллекцию твоей мамы?

– Да, именно это я и сказала. Прости, милая, я не знала, что ты не говоришь по-фински, – извиняется Рэйка, теперь уже по-английски.

Пока Мэйв расплачивается за туфли (как бы мне ни хотелось подарить их ей, я знаю ее и подозреваю, что она скорее умрет, чем позволит мне это сделать), Рэйка снова обращается ко мне:

– Окажи мне услугу, напомни об этом своей маме. Я уверена, что со всей этой суетой вокруг свадьбы твоей сестры ее мастерская полна эскизов. Мы могли бы создать потрясающую праздничную коллекцию к Рождеству.

– Это отличная идея! – с воодушевлением восклицает Мэйв. – Мы обязательно скажем ей, правда?

Через несколько минут мы прощаемся с Рэйкой, обещая снова навестить ее, и выходим из магазина. Как раз в этот момент телефон вибрирует у меня в кармане. Я достаю его, пока мы идем к пикапу. Я знаю, что это, даже не открывая письмо. Тревога тяжелым грузом оседает у меня в желудке.

Мэйв все еще щебечет, когда мы садимся в машину.

– Разве не здорово? – Она захлопывает дверь с пассажирской стороны и пристегивается. – Твоя мама рассказывала мне, что ее мечтой всегда было заниматься шитьем. Так прекрасно, что Рэйка хочет подтолкнуть ее выставить свои работы. Нам стоит поговорить с ней. Я уверена, что вдвоем мы сможем убедить ее… – Она замолкает, заметив, что я не слушаю. – Все в порядке?

– Да, ничего. Прости. – Я блокирую экран и убираю телефон обратно в карман. – Что ты сказала?

– Не похоже на «ничего», – медленно возражает она. – Что случилось? Ты же знаешь, что можешь поговорить со мной.

Она смотрит на меня этими темными глазами, от которых я уже не могу скрыть ни одного секрета. Нога предательски дрожит.

– Мне предложили… стажировку в университете. Мой профессор написал, чтобы поздравить меня, потому что их очень сложно получить. Все за них борются. Я не думал, что выберут меня.

– И почему это плохо? Разве это не та стажировка, на которую ты хотел?

– Да, именно та, что я просил.

Услышав это, Мэйв хмурится. Она не понимает, почему я выгляжу таким расстроенным, и я ее не виню: в такие моменты я сам себя не понимаю.

– Просто не уверен, что приму ее, вот и все.

– Но ты же сказал, что сам ее просил, – возражает она.

– Да, сказал.

– Почему ты хочешь отказаться?

– Она очная, в национальной газете на окраине Тампере. Мне пришлось бы ездить в город каждый день. А моим родителям все еще нужна помощь в магазине, особенно теперь, когда Сиенна переезжает к Альберту. Мое место здесь, с семьей. Не знаю, о чем я думал, когда подавал заявку в сентябре.

Только это ложь. Я знаю, почему это сделал.

Если бы все пошло по плану, мы с Лукой и Райли уже жили бы там втроем к началу моей стажировки.

От одной мысли об этом у меня сводит желудок.

– Понятно, что ты хочешь поддержать семью, Коннор, но тебе почти двадцать два. Рано или поздно придется расправить крылья. – Мэйв тянется к моей руке и сжимает ее. – Я уверена, что твои родители со мной согласятся. Они не захотят, чтобы ты отказывался от своих целей только из-за…

– Можем оставить эту тему? Если честно, мне не хочется об этом говорить прямо сейчас.

Я весь день пытаюсь не думать об этом. Я не готов с этим столкнуться. Это вызывает у меня сильный дискомфорт. Возможно, я был слишком резок, потому что Мэйв осекается. Убирает руку.

– Да, прости. Я не хотела давить.

– Не говори так. Ты не давишь. – Я хватаю ее за запястье и целую костяшки пальцев, чтобы успокоить. Последнее, чего я хотел, – чтобы из-за меня она почувствовала себя плохо. – Я получил новость только утром, и мне нужно время все обдумать, прежде чем принимать решение, вот и все. Мы поговорим об этом в другой раз. Обещаю. Сейчас я просто хочу отвлечься. – В ее глазах все еще читается недоверие, поэтому я заставляю себя продолжить: – Ты устала? Как я говорил раньше, у меня есть планы на вечер.

– В последний раз, когда ты так сказал, я двадцать раз подряд скатилась с детской водной горки, – напоминает она.

– На этот раз никаких водных горок. У меня есть идея получше. – Приободренный тем, что Мэйв расслабилась, я отпускаю ее руку и поворачиваюсь, чтобы завести мотор. – У тебя есть кроссовки?

– Только не говори, что решил заставить меня бегать.

– Ни в коем случае.

– Тогда что?

– Сегодня, дорогая Мэйв, мы будем залечивать старые детские травмы. – Объявив это, я завожу пикап и выезжаю с парковки. – Ты научишься кататься на велосипеде.

23

Мэйв

– Не знаю, что бесит меня больше: то, что у финнов столько разных слов для обозначения снега, или то, что мне придется их все выучить, – ворчу я две недели спустя, выходя с Норой из кабинета финского в академии. – Серьезно, какой в этом смысл? Почему нельзя просто сказать, что идет снег?

В итоге после долгих взаимных уговоров мы вместе записались на курсы финского. Это был вопрос, который обе откладывали, но больше тянуть было нельзя. Теперь три раза в неделю я забираю ее из класса, где она преподает английский, и мы вместе пересекаем коридор, чтобы попасть на последнее вечернее занятие по финскому. Преподаватель – пожилой мужчина в очках, который настаивает, чтобы мы обращались к нему по фамилии, и, кажется, поставил себе цель испортить жизнь всем своим ученикам.

Прошло всего две недели, а я уже начинаю жалеть о своем решении. Нора, напротив, выражает сильное воодушевление. У нее потрясающие способности к изучению новых языков. Пока я чувствую себя потерянной на всех занятиях, она заполняет тетрадь конспектами, внимательно следит за бесконечными объяснениями преподавателя и, безусловно, превосходит всех остальных в произношении. И это не говоря о том, что она начинала с гораздо более прочной базы. За те несколько месяцев, что Нора здесь, она успела еще до начала занятий усвоить некоторые базовые понятия финского. Не то чтобы она эксперт, но определенно справляется намного лучше меня.

Когда несколько дней назад я поинтересовалась – или, точнее, принялась жаловаться, – почему финский дается ей так просто, она сказала, что для нее это легко. Она так долго изучает языки, что научилась разбирать их на части и находить в них логику. Оказывается, в финском она тоже есть. Логика. А я-то думала, что это просто набор гласных и согласных, расставленных наугад.

Учитывая все это, за первые шесть занятий я узнала, что:

1. В языке нет никакого смысла. Я не нахожу порядка в образовании слов. Не вижу закономерностей в построении предложений.

2. Hyvää huomenta означает «доброе утро», hyvää yötä – это «спокойной ночи», а revontulet – «северное сияние» (все это я уже знала, но решила добавить в список, только чтобы почувствовать, что занятия приносят какую-то пользу).

3. У финнов до неприличия много терминов для обозначения снега: один для мокрого, другой для смешанного с грязью, третий для тонкого слоя на земле, четвертый – на случай, если этот тонкий слой годится для катания на лыжах. Дело не только в том, что мне будет сложно выучить столько финских слов, я сомневаюсь, что смогу отличить один тип снега от другого. Для меня это все одно и то же. Снег. Белый, холодный и скучный. И всё.

– Когда живешь в стране, где большую часть года идет снег, поневоле становишься более конкретным, – спокойно объясняет Нора.

Я сдерживаю желание издать измученный стон. Полагаю, она права. Для финнов этот избыток словарного запаса, должно быть, совершенно нормален.

– Думаю, я брошу занятия.

– Не говори глупостей. В конце концов ты уловишь суть, вот увидишь. Изучение языков становится увлекательным, когда понимаешь, как их учить.

Ей легко говорить. Она настоящий лингвистический гений. Если я правильно помню, помимо родного языка Нора владеет еще тремя.

– Ты думала указать знание финского в резюме? Ну, для переводов книг, – спрашиваю я. Понятия не имею, как устроен издательский рынок в Финляндии, но, возможно, ей это было бы интересно.

– Пока нет. Для этого мне нужен гораздо более высокий уровень финского. Пока что я довольствуюсь тем, что знаю достаточно для жизни здесь, и тебе стоит поставить ту же цель, – настаивает она. – Что касается переводов, буду пробовать дальше. У многих маленьких издательств уже есть мои данные. Надеюсь, что в какой-то момент они предложат мне какую-нибудь работу.

– Я поговорю со своей подругой Лией, вдруг ей когда-нибудь понадобится перевести ее книги.

– Ловлю на слове.

– Ты когда-нибудь переживала финскую зиму? – меняю я тему. После сегодняшнего урока у меня не получается выкинуть из головы все, что связано со снегом и метелями.

– Я приехала в прошлом году, так что только одну. Это так ужасно, как ты себе представляешь. В Испании зимой дни тоже короче, но здесь совсем другой уровень. Когда ты проводишь столько времени дома взаперти, не видя солнца, в конце концов это сказывается на тебе.

Коннор говорил мне то же самое. В последнее время мы часто подшучиваем над тем, как тревожно, что у него настолько нарушена терморегуляция. Кажется, я никогда не видела, чтобы ему было холодно. Я же, напротив, настолько чувствительна к температуре, что он иногда шутит, будто я превращусь в ледышку, когда наступит зима. Поначалу я, наивная, защищалась, утверждая, что уже пережила финскую зиму, ведь приехала сюда в апреле, когда все еще шел снег, было холодно и мы едва видели солнце. Он заверил меня, что это ничто по сравнению с предыдущими месяцами. В декабре, например, рассветает в девять и темнеет в три. Всего около шести часов света в день. Снег практически не прекращается. Февраль – самый холодный месяц в году, температура может опускаться даже до минус двадцати трех. Я дрожу от одной мысли об этом.

Сейчас, в июне, дни тоже не слишком длинные. К счастью, хотя солнце и начинает садиться в семь вечера, никогда не темнеет до конца. Коннор говорит, что мы не увидим ночи до середины августа. Я бы хотела, чтобы лето – или весна, я не понимаю, как здесь устроены времена года, – длилось вечно. Голубоватый свет нашего бесконечного заката прекрасно подходит для фотографий.

– Хочешь зайти ко мне? – предлагает Нора, когда мы выходим из академии. Сегодня на ней широкий красный ободок, укрощающий непослушные кудри. – Я купила несколько новых растений, и мне не помешала бы помощь с их размещением. Сэму на все это наплевать.

Я открыла для себя страстную любовь Норы к природе, когда впервые оказалась в ее квартире. У нее повсюду цветы, горшки и вьющиеся растения. Квартира маленькая, и я сильно сомневаюсь, что там найдется место для новых зеленых питомцев, но не могу отказать подруге, попавшей в затруднительное положение.

– Тебе удобно в четверг утром? Коннор настаивает, чтобы мы каждый вечер катались на велосипедах, и сегодня мне не отвертеться. В четверг я могла бы прийти пораньше, помочь тебе и остаться на обед.

– Значит, в четверг. Не буду вставать между тобой и твоей будущей карьерой велосипедистки.

Я с горечью фыркаю.

– У меня все ноги в царапинах, – жалуюсь я, поворачиваясь, чтобы показать их. Пришлось надеть короткие шорты, потому что длинные натирают раны.

Нора смеется.

– Удачи тебе, спортсменка высшего класса. Увидимся завтра. – Она быстро обнимает меня. – Скажи Коннору, пусть заботится о тебе лучше, иначе будет иметь дело со мной.

Попрощавшись с Норой, я надеваю наушники и отправляюсь привычной дорогой к автобусной остановке. Хотя чаще всего я езжу с Нико, мне нравится ездить и одной. Обожаю откинуться на сиденье и слушать любимые песни, любуясь пейзажем или фотографируя его. Сегодня я еду немного позже обычного, поэтому жду, что Коннор напишет мне и спросит, где я. Но этого не происходит. Когда я приезжаю, его тоже нет на крыльце, где он обычно ждет меня, чтобы взять велосипеды и отправиться на тренировку.

Хотя его отсутствие немного выбивает меня из колеи, я решаю не придавать этому значения. Сегодня мы почти не виделись. Утром он рано ушел на склад, а я не возвращалась домой на ланч, потому что обедала с Норой. На всякий случай поднимаюсь к себе переодеться в спортивную одежду и, спускаясь, встречаю в коридоре Ханну.

Ее голубые глаза с беспокойством смотрят на меня.

– Он у себя, – говорит она, не дожидаясь вопроса. – Будь сегодня с ним немного терпеливее.

Теперь тревога закрадывается в желудок. Но я медлю. Я никогда не позволяла родителям Коннора видеть, как я захожу в его комнату. Словно прочитав мои мысли, Ханна одаривает меня натянутой улыбкой и скрывается в гостиной. Я решаю воспринять это как разрешение пойти к нему.

Дверь в его спальню приоткрыта. Я тихонько стучу, обозначая свое присутствие.

– Hei, – осторожно здороваюсь с Коннором.

Он сидит за письменным столом, погруженный в конспекты. Я заметила, что он очень методичен в учебе, находит время там, где его нет, и держит весь материал в идеальном порядке. Настоящий отличник. Более того, готова поспорить, что он один из лучших на курсе, раз ему предложили ту отличную стажировку, о которой он до сих пор говорит с неохотой.

Услышав меня, Коннор вздрагивает и включает телефон, чтобы посмотреть, который час.

– Черт, я совсем потерял счет времени. Прости, я собирался тебя встретить. – Он откидывается на стуле и со вздохом проводит руками по лицу. Он выглядит измотанным. Наверняка просидел над учебниками весь день.

Я подхожу к нему.

– Ничего страшного. Мне нравится возвращаться на автобусе. – Я опираюсь бедром о стол и бросаю взгляд на кипу бумаг. – До сих пор думаю, что это похоже на иероглифы, – замечаю я.

– Как прошли сегодняшние занятия?

– Довольно неплохо. Та группка детей, о которой я тебе рассказывала, все еще действует мне на нервы. Но нет ничего, с чем я бы не справилась. А, еще я узнала, что lumi, pyry и loska на финском означают «снег».

Он морщится:

– Есть нюансы.

– Ненавижу вас.

Я надеялась, что это заставит его рассмеяться. Но добиваюсь лишь слабой улыбки, которая подтверждает мои подозрения: что-то действительно не так. Я запускаю пальцы в его челку, отводя ее назад.

Коннор издает вздох, словно пробыл в напряжении весь день и только мое прикосновение наконец позволило ему расслабиться.

– Мы можем не ехать на велосипедах сегодня, если тебе не хочется, – говорит он, хотя я уже переоделась для прогулки. – Я слишком настаивал на этом. Ничего страшного, если какой-то день ты захочешь отдохнуть.

– Нет, я хочу поехать. Можем прокатиться по шоссе и обогнуть озеро.

Альтернатива – просидеть взаперти весь вечер, а вряд ли это то, что ему сейчас нужно.

– Ты хочешь выехать на шоссе? – удивленно переспрашивает он.

– Переодевайся, и поехали, пока я не передумала. – Я быстро целую его в губы. – Буду ждать снаружи.

Пятнадцать минут спустя мы выкатываем велосипеды из сарая – он свой, а я – велосипед Луки, который так долго стоял без дела, что, когда мы впервые его взяли, пришлось подкачивать шины. Коннор ждет, пока я сяду и проеду несколько метров, прежде чем последовать за мной. Я наконец-то поняла, как держать равновесие на двух колесах, хотя первые дни были сущим кошмаром. Спорт – не мое. Терпение – тоже. А дипломатичность – и подавно. Наблюдать, как Коннор потешается надо мной всякий раз, когда я врезаюсь носом в землю, было невыносимо. Даже Нико, увидев, как тяжело мне дается старт, предложил свои тренировочные колесики. В конце концов, после множества попыток, криков, ссадин и катастрофических падений я научилась ездить по прямой. Потом Коннор научил меня поворачивать, не теряя управление велосипедом. А теперь настала очередь того, что я откладывала уже четыре дня: научиться ездить по шоссе.

К счастью, движение в Сарколе практически отсутствует, так что мне достаточно крутить педали, держась обочины, следовать за Коннором, который обогнал меня, чтобы показывать дорогу, и стараться не дергать руль, когда редкая машина проезжает мимо нас. Мы выезжаем на дорогу, уходящую в лес, и поворачиваем налево на развилке, ведущей к дому моей мамы. Добравшись туда, оставляем велосипеды у дерева и обходим дом, чтобы попасть к озеру – надо только спуститься по небольшому склону.

Коннор достает из рюкзака огромный плед и расстилает его на участке без камней. Он со вздохом садится, я делаю то же самое, тяну его, чтобы мы легли рядом, и кладу голову ему на грудь. Отсюда видны причал его дома и вся растительность вокруг озера. Над нами ветер колышет ветви деревьев, рисуя на земле тени.

– Тебе было тяжело навещать мамин дом, когда ты вернулась? – Голос Коннора нарушает приятную тишину, в которую мы погрузились. – Я так и не спросил тебя об этом.

– Знаешь, как я оказалась той ночью в хостеле твоей семьи? – спрашиваю я вместо ответа.

– Мама сказала мне, что ты попала туда случайно. Что ты понятия не имела, что наши семьи дружили.

– Когда я села в самолет, я была уверена, что с этого момента останусь совершенно одна. Я планировала приехать сюда, поселиться в своем старом доме и найти работу, чтобы продержаться, пока не захочется вернуться. Годами я хранила мамины ключи в верхнем ящике прикроватной тумбочки. Я была убеждена, что она оставила их мне не просто так. Может быть, знала, что рано или поздно я вернусь сюда. А может, верила, что этот старый дом сможет стать моим домом. – Я сглатываю слюну. – Когда такси остановилось перед дверью, было так темно, что я ничего не могла разглядеть снаружи. Все огни в доме были погашены, ведь мы уехали много лет назад, и с тех пор он стоял заброшенным. Именно тогда я поняла, что на самом деле приехала не ради дома. Меня привело сюда что-то… другое. Иррациональная мысль. Думаю, в глубине души я надеялась, что, когда приеду, здесь будет мама. Наверное, это звучит глупо…

– Это не глупо, – возражает Коннор. – И я понимаю, почему ты не смогла остаться там той ночью. Это было слишком тяжело для осознания.

– Я сказала таксисту, что мне нужно место для ночлега, и он привез меня в ваш хостел. Дальше ты знаешь, – продолжаю я. – Через несколько дней я побывала в доме с твоим братом и поняла, что это больше не мой дом. Может, когда-то он им и был, но теперь он кажется слишком пустым, слишком одиноким. Я не представляю, как буду жить там. Но и продать его не смогу. Было бы странно, если бы что-то, принадлежавшее моей маме, оказалось в руках незнакомца. Как минимум интересная дилемма.

– Понятно, что ты не помнишь ничего о своем прежнем доме. Ты была совсем ребенком, когда вы уехали.

– И это грустно, – замечаю я.

– Да, но ничего страшного. Ты найдешь новый дом. А если нет, построишь его сама. Если кто и способен двигаться вперед несмотря ни на что, так это ты.

Его слова согревают меня изнутри. Коннор смотрит в небо, словно для него сказанное не имеет особого значения, словно не подозревает, насколько мне важно то, как он обо мне думает. Я не встречала никого, кто бы так безоговорочно верил в мои способности.

Он верит. Всегда верил.

Даже когда я сама не верила.

– Ты всегда говоришь обо мне так, будто считаешь меня сильной.

– Ты и есть сильная. И смелая. Ты в одиночку уехала на другой конец света только потому, что тебе не нравилась твоя жизнь в Майами. А я даже переехать в соседний город не могу, не чувствуя себя паршиво.

– Это другое, – возражаю я. – Тебя здесь многое держит. А у меня в Америке ничего не осталось. Только Лия, с которой я до сих пор поддерживаю связь, и отец, хотя мы никогда не были особенно близки.

Интересно, понимает ли Коннор, насколько ему повезло. Его корни крепки. У него есть семья, которая любит его и поддерживает во всем. Мои попытки подтолкнуть его выйти в большой мир кажутся лицемерными. Наверное, будь у меня такая замечательная семья, как у него, я бы тоже не хотела уезжать. Я немного завидую ему. За последние месяцы в его доме я чувствовала себя более любимой, чем за всю жизнь с отцом.

Молчание затягивается на несколько минут, которые кажутся мне вечностью – не из-за неловкости, а потому что здесь, рядом с ним под деревьями, мне уютно и спокойно. Коннор перебирает пальцами мои волосы. Я не замечаю задумчивости на его лице, пока он едва слышно не произносит:

– Мэйв.

– Да?

– Сегодня день рождения Райли.

– Мне так жаль, – шепчу я, не зная, что еще сказать.

– Становится легче? – Ему приходится сделать усилие, чтобы продолжить, словно слова душат его. – Проживать важные даты без них. Со временем проще? Или теперь я всегда буду чувствовать, что мне чего-то не хватает?

– Чувство утраты остается навсегда, но со временем становится более переносимым. Учишься жить с этим. – Я делаю паузу. – Хотя это разные ситуации. Я мало что помню о своей матери. Когда я скучаю по ней, то не из-за воспоминаний о времени, проведенном вместе, а из-за мыслей обо всем том, что мы могли бы пережить вдвоем. Это и есть самое болезненное.

– Что первым приходит тебе в голову, когда ты думаешь о ней?

– Как бы мне хотелось точно знать, была ли она счастлива перед смертью.

– Да, наверное, об этом думают все.

– Я также часто размышляю о том, успела ли она осуществить все свои цели. Смерть мамы была внезапной. Она умерла от инфаркта в одночасье. Если бы со мной случилось то же самое, была бы я довольна прожитой жизнью? Эта мысль преследует меня уже очень давно. Невозможно знать, сколько нам осталось в этом мире. Наша жизнь – это обратный отсчет, который может остановиться в любой момент. Если бы ты знал, что умрешь завтра, Коннор, ты бы умер счастливым? – Вопрос повисает между нами. Я откашливаюсь. – Прости. Представляю, как много ты об этом думал, особенно после того, что случилось с Райли.

Он качает головой:

– Это другое.

– Да, я знаю. Я не хотела…

– Райли умер не внезапно. Он покончил с собой.

– Что?

– Райли покончил с собой.

Я резко приподнимаюсь. Кровь стынет у меня в жилах.

– Я не знала. Мне так жаль, я не…

– Невозможно понять, почему он это сделал. Одно из первых, что узнаешь, когда начинаешь консультироваться со специалистами, – у самоубийства нет единственной причины. Причин много, и они сложные, связанные с жизненными ситуациями и переживаниями, которые приносят сильные страдания. Мы с Райли и Лукой всегда были хорошими друзьями. Везде ходили вместе. По крайней мере до окончания школы, пока Райли не уехал в университет. Изначально мы с Лукой собирались отправиться с ним. Втроем планировали снять жилье, чтобы каждый мог развиваться в своей профессиональной сфере. Я собирался изучать журналистику, Лука поступал в академию музыки, а Райли хотел сосредоточиться на спорте. Он играл в хоккей. Был одним из лучших. Я всегда был уверен, что он попадет в профессиональную лигу. Таков был план. Пока все не пошло наперекосяк.

Его голос наполняется печалью. Я хочу вмешаться и побороть все те ужасные мысли, которые наверняка появились в его голове после смерти друга; хочу сказать ему, чтобы не мучил себя, что это не его вина. Однако Коннор, похоже, настроен продолжать говорить, и именно это побуждает меня держать рот на замке и просто слушать. Это то, что ему сейчас нужно.

Ему нужен тот, кто выслушает.

– Мой брат не получил место в академии музыки, – продолжает он. – Когда он узнал об этом, то был настолько разбит, что я… я не смог уехать учиться без него. Решил остаться дома и поступить в университет на дистанционное. Райли уехал один. Ему дали спортивную стипендию в Тампере. Расстояние не помешало нам поддерживать связь. Мы были так же близки, как и раньше. И в начале этого учебного года мы с Лукой решили, что в следующем году переедем к нему в город, как всегда и планировали.

– Поэтому ты подал заявку на стажировку туда, – тихо произношу я.

Все становится ясно. Он подал заявку в сентябре, как раз перед смертью Райли, когда этот план еще был в силе. Поэтому ему теперь так трудно согласиться.

– Все было хорошо, Мэйв. Для меня все было хорошо. Я ничего не заметил. Мы оба ничего не заметили, – добавляет он срывающимся голосом. Его глаза наполняются слезами. – Райли редко приезжал к нам. У него были непростые отношения с родителями. Зато мы много разговаривали по телефону. Он был… яркий человек, спонтанный, из тех, кто покоряет сердца всех вокруг, где бы ни появился. Но иногда, когда он рассказывал о своей жизни в городе, казался опустошенным. Я должен был понять, что что-то не так. Что его жизнь там не была такой замечательной, как он пытался нас убедить. На самом деле подробностей я не знаю, понимаешь? За эти последние месяцы я снова и снова прокручивал в голове все наши разговоры… и понял, что Райли почти ничего не рассказывал о себе. Он говорил коротко. Если я задавал вопросы, он всегда находил способ сменить тему. И это хуже всего. Я никогда не узнаю причин. Что-то произошло, или накопилось много всего, что причиняло ему такие страдания, а я об этом даже не знал. Возможно, я мог что-то сделать, но не сделал. – Он проводит руками по лицу и хватает воздух ртом, словно задыхается. Я чувствую, что тоже задыхаюсь. – Иногда я думаю, вспомнил ли он о нас в тот момент. Подумал ли о том, что всего через несколько месяцев мы будем там с ним, и этого оказалось мало. Решил ли он, что нас с Лукой ему недостаточно.

– Коннор… – Больше я ничего не могу сказать. У меня в горле ком, который не дает дышать.

Он качает головой и вытирает слезы:

– Нет смысла об этом размышлять. Вероятно, Райли в тот момент вообще ни о чем не думал. Когда близкий человек принимает такое решение, тем, кто остается, кто был ему близок и считал, что знает его, достается чувство вины. Я начал ходить к психотерапевту через несколько недель после его смерти. Это помогло мне не только справиться с горем, но и научиться управлять этим чувством. Перестать утопать в нем. Со временем часть вины исчезла и уступила место гневу.

– Но не на Райли, – догадываюсь я, понимая, к чему он ведет.

– Нет, не на Райли. И не на себя, и уж точно не на брата. Я начал злиться на… ситуацию. И на то, что, возможно, если бы я умел распознавать эти признаки, я мог бы ему помочь. Но я не смог, потому что никто и никогда не удосужился объяснить ни мне, ни моей семье, ни моим одноклассникам, ни кому-либо из моего окружения, какие признаки нужно замечать. И даже если бы каким-то чудом я их увидел, если бы догадался, что Райли собирается сделать, я все равно не знал бы, как ему помочь, потому что никто меня этому не учил. Несмотря на то что самоубийство – одна из основных причин неестественной смерти в мире, мы продолжаем вести себя так, будто этого не существует. Думаем, что, если игнорировать проблему, она исчезнет. Эта тема до сих пор табу. А когда нет, в те редкие моменты, когда об этом говорят, это делается из чистого любопытства. Может быть, я мог бы помочь Райли, если бы знал тогда все то, что знаю о самоубийстве сейчас. Что это не акт эгоизма, трусости или храбрости, что это не попытка привлечь внимание, что это не импульс и, главное, что этого можно избежать. За человеком, который совершает самоубийство, стоит кто-то, испытывающий огромные страдания. Если бы было меньше навешивания ярлыков, меньше табу и больше информации об этом, людям с суицидальными мыслями было бы легче просить о помощи. И их окружение могло бы эту помощь оказать. Возможно, Райли так и сделал, Мэйв. Возможно, он просил о помощи, а я не смог ее дать. Поэтому я испытываю гнев.

– Честно говоря, я об этом не задумывалась, – признаюсь я, глубоко тронутая. Все, что он сказал, к сожалению, для меня в новинку. – Я никогда не думала о том, как мало знаю о суициде и насколько… необходимо было бы узнать больше. Это то, о чем я никогда не размышляла. Ты прав.

– Да, я знаю, что прав.

Жаль, что это так. Это значит, что реальность, о которой он говорит, существует, и это ужасно. Я кладу голову ему на плечо. Коннор переплетает наши пальцы.

– Поэтому ты хочешь посвятить себя журналистике?

– Отчасти да. Я и раньше точно знал, что хочу работать в сфере коммуникаций. После случившегося с Райли я понял, что моя профессия может помочь мне распространять информацию и повышать осведомленность о важных проблемах. Когда-нибудь у меня будет трибуна, с которой я смогу достучаться до людей. И я намерен использовать ее правильно. Я уже готовлюсь, – признается он. – Я многое узнал о предотвращении самоубийств, общаясь с психотерапевтом. А еще, хоть это и не связанная напрямую тема, это помогло мне узнать больше о поддержании психического здоровья и о предрассудках, которые существуют вокруг этого… Странно, что никто не осуждает человека за поход к врачу из-за боли в желудке, но мы продолжаем осуждать тех, кто обращается с проблемами психического здоровья. Без сомнения, это сложная тема. И она меня тоже злит.

Я глажу его по руке и сжимаю его ладонь. Перед нами на озеро опускается закат. На другом берегу виднеется лодка. Ветер доносит до нас смех детей, играющих вокруг нее.

Я представляю, как Лука, Коннор и Райли делали то же самое в детстве.

– Я понятия не имела, что произошло, – говорю через несколько минут. – Должно быть, вам было тяжело. Я даже не могу вообразить, через что вам пришлось пройти.

– Было тяжело, – соглашается Коннор. – Я не рассказал тебе раньше только потому, что не чувствовал себя способным говорить об этом. Трудно облечь это в слова. Лука был прав. После того как я поделился с тобой, мне стало легче.

– Главное, что ты рассказал. Неважно, сколько времени тебе для этого понадобилось. Спасибо, что доверился мне. – Я грею его руку в своих ладонях.

Коннор поглаживает большим пальцем мои костяшки.

– Родители Райли уехали из города. У меня никогда не было с ними близких отношений. Я не перестаю думать, испытывают ли они такое же чувство вины, какое испытывал тогда я. Что касается моего брата… Мы похожи в одном и очень разные в другом. Лука не захотел ходить к психотерапевту. Вместо этого он погрузился в вечеринки, громкую музыку и в конце концов алкоголь. Его способ убежать от боли – саморазрушение. Поэтому я так рад, что он решил измениться. Это значит, что, как и я, он исцеляет свои раны. Рано или поздно нам обоим придется это сделать. Жизнь продолжается. Она никого не ждет. Если не поторопишься, можешь отстать.

Я медленно киваю. Коннор не скажет мне об этом – и я сомневаюсь, что он сам это осознает, – но если способ Луки справляться с болью – это алкоголь, то его способ – безоговорочно отдавать себя другим. Коннор настолько щедр, что порой забывает о себе. Помню, когда я приехала, Лука сказал мне, что у его брата комплекс спасателя. Он жаловался, что тот всегда обращается с ним как со сломанной игрушкой. Не думаю, что Коннор пытается кого-то починить. Он просто хочет уберечь его.

Он не смог уберечь Райли.

Возможно, его пугает, что история повторится.

– Твой брат идет на поправку. Ты идешь на поправку. Где бы ни был Райли, он гордится вами. Он очень дорожил теми хорошими моментами, что вы разделили. Я знаю это, – уверяю я его. – Как знаю и то, что он хотел бы, чтобы ты вышел в свет и следовал своим целям. А Лука сосредоточился на музыке или… чем он там занимается со своими дьявольскими инструментами.

Мне удается рассмешить его. Это смех сквозь слезы с привкусом грусти, но все же смех.

– Будь здесь Райли, он бы уже сложил в коробки все, что есть в моей комнате, и выставил меня за дверь.

– Тебе стоит согласиться на стажировку, – мягко настаиваю я. Мы оба знаем, что этого хотел бы Райли. И что он этого заслуживает.

– Я не могу оставить свою семью. И брата.

– Ты уже от многого отказался ради брата, Коннор. И я уверена, что он никогда не просил тебя об этом. – В этом вся суть. Родители и магазин – лишь отговорка. Именно Лука, сам того не зная, держит его привязанным к этому месту. – Перестань себя мучить. Это не твоя ответственность.

Наступает тишина.

– Я написал список вместе с Райли.

– Я знаю. – То, что я услышала сегодня, окончательно подтвердило мои подозрения.

– Когда ты приехала сюда и выглядела такой… потерянной, я подумал, что составление списка и воплощение его вместе со мной пойдет тебе на пользу. Но у меня был и эгоистичный мотив. Я хотел закончить свой список. Ради него. Остался всего один пункт.

– И что там написано?

– В моем списке?

Я киваю.

Помедлив мгновение, Коннор откидывается назад, глядя в небо. Я ложусь рядом. Пейзаж окрасился в оранжевые тона, и начинает холодать. Я бы ни за что на свете не покинула это место.

– Пункт первый: поиграть в пейнтбол, – перечисляет он по памяти.

Невольно расплываюсь в улыбке:

– Сделано.

– Пункт второй: сменить имидж. Желательно покрасить волосы в какой-нибудь экстравагантный цвет.

– Например, в розовый?

– Например, – соглашается он. – Пункт третий: скатиться с горки в моем любимом аквапарке. Пункт четвертый: прыгнуть в воду с высоты.

Я переворачиваюсь и упираюсь подбородком ему в грудь:

– Какие остались?

– Пункт пятый: сделать татуировку. Это единственное, что я еще не выполнил.

– Это будет просто. Парень Лии – один из лучших татуировщиков, которых я знаю. Он живет в Портленде, сможешь сделать ее, когда поедем в гости. Что еще?

Коннор колеблется. И тут я осознаю, что сказала «поедем» вместо «поедешь». В последнее время мой мозг автоматически предполагает, что я останусь здесь навсегда. Мне бы этого хотелось. Возможно, я передумала насчет отъезда. Мы с Коннором не говорили о том, что будет с нашими отношениями, если я решу вернуться в Майами, и мне невыносима мысль о том, что у нас может быть срок годности. К тому же та жизнь, что была у меня там, теперь кажется мне очень далекой. Я уже целую вечность не получала новостей от Майка или папы.

Как бы то ни было, мне не хочется об этом думать.

До свадьбы осталась неделя.

Я приму решение после.

– Пункт шестой, – продолжает Коннор, – отправиться на рыбалку с Райли и братом. Это я выполнил две недели назад. Пришлось вычеркнуть его имя. – Он сглатывает слюну. – И пункт седьмой…

– Какой?

Его глаза встречаются с моими.

– Найти Мэйв.

Интересно, в чем секретная формула соединения двух душ. Это что-то чисто химическое или скорее эмоциональное, рождаемся ли мы с этой связью, заложенной внутри нас, или она развивается со временем – и как получается, что, даже когда мы принимаем решения инстинктивно, они всегда ведут нас к тому, чему суждено быть? Что-то побудило девятнадцатилетнего Коннора добавить этот последний пункт в свой список, хотя он и не знал, что годы спустя мы исполним его вместе. Возможно, это и есть любовь. Когда она приходит, ты знаешь об этом, даже если не вполне это осознаешь.

– Ты нашел меня, – отвечаю я.

– Скорее это ты нашла меня.

Я улыбаюсь:

– Знаешь, что мне больше всего нравится в этом месте?

– Ты имеешь в виду озеро, поселок или Финляндию в целом? – Коннор мягко убирает волосы с моей спины.

– Все три оказались не такими, какими я их представляла поначалу. Когда я приехала, Саркола показалась мне заброшенным поселком. Я всегда думала, что Финляндия – одинокая, холодная и темная страна. А влажность у озера в первые дни сводила меня с ума. Однако со временем открываешь, как много они могут тебе предложить. Зимой дни короткие, но иногда небо освещается северным сиянием. А летом озеро оттаивает и в воде отражается солнце. Слышно, как в лесу возятся звери. Во всем этом есть что-то прекрасное и уютное.

– Это особенное место, – соглашается он. – Наверное, если смотреть под правильным углом, в нем есть что-то волшебное.

– Иногда мне хочется кричать на весь мир, что здесь скрыто куда больше, чем все представляют. Потом я передумываю. Если больше людей откроют для себя это место, оно перестанет быть только моим.

– Оно все равно останется только твоим. Места хранят воспоминания. Это и делает их особенными. Поэтому каждый человек воспринимает их по-своему. – Он опускает взгляд на меня и заправляет прядь волос мне за ухо. – В природном парке «Нууксио» есть камень, скрытый под водой, который для других – просто один из камней, но для меня он отмечает то самое место, где я впервые поцеловал тебя. Есть одна современная примерочная в лучшем обувном магазине города, где я попросил тебя встречаться со мной. А возле моего дома всегда стоит старый пикап, который другим может показаться развалюхой, но для меня он навсегда останется машиной, на которой я учился водить, где провел столько хороших моментов с Райли и своей семьей, где столько раз целовал тебя. Так происходит со всеми уголками мира.

– Они как шкатулка с воспоминаниями.

– Которая принадлежит только нам.

Пока солнце садится и его грудь мягко поднимается подо мной, я думаю, что это красивый способ измерять жизнь. Кто-то запоминает важные моменты своей истории по датам в календаре. Другие связывают их с песнями. Способ Коннора – через места. Если бы я делала так же, то обнаружила бы, что моя жизнь разделена надвое. Каждая моя половина находится на разных концах света. Первая – в Майами, где я пережила свой первый день в старшей школе и подумала, что впервые влюбилась, где также узнала, что значит чувствовать себя потерянной и чужой. Вторая – в Финляндии, где я заново обрела страсть к фотографии и поняла, что секрет счастья кроется в мелочах. Где луч солнца, пробивающийся через окно в серый день, – достаточный повод для искренней улыбки. Где я узнала, что такое настоящая любовь.

И где, несмотря на снег и холод, на зиму и ее мучительно короткие дни, я нашла что-то, что все больше напоминает дом.

Этой ночью я, как обычно, прокрадываюсь в комнату Коннора, когда все уже легли спать и в доме воцарилась тишина. Сегодня я так измотана, что хочется только побыстрее уснуть. Он, должно быть, думает то же самое, потому что раскрывает свои объятия, приглашая меня лечь рядом, и выключает свет. Он засыпает первым, с чуть приоткрытым ртом, его каштановые волосы падают ему на глаза. Я прижимаюсь к его телу и смотрю на него, думая о Райли, о том, как сильно они, должно быть, страдали после его смерти, о том, как я благодарна ему за доверие, и за то, что он вписал мое имя в свой список. Обо всех местах, которые нам еще предстоит открыть вместе.

Я проваливаюсь в сон.

В пять утра раздается звонок.

Я резко просыпаюсь и хватаю мобильный. Коннор рядом со мной все еще крепко спит. Свет экрана ослепляет меня, когда я включаю его с колотящимся от испуга сердцем. Становится еще хуже, когда я читаю имя на экране.

И внезапно следует входящий вызов.

Только в этот раз не от него.

– Лука, что случилось? – Мне приходится говорить тихо, чтобы не разбудить Коннора. Какого черта он звонит в такое время?

Понимаю, что что-то не так, как только слышу его рыдания.

– Мэйв?

Я настораживаюсь.

– Мне нужно… нужно, чтобы ты приехала за мной, – всхлипывает он. Его дыхание прерывается от плача. – Меня бросили, и я не… не понимаю, как я мог позволить себя обмануть. Думал, они поговорят со мной, объяснят. Но нет… нет…

– Ты пьян. – Я закрываю глаза.

Лука рыдает сильнее.

– Это все моя вина. Я позволил себя обмануть. Я думал, что они… Я такой идиот, Мэйв, не…

Меня потрясает то, каким сломленным он кажется. Ненавижу, что после этих трех последних недель он снова сорвался. Пытаюсь сохранять спокойствие.

– Я разбужу твоего брата.

– Нет! – в отчаянии кричит Лука. – Пожалуйста, ничего ему не говори. Если он увидит меня таким, он меня убьет. Я не вынесу, если снова его разочарую. Мне просто нужно вернуться домой. Ты можешь приехать за мной? Он всегда оставляет ключи от фургона на столе. Пожалуйста, Мэйв. Пожалуйста, – умоляет он. – Я не знаю, где я. Телефон почти разряжен. Пожалуйста. Я не хочу больше никого подводить.

Я оглядываюсь на спящего Коннора. Если я сделаю это, не предупредив его, и он узнает, у меня будут проблемы. Но я нужна Луке. А Коннора еще сильнее подкосит, если он снова увидит брата в таком состоянии. Сегодня днем он казался таким… умиротворенным, когда говорил о его выздоровлении. К тому же, возможно, Лука и правда просто преувеличивает? Может, ничего страшного, просто выпил лишнего. Сегодня тяжелый день для Коннора. День рождения Райли. Возможно, будет лучше, если я сейчас разберусь с его братом, оценю серьезность ситуации и завтра все ему расскажу. Спокойно.

Не знаю, правильное это решение или нет.

К сожалению, времени подумать у меня не осталось.

– Мэйв, – умоляет Лука.

Я пытаюсь подавить все ужасные чувства, разъедающие меня изнутри.

– Скинь мне свое местоположение. И оставайся точно там, где ты сейчас. – Я встаю с кровати и иду за ключами. – Я выезжаю.

На лицевой стороне – фотография близнецов в их четвертый день рождения. Джон подарил каждому по игрушечному световому мечу, и они весь день донимали ими Сиенну и Мэйв.

24

Мэйв

Фары фургона Коннора – единственное, что освещает дорогу, пока я следую указаниям навигатора. Я натягиваю рукава толстовки на руки, прежде чем снова положить их на руль. Так холодно, что меня не перестает бить дрожь. Жаль, что я не знаю, как включить печку. Всякий раз, когда я садилась в этот фургон, рядом был Коннор, и он сам включал обогрев. От этой мысли чувство вины обостряется еще сильнее, если это возможно. Я понятия не имею, чем все обернется. Не знаю, в каком состоянии найду Луку. А что, если ему окажется хуже, чем я предполагаю, и придется вызвать скорую? Как, черт возьми, я объясню Коннору, что тайком приехала за его братом и мы очутились в больнице?

Я пытаюсь отогнать эти навязчивые мысли и сосредоточиться на дороге.

Когда я добираюсь до точки, отмеченной навигатором, я настолько на взводе, что торопливо отстегиваю ремень безопасности, хватаю сумку и практически вылетаю из машины. Это придорожная заправка, затерянная посреди пустоты, примерно в двадцати километрах за Нокией, где единственный фонарь с почти перегоревшей лампочкой еле сдерживает подступающую темноту.

Под ним, на краю тротуара, спрятав лицо в ладонях, сидит парень. Услышав мои шаги, он поднимает голову.

Я резко останавливаюсь. Не знаю, что поражает меня больше: печаль, читающаяся в его глазах, или кровь у него на лице.

– Господи боже, – шепчу я. – Что, черт возьми, с тобой случилось?

Лука снова заходится слезами.

– У меня украли мои песни.

– Что?

– Джаспер, Алек и остальные из группы. Они собираются выпустить альбом со всеми моими песнями без меня. Они украли мою музыку, Мэйв. Я никак не докажу, что она моя. Думал, если поговорю с ними, смогу вразумить их. Они обманом заманили меня сюда и бросили, а я не… не…

– Лука, – с болью бормочу я, не в силах ничего больше сказать.

У него срывается голос.

– Сегодня день рождения Райли, – всхлипывает он. – Некоторые из этих песен о нем. Другие – обо мне или о моей семье. Эта музыка – моя жизнь. А теперь они украли ее.

– Мне так жаль. – Видя его таким разбитым, я сама чуть не плачу. Мне безумно хочется подойти и обнять его. Однако Лука продолжает сидеть, и я чувствую вокруг него какой-то барьер; тот самый, что всегда с ним, через который он никому не позволяет пройти. – Мы решим это вместе. Наверняка можно что-то сделать.

Он качает головой. Присмотревшись, я вижу, что на лице у него нет ран, только следы засохшей крови с порезанных рук. Поначалу я боялась, что это результат драки, что его привезли сюда, чтобы избить. Слава богу, признаков этого не видно. У его ног валяется разбитая бутылка виски. Видимо, он разбил ее об землю и случайно порезался осколками.

– Я отдал Джасперу свою тетрадь, потому что думал, что песни неудачные. Он сам мне это говорил. Они обманули меня. Они искали идеальный предлог, чтобы выкинуть меня из группы и записать все без меня, и я, черт возьми, дал им его. – Он подносит дрожащие руки к лицу, не касаясь его, расстроенный, измученный, переполненный яростью. – Я сам дал им этот чертов предлог. Я потерял свою музыку, и это моя вина.

– Они бы все равно нашли способ сделать это. Не вини себя.

– Нет, они бы не смогли. Будь я внимательнее, я предвидел бы их план. Все это моя вина. Может, и хорошо, что они украли песни. Они дадут им лучшую жизнь, чем мог бы дать я. В конце концов, я чертов неудачник.

– Не говори так, – умоляю я. Не могу видеть, как он жесток к себе.

– Но это правда. Что я делал со своей жизнью последние годы, Мэйв? Чем я занимался, кроме того, что сходил с ума от пьянства и разочаровывал свою семью? Ты сама это сказала. Я паршивый брат. Паршивый сын. Паршивый друг. Я заслуживаю, чтобы со мной случались плохие вещи. Я причинил боль стольким людям, что карма должна вернуть мне это. – Слезы текут так быстро, что, кажется, он захлебывается ими. Он снова всхлипывает. – Я не смог спасти Райли.

Я решаю: если он не собирается разрушать стену, которая держит его в изоляции, это сделаю я. Преодолев расстояние между нами, я опускаюсь рядом с ним на колени и обнимаю его. Лука рыдает у меня на плече. Он не решается обнять меня в ответ. Я сама беру его за запястья и настаиваю, чтобы он обхватил мою талию. Он подчиняется, хотя держит руки на весу. Должно быть, они ужасно болят. У меня самой на глаза наворачиваются слезы. Как он мог держать в себе всю эту боль? Неужели он впервые дает себе волю расплакаться перед кем-то?

– Коннор рассказал мне все, – шепчу я. – Это была не ваша вина. Ни твоя, ни его. Я не знала Райли, но я знаю вас. Знаю, что вы хорошие люди, и я уверена, что вы были замечательными друзьями. – Я отстраняюсь, чтобы взглянуть на него, и сосредотачиваю внимание на его руках. – Дай посмотреть, – прошу я.

Осторожно взяв его запястья, я осматриваю раны. Как я и подозревала, ладони усеяны осколками. Открываю сумку, достаю почти пустую бутылочку воды, которую всегда ношу с собой в академию, и промываю порезы. Лука морщится. Мне не нужно много знать о первой помощи, чтобы понять, что простой обработки ран будет недостаточно.

– Лучше поедем в травмпункт. Порезы кажутся глубокими. Боюсь вытаскивать осколки, вдруг какой-то сломается и застрянет внутри.

– Почему ты приехала?

Его вопрос заставляет меня поднять взгляд.

– Мы друзья.

– Не знаю, заслуживаю ли я этого.

– Ты бы сделал то же самое на моем месте. – Я встаю и протягиваю ему руку. – Давай, поднимайся. Заедем к врачу, перед тем как вернуться домой.

Я беру его за запястье, помогая встать. С болезненной гримасой он поднимается. Кто знает, сколько времени он просидел здесь, в темноте, один, на холоде. Даже думать об этом не хочу.

– Мой брат знает?

– Тебе стоит рассказать ему. – Я не могу избавиться от чувства вины за то, что уехала, не предупредив его.

Лука кивает. Как раз когда я собираюсь вернуться к фургону, его голос снова звучит за моей спиной:

– Раньше, когда ты сказала, что знаешь нас, ты ошиблась в одном. Мы с Коннором разные. Он всегда был хорошим человеком. Я – нет.

Когда наши глаза встречаются, тоска затуманивает его черты. Лука действительно верит в сказанное. Думает, что он – зло для тех, кто его окружает. Что он не заслуживает больше шансов.

– Если я что и поняла с тех пор, как здесь, так это то, что направление нашей жизни зависит только от нас самих. Ты не можешь контролировать происходящее, но можешь контролировать свою реакцию на это и то, каким человеком становишься. Если тебе что-то в себе не нравится, чего ты ждешь, чтобы это изменить?

– Я уже пытался, – отвечает он дрогнувшим голосом. – Я уже пытался измениться.

– Но ты никогда не пробовал просить помощи. Эта привычка – замалчивать все – разрушает тебя изнутри. Вокруг так много людей, которые хотят тебе помочь, – уверяю я его. – Ты можешь жить той жизнью, какой хочешь. Мы все более чем готовы дать тебе шанс. Теперь нужно только, чтобы ты сам дал его себе.

Когда мы возвращаемся в поселок, уже почти шесть утра и солнце показывается из-за горизонта. Лука всю дорогу смотрел в окно. За рулем я. Мы съездили в ближайший травмпункт, где ему вытащили осколки и перебинтовали руки. Я сворачиваю на грунтовую дорогу, ведущую к дому, и паркую фургон сбоку, точно там, где он стоял несколько часов назад.

Глушу мотор.

– Спасибо. – Его голос нарушает тишину. – Не каждый сделал бы то, что ты сделала сегодня ночью. Ты хороший друг.

– Ты бы тоже не колебался, прежде чем приехать.

– Нет, не колебался бы.

– В таком случае мы квиты.

Я вылезаю из машины. Он тоже. Входим через заднюю дверь, потому что еще рано и мы не хотим будить его семью. Нервы скручивают желудок уже несколько часов, вызывая тошноту. Не могу дождаться, когда вернусь к Коннору и лягу рядом. Может быть, тогда я перестану чувствовать себя такой виноватой. Мне нужно поговорить с ним об этом, но позже, когда мы с Лукой оба выспимся. Сейчас я так устала, что даже думать не могу. Тихо попрощавшись с Лукой, я вижу, как он направляется к лестнице, а сама иду по коридору обратно в комнату Коннора.

Проходя мимо кухни, я понимаю, почему у меня было плохое предчувствие.

– Доброе утро.

Я резко останавливаюсь.

Коннор.

Черт.

– Я могу объяснить. – Слова вылетают из моего рта невпопад. Я разворачиваюсь на пятках. Желудок сжимается, когда я вижу его: он прислонился к столешнице, скрестив руки, и наблюдает за мной. Хотя на нем все еще пижама, похоже, что он вообще не сомкнул глаз. Интересно, как долго он не спит, может быть, я случайно разбудила его, когда уходила, и он ждал меня с тех пор.

Страх заползает в мои внутренности.

Черт.

– Я хотела предупредить тебя, – добавляю я, – но не…

– Я просыпаюсь посреди ночи и обнаруживаю, что моя девушка не только исчезла из постели, но еще и украла ключи и сбежала с моим братом. Скажи, что у этого есть объяснение, Мэйв.

Именно страх, та уязвимость, которую я замечаю в его глазах, настораживает меня.

– Все не так, как ты думаешь.

– Разве?

– Лука позвонил мне на рассвете. Ему нужно было, чтобы я его забрала. Я не сбегала с ним. – Не могу поверить, что ему могло прийти в голову что-то подобное.

– Это все моя вина. Я попросил ее не будить тебя, – вмешивается голос позади меня. Лука тоже входит на кухню и со вздохом прислоняется к двери.

Внимание Коннора мгновенно переключается с меня на него.

– Что, черт возьми, с тобой случилось? – требует объяснений он, увидев его перебинтованные руки. Какая-то мысль, должно быть, внезапно приходит ему в голову, потому что он снова тревожно переводит взгляд с брата на меня. – Только не говори, что ты опять ввязался в драку?

– Я разбил бутылку о землю и порезался осколками. Мэйв приехала намного позже, – поясняет Лука, видя, как брат изучает меня, словно опасаясь, что со мной что-то случилось. Его слова, кажется, успокаивают Коннора.

– Что произошло? – снова спрашивает он, вновь сосредотачиваясь на Луке.

– Некоторое время назад я показал свои песни Джасперу и остальным музыкантам, и они украли их. Группа собирается включить их в свой первый альбом без указания моего авторства.

– Они не могут этого сделать. – Коннор тут же качает головой.

– Нет, но я никак не докажу, что песни мои. Они нашли звукозаписывающую компанию, которая помогла им выпустить первый сингл на радио. Его написал я. Он был о Райли. Никто посторонний не догадался бы об этом. Ты поймешь, когда услышишь.

– Мы найдем решение.

– Мы ничего не можем сделать, Коннор.

Тот уже начал было возиться на кухне, но остановился, увидев выражение лица Луки.

– Ты уже пытался, – догадывается он. Разочарование проступает в его чертах.

– Я пошел в паб поговорить с Джаспером. Они обманом заставили меня сесть в машину и бросили на заправке в двадцати километрах от Нокии. Кинули мне бутылку виски, чтобы окончательно унизить. Я выпил половину. Потом разбил ее об землю. И позвонил Мэйв. Мне не на чем было вернуться домой.

– И ты позвонил ей.

– Да, я позвонил ей.

– Почему?

– В смысле почему?

– Почему, несмотря на все, что я для тебя сделал, когда у тебя проблемы, ты не обращаешься ко мне? – упрекает его Коннор.

Это застает нас обоих врасплох. Самообладание Луки дает трещину.

– Я не…

– Почему я узнаю от Маркуса, что ты ранен в баре после драки с каким-то придурком? Почему ты предпочитаешь отправить мою девушку одну на дорогу, ночью, в стране, которую она едва знает, вместо того чтобы попросить ее разбудить меня? – продолжает Коннор. – Что я сделал, чтобы заслужить такое недоверие?

– Я доверяю тебе, – бормочет Лука, сглатывая слюну. Похоже, он не знает, что еще сказать.

– Ты обращаешься ко мне только по пустякам. Когда тебе нужно разобраться с девушкой, с которой ты обошелся как с дерьмом, тогда ты зовешь меня, чтобы я разгребал все за тебя. Но ты никогда не говоришь со мной о важном. Никогда не открываешься. И сегодняшнее… я не понимаю, как…

– Я не хотел тебя впутывать.

– Я уже впутан, Лука, черт возьми. Ты мой брат.

– Но я не хотел продолжать грузить тебя своими проблемами. Я просто… не хотел…

– Не хотел что? – давит Коннор.

– Не хотел тебя разочаровывать.

Воцаряется тишина.

Выражение лица Коннора меняется.

– Ты не разочаровывал меня, – медленно произносит он.

– Не ври. Ты знаешь, что разочаровывал. Сотни раз. Когда я оказался там, посреди пустоты, я чувствовал себя таким жалким, что не… не хотел, чтобы ты видел меня таким. Хотел, чтобы ты продолжал гордиться мной, ведь я пытался измениться. Я позвонил Мэйв, потому что она единственная, кто пришел мне в голову. Это была плохая идея. Последнее, чего я хотел, – это создать проблемы между вами. – Его голубые глаза ищут мои. – Мне правда жаль.

Я качаю головой, скрестив руки. Их разговор так меня тронул, что к горлу подкатывает ком.

– Я знаю. Все в порядке, – отвечаю я, и Коннор снова переводит взгляд на меня.

– Я не догадывался, что ты так себя чувствуешь, – говорит он Луке. – Не знал, что мое мнение настолько… важно для тебя.

– Оно важно, – подтверждает тот. – Конечно важно.

– В таком случае, я горжусь тем, как далеко ты продвинулся. Даже если иногда ты движешься медленнее, это не значит, что ты стоишь на месте. Ты стал лучше.

У Луки снова влажнеют глаза.

– Но этого недостаточно.

– Будет достаточно, – уверяет его Коннор.

– Не без помощи, – возражает Лука. – Я хотел бы поговорить с папой и мамой.

Я чувствую, как снова могу дышать. Коннор же, напротив, напрягается всем телом.

– Ты уверен в этом?

– Сегодняшний срыв – ничто по сравнению с тем, что бывало. Возможно, поэтому я смог понять, что мне это не… нравится. Это неправильно. Я не хочу быть неспособным смотреть в глаза знакомым только потому, что стыжусь того, сколько раз им приходилось помогать мне, когда я не мог справиться сам. Я не хочу больше чувствовать, что я это не я. Не хочу тратить свою жизнь на вещи, которые делают меня счастливым всего на несколько часов. Я хочу… измениться. По-настоящему измениться. И это будет чертовски сложно, но с чего-то надо начинать, – заявляет Лука. – Я хочу, чтобы папа и мама были в курсе ситуации. Их поддержка облегчит этот процесс. И так будет намного справедливее по отношению к тебе.

– Я здесь не главное, – возражает его брат.

– Главное. Ты тоже многим рисковал. Я заставлял тебя хранить секреты от нашей семьи и нести на себе весь груз проблемы, которая не была твоей, и это несправедливо. Теперь этому придет конец. Ради меня, но и ради тебя тоже. Так будет лучше для нас обоих.

– Мы поговорим с ними вместе, – предлагает Коннор.

Я чувствую, как он подавлен, как тяжело ему осознать, что теперь придется делегировать ответственность.

Лука качает головой:

– Это мое дело.

– Вдвоем будет проще.

Я незаметно вытираю щеки рукавом свитера. Это привлекает внимание Луки, который расплывается в грустной полуулыбке. Выражение его лица кажется мне теплым и родным. Как у хорошего друга, как у брата. Он засовывает руки в карманы и без лишних слов решает закрыть тему.

– Мне надо подняться и принять душ. От меня несет алкоголем и чем там еще пахнет машина Джаспера. – Он с отвращением морщится. – Это просто омерзительно.

Хотя я понимаю, что он просто пытается разрядить обстановку, мне удается тихо рассмеяться. Он бросает на нас последний взгляд, прежде чем выйти из кухни. Мы с Коннором остаемся одни. Тишина затягивается на несколько мучительных мгновений.

– Я собиралась попросить его рассказать тебе, – уверяю я, все еще не глядя на него.

– Знаю, – вздыхает он.

– Я думала, если заберу его и мы все объясним тебе, когда вернемся домой, это смягчит удар. Последнее, чего я хотела, – это причинить тебе боль.

– Знаю, – повторяет он. – Все в порядке.

Наконец я решаюсь повернуться к нему и вижу сожаление в его глазах.

– Мне следовало тебя предупредить, – признаю я. – Но когда я вернулась, у меня возникло ощущение, что ты думал о чем-то совершенно другом. Мне это не нравится. Мы с Лукой просто друзья. И я ценю его как друга. Ничего больше. Ты тот, с кем я хочу быть.

Я решаю проявить твердость в этом вопросе. Какую бы неуверенность или ревность к брату он ни испытывал, этому не место в наших отношениях. Для этого нет причин.

– Мне нужно, чтобы ты доверял мне в этом, – настаиваю я.

– Я доверяю тебе. Во всем. Мэйв, нет… – Как раз когда он делает шаг ко мне, мы слышим тихий стук в дверь.

– Мэйв? – У Джона в руке телефон. – Можешь подойти на минутку?

– Конечно. – Я напряженно откашливаюсь. – Иду.

Коннор провожает меня взглядом, пока я выхожу из кухни вслед за Джоном. Я все еще так взволнована случившимся с его братом и нашей почти-ссорой, что не замечаю виноватого выражения лица Джона, пока не становится слишком поздно. Мы вместе выходим на заднее крыльцо, чтобы поговорить наедине.

– Я пытался объяснить ему, что с тобой все в порядке, чтобы он успокоился, но он настоял, чтобы я передал тебе телефон. – Его губы беззвучно извиняются, пока он протягивает мне мобильный.

Я знаю, кто это, еще до того, как слышу голос.

– Мэйв?

Я крепко сжимаю телефон.

– Привет, папа.

Все, что я оставила позади в Майами, внезапно настигает меня. Я была так сосредоточена на Луке и Конноре, что совершенно забыла: проснувшись, я увидела три пропущенных вызова от отца. Больше звонков не было, но я знаю его: если он не смог связаться со мной напрямую, он пошел искать другие способы.

Вот тут-то и пригодился Джон.

– Ты не отвечаешь на телефон, – упрекает отец меня.

– Здесь другой часовой пояс. – Я не осознаю, что говорю, пока не заканчиваю фразу. – Я имела в виду…

– Не нужно придумывать оправдания. Я уже знаю. Даже до того, как позвонить Джону, я знал, где ты. Не понимаю, как я мог поверить в твою ложь. – Он фыркает. – Я должен был догадаться.

– Папа…

– Какого черта ты там делаешь?

– Мне нужно было сбежать.

– От чего?

«От тебя, от Майка, от моей жизни».

– От всего.

– И что тебе дал этот побег, кроме возможности пользоваться благосклонностью чужой семьи?

Его резкие слова словно окатывают холодной водой. Передо мной Джон с грустью смотрит на меня. Должно быть, он слышит моего отца.

На всякий случай я убавляю громкость.

– Я счастлива здесь, – защищаюсь я, будто этого достаточно, будто его когда-то волновало мое счастье.

– Да, конечно, ты счастлива там. Используешь других. Ничего не делаешь. Родители Майка звонили мне десятки раз. Они до сих пор не понимают…

– Мы с Майком больше не вместе.

– Почему? У тебя была устроена вся жизнь, и вдруг ты пошла на попятную – и ради чего? Чтобы посмотреть мир? Ради бога, Мэйв, спустись на землю. Эта фантазия продлится какое-то время, но что будет потом? Ты не можешь оставаться там вечно. Без работы, без друзей, без семьи, которая тебя поддержит. – Он делает паузу. Каждое его слово разбивает мне сердце. – Я хочу, чтобы ты вернулась домой.

И я собираю все силы и говорю:

– Нет.

– Я куплю тебе билет.

– Нет, – повторяю я.

– Ты вернешься сюда и найдешь работу. Ты моя дочь. Я не позволю тебе тратить свою жизнь впустую, прозябая в какой-то деревушке без карьерных перспектив.

– Эта деревушка долгое время была домом твоей жены.

– Это уже не имеет значения.

– Нет, конечно, не имеет. Тебя уже ничего не волнует, что связано с мамой, верно? Ты перестал думать о ней в тот момент, когда она умерла. Поэтому ты сделал все возможное, чтобы стереть ее из своей жизни. И из моей тоже. Поэтому ты так отчаянно хочешь, чтобы я вернулась домой, и поэтому никогда не позволял мне развивать мою страсть к фотографии, – взрываюсь я, больше не в силах молчать. – Все это слишком сильно напоминает тебе о ней. И поскольку у тебя не хватает смелости встретиться с этими воспоминаниями лицом к лицу, ты пытаешься отнять их у меня.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. – По его голосу слышно, что он задет. Но это меня не останавливает.

– Где мамины альбомы?

– Мэйв…

– Ханна сказала мне, что вы забрали их все при переезде. Где все ее вещи? Где ее одежда, туфли, дневники и остальные личные вещи? Где доказательства того, что моя мать существовала, была жива и провела с нами годы? Где, черт возьми, все это, папа? Где все, что от нее осталось?

– Я избавился от всего.

У меня сбивается пульс.

– Я не верю.

– Это правда. Я сделал это.

– Почему?

– Потому что ее больше нет.

Слезы мешают мне ясно видеть.

– И твой способ пережить это – стереть ее из наших жизней.

– Я не буду вести этот разговор по телефону. Да и вообще никак не буду. Это глупость. Я твой отец. Если я говорю тебе вернуться домой, ты подчиняешься, – заявляет он с такой непреклонностью, что мне трудно за ним поспевать. Я изо всех сил пытаюсь сдержать слезы и оставаться твердой. – Не заставляй меня блокировать твои карты. Ты знаешь, что я сделаю это, если потребуется.

– Мне все равно. У меня есть работа. – Я испытываю такую ярость, что готова кричать от бессилия. – У меня есть зарплата, – выплевываю я.

– И ее достаточно, чтобы содержать себя самой, не завися ни от кого?

– Да. – Но, произнося это, я ясно понимаю: он знает так же хорошо, как и я, что это неправда.

Нас поглощает тишина.

Это проигранная битва.

Мой отец вздыхает.

И я сдаюсь перед тем, что рано или поздно должно было случиться.

– Я куплю тебе билеты.

– Папа, – говорю я, не в силах сдержаться.

– Что?

Я крепко зажмуриваюсь.

– В субботу свадьба Сиенны. Я обещала сделать для них фотосессию. Я не могу их подвести. Если ты не против, я бы предпочла… – мой голос дрожит, – чтобы ты купил билеты на потом.

Я едва слышу себя за стуком собственного сердца. Вот и все. Конец. Нет смысла оттягивать неизбежное. Отец прав: здесь мне нечего делать. Эти последние месяцы выдались чудесными, да, но они были лишь фантазией. Теперь пора вернуться в реальный мир, а в том мире моя жизнь не здесь, а в Майами.

Именно там должны быть мои мечты и стремления. Там, где я оставила свою настоящую жизнь. Что, в конце концов, держит меня в Финляндии? Коннор? Я не могу отказаться от всего, чем когда-то была, ради него. Неважно, что здесь я счастлива. Я не владею языком. У меня нет хороших карьерных перспектив. У меня даже нет дома. Это не моя семья. Если я буду тянуть с отъездом, то, когда это произойдет, будет только больнее.

Сейчас уже очень больно.

Не знаю, как я скажу об этом семье Коннора.

Я не смогу смотреть на их лица.

– Даю тебе неделю. – Папа отключается.

Я отвожу телефон от уха дрожащими руками. Во время разговора я каким-то образом повернулась к Джону спиной. Он кладет свою большую ладонь мне на плечо.

– Ты знаешь, что тебе здесь всегда рады. – Когда я поворачиваюсь к нему, его глаза смотрят на меня с глубокой печалью. – Это и твой дом тоже.

Я собираю все силы, чтобы не сломаться.

– Спасибо за все, Джон.

Потом я возвращаюсь внутрь, чтобы найти Коннора. Я обнаруживаю его на кухне, в той же самой позе, что и раньше. Он выпрямляется, увидев меня, но я не даю ему заговорить, быстро пересекаю комнату и прячусь в его объятиях.

Хотя поначалу он кажется удивленным, вскоре он крепко прижимает меня к себе, делая глубокий вдох.

– Мне так жаль, – говорит он, имея в виду недавний инцидент, который теперь кажется таким далеким.

– Я знаю. – Скоро наступит момент, когда я обниму его в последний раз. У нас будет последний поцелуй. Прощание. – Мне тоже жаль, – шепчу я.

Как бы я ни пыталась не думать об этом, пришло время признать, что у нас есть срок годности.

На лицевой стороне снимка – зеркальный зал.

Автор фотографии делает несколько снимков, точнее сказать, много – этот оказался самым сложным, – пока не остается довольна, а затем возвращается домой. Это был ее последний пункт назначения.

25

Мэйв

– Значит, ты уезжаешь?

Темные глаза Лии с тревогой смотрят на меня с экрана. Она единственная, с кем я смогла поговорить об этом с тех пор, как позвонил отец. Это значит, что я уже двадцать четыре часа молча терзаю себя, что до свадьбы остался всего день и что максимум через три дня я буду сидеть в самолете на пути в Майами. Я все еще не знаю точную дату вылета. Отец пока не прислал билеты. На самом деле я не получала от него никаких вестей после того телефонного разговора. Какая-то часть меня – самая наивная и оптимистичная – мечтает о том, что, возможно, он передумал. Или, может быть, просто забыл.

Это всего лишь глупые надежды.

Для него решение уже принято.

Я возвращаюсь домой.

– Я должна это сделать, – отвечаю я. – И это не… не то чтобы застало меня врасплох. Я знала, что рано или поздно мне придется вернуться, что жизнь здесь не навсегда. Проблема в том, что теперь, когда момент настал, я не…

«Не могу даже думать об этом».

«Не хочу прощаться со всем хорошим, что я нашла в Финляндии».

«Не хочу оставлять Коннора».

– Возможно, ты думаешь, что решение не в твоих руках, Мэйв, но ты ошибаешься, – утверждает Лия. – Только ты можешь решить, что для тебя лучше.

Я знаю. Черт, конечно, я знаю. Разве не это я говорила Луке той ночью? Что с тех пор, как я живу здесь, я поняла: направление нашей жизни зависит только от нас самих. Я изменила свой путь, когда переехала в Финляндию. Но осознание того, что это решение зависит в основном от меня, делает все еще сложнее. Если я останусь, и без того натянутые отношения с отцом сойдут на нет. Он не поддержит меня. Это факт. А что, если папа прав и жить здесь – ошибка? Что, если я заблуждаюсь, думая, что нашла свое место, и через несколько месяцев снова почувствую, что не вписываюсь? Тогда я не смогу вернуться в Майами. Что бы я ни решила, в будущем мне придется иметь дело с последствиями, и это приводит меня в ужас.

Всю жизнь я позволяла другим принимать решения за меня.

Теперь я понимаю почему.

Страх ошибиться парализует.

– Я не знаю, что для меня лучше, – признаюсь я Лии. Сердце говорит одно, а разум – совершенно другое.

Лия вздыхает:

– Я понимаю тебя, правда. Легко рассуждать со стороны, но твоя ситуация очень сложная. В конце концов, это твой отец. Логично, что тебе хочется его одобрения. Я бы, несомненно, хотела одобрения своих родителей. Но ты кажешься такой… другой с тех пор, как ты там. Не хотелось бы, чтобы ты вернулась и потеряла это.

– О чем ты?

– У тебя глаза светятся. Ты намного чаще улыбаешься. Ты знаешь, мне всегда нравилась эта твоя слегка угрюмая сторона, – говорит она с легкой насмешкой, – но мне больше нравится эта Мэйв. Та, что осмеливается пробовать новое, избавляется от страхов и живет, ни о чем не думая. Твой отъезд отсюда выявил лучшую версию тебя. Тебе идет свобода.

«И ты вот-вот ее потеряешь».

Возможно, Лия права. Наверное, здесь я счастливее. Однако и отец не ошибался: я живу в фантазии. Уже два месяца я занимаю дом Ханны и Джона, и, хотя они еще ни разу не намекнули, что мне пора уезжать, когда-нибудь мне придется это сделать. Они не обязаны заботиться обо мне. Они не моя семья. А вот отец – да, и он в Майами, в восьми тысячах километров отсюда, просит меня вернуться домой. Сказать ему «нет» означало бы отказаться от всего этого, признать, что отныне я буду полагаться только на себя.

Мне страшно.

Наверное, в глубине души я все еще надеюсь спасти наши отношения с отцом. Может быть, мой отъезд так далеко помог ему понять: у нас никого нет, кроме друг друга. Возможно, я смогу убедить его, что не стоит стирать маму из нашей жизни. Может быть, если постараться и подождать, я снова почувствую, что мы семья.

– Моя жизнь здесь во многом другая, но я научусь жить по похожему распорядку в Майами. Это будет несложно. Я уверена. – Я лгу, и от этого у меня саднит горло.

Лия, кажется, замечает это, потому что выражение ее лица становится еще печальнее, если это вообще возможно.

– Что думает об этом Нора?

– Она не знает. Я никому не сказала. – Я поджимаю губы. – Даже Коннору.

– Мэйв… – Лия хмурится.

– Я знаю.

– Ты должна поговорить с ним.

– Я разобью ему сердце.

– Если не скажешь, тоже разобьешь.

– Я еще не приняла решение. Какой смысл тревожить их сейчас? Тем более из других источников они об этом не узнают. Единственный, кто в курсе, – это Джон, и я верю, что он сохранит мой секрет. Со всеми остальными я поговорю после свадьбы.

– Ты уверена? – Лия не выглядит убежденной.

Я чувствую, как глаза щиплет от слез.

– Я должна быть уверена.

Что мне еще остается? Объявить новость сейчас, сказать им, что я думаю уехать, и испортить дни перед одним из самых счастливых моментов их жизни? Это было бы жестоко. Я не могу быть такой эгоисткой.

К тому же у меня разрывается сердце от одной мысли о том, какие у них будут лица, как отреагирует Коннор, когда узнает.

Я не хочу сталкиваться с этим моментом. Хочу оттянуть его как можно дальше.

– Как жаль, что я не могу пройти сквозь экран и обнять тебя, – шепчет Лия.

Я вытираю глаза рукавом, пытаясь улыбнуться, но внутри меня все переворачивается.

– Если все пойдет по плану, скоро обнимешь. Я приеду навестить тебя.

Надеюсь, это меня утешит. К сожалению, эта мысль совсем не облегчает ту боль, которую я уже несколько часов чувствую в груди. Совсем нет.

Коннор

Если бы мы жили в кино, день свадьбы Сиенны начался бы так: колокола громко звонят на самой высокой башне замка, солнце сияет в безоблачном голубом небе, а жители деревни радостно снуют туда-сюда, танцуют, пожимают друг другу руки и празднуют помолвку принцессы. Наш дом совсем не из кино. И все же сегодня в воздухе витает что-то особенное. Среди хаоса, криков Нико и громкого смеха папы чувствуется аура счастья, которая распространяется по всему дому.

– Ты умеешь завязывать галстук? – спрашиваю я у папы, который проходит по коридору, пока я заканчиваю застегивать рубашку. Он вылил на себя столько одеколона, что запах чувствуется из моей комнаты.

– Я похож на человека, который часто носит галстуки?

– Ты ужасный отец.

– Я воспитываю своих детей в духе свободы и отказа от формальных оков, – торжественно произносит он. Мы оба улыбаемся. – Поднимись и попроси Мэйв. Она единственная, кому удалось надеть бабочку на Нико так, чтобы он не пытался сорвать ее через пять секунд.

Мне не нужно повторять дважды. Любой повод хорош, чтобы увидеть мою девушку, особенно после того, как сегодня она впервые за несколько недель спала одна в своей комнате. Моя семья собиралась рано вставать, чтобы готовиться к свадьбе, и Мэйв не успела бы выскользнуть из моей комнаты незамеченной. Жертвы, на которые приходится идти ради общего блага. И чтобы избежать скандалов.

Я поднимаюсь по лестнице с расстегнутым пиджаком и галстуком, свисающим с шеи. Дверь в мамину мастерскую приоткрыта.

Когда я слегка толкаю ее, чтобы войти, вижу, что мама занята последними штрихами свадебного платья Сиенны. Платье невесты прекрасно; кружевной верх переходит в белую летящую юбку, которая будет стелиться по всей церкви. Оно должно весить целую тонну. Теперь я понимаю, почему сестра сказала, что возьмет другой наряд, чтобы переодеться после церемонии.

Мама же, напротив, сделала ставку на одно из своих безумных творений. На ней синий брючный костюм с цветастой рубашкой, который даст понять всем, что она мать невесты и, следовательно, тоже заслуживает быть в центре внимания.

А на стуле рядом с ними сидит Мэйв, просматривая снимки на экране своей камеры.

Это здорово – когда твоя девушка хорошо ладит с твоей семьей. Мои родители и братья очень важны для меня, и я всегда четко понимал, что, когда приведу девушку домой, их одобрение будет иметь решающее значение. Мэйв немного изменила весь этот процесс. Не то чтобы я ее «привел» домой, она просто появилась, как ураган, перевернув всю мою жизнь с ног на голову, и после этого я уже не мог смотреть ни на кого другого. Догадываюсь, что эта ее особенность удивительно вписываться в мое окружение влияет на то, насколько сильно она мне нравится. Обожаю видеть, как она болтает и смеется с моими родителями, сплетничает с Сиенной, проводит время с Нико. Заботится о Луке как о родном брате. Все вокруг меня очарованы ею, и от этого я люблю ее еще сильнее.

Я уже знал, что сегодня она будет выглядеть потрясающе, но видеть ее вживую еще лучше. На ней платье без рукавов, облегающее грудь, подчеркивающее талию и спадающее волнами до самых ступней. Она собрала волосы в высокий пучок, открывающий ее длинную шею и золотые серьги. Макияж ярче обычного. Губы накрашены красным. И ей это идет. Очень идет.

Я откашливаюсь.

– Вы прекрасны. Все трое. – Но я не отвожу глаз от Мэйв.

Заметив это, она улыбается. Позволяет себе окинуть меня взглядом. В такие моменты я благодарен маме, что она не позволила мне надеть мой старый смокинг. Рукава и брюки были коротковаты. А этот сидит как влитой. Взгляд Мэйв снова встречается с моим, и я знаю, что она тоже это заметила.

Мама застегивает молнию на платье Сиенны и переводит внимание на нас. Я спешу отвести глаза, пока она не уловила наш короткий обмен взглядами.

– Мне нужна помощь с галстуком, – объявляю я.

Справа доносится смешок.

– Иди сюда, помогу, – говорит Мэйв.

Мама выпрямляется со вздохом.

– Оставь, милая. Я сама. Вы с Сиенной можете начинать съемку. Обязательно поймай выражение лица Джона, когда он увидит свою дочь, спускающуюся по лестнице. Уверена, он расплачется.

– Никаких слез на моей свадьбе, – твердо заявляет Сиенна. Собственный образ в свадебном платье в зеркале так ее трогает, что ей приходится обмахивать лицо, чтобы не стать первой, кто нарушит это правило.

Тихонько рассмеявшись, Мэйв подходит к ней с камерой на шее и помогает спуститься с подиума, который мама всегда использует для снятия мерок. Я ищу взгляд Сиенны, когда она проходит мимо меня.

– Ты выглядишь потрясающе, – говорю я.

На ее лице мелькает неуверенность.

– Правда?

– Альберту повезло.

И с этими словами все ее сомнения исчезают. Она одаривает меня широкой улыбкой. Мэйв незаметно касается моей руки, прежде чем увести сестру на фотосессию.

– Кажется, она нервничает, – говорю маме, когда они уходят.

– Она нервничает. – Мама закатывает брюки, наклоняется к нижнему ящику комода у стены и роется в куче тканей, пока не находит продолговатую коробку. – День особенный, но и очень напряженный. Много гостей, о которых нужно позаботиться, много формальностей во время церемонии и много мелочей, которые нужно уладить в последний момент. Она успокоится, как только увидит Альберта, ждущего ее у алтаря, вот увидишь.

Мне кажется прекрасным то, что присутствие Альберта придаст ей уверенности. Наверное, Сиенну успокаивает мысль: что бы ни случилось сегодня, они встретят это вместе. Мама открывает коробку на столе и поворачивается ко мне с новым галстуком.

– У меня уже есть. – Я тяну за концы своего, демонстрируя ей.

– Сними его. Этот мне нравится больше.

Неважно, насколько я взрослый, есть вещи, в которых я никогда не буду спорить с мамой. Я снимаю галстук, и она подходит, чтобы повязать мне новый. Снизу доносится смех. Я машинально бросаю взгляд на дверь.

– Она красивая, правда? – говорит мама.

– Сиенна?

– И Мэйв тоже, – уточняет она с легкой улыбкой.

Я рассеянно хмыкаю в ответ. Хохот Нико подсказывает, что отец почти наверняка уже рыдает в три ручья.

– Ей наверняка приятно носить одно из платьев, которое ты создала, думая об Амелии. – Теперь наши взгляды встречаются. – Мы ходили в магазин Рэйки, ты знаешь?

Мама раздраженно фыркает.

– Я так и думала, что невозможно, чтобы Мэйв привезла из Майами именно те туфли, которые нам нужны. Почему вы мне не сказали? Я бы пошла с ней. Мне бы очень хотелось подарить их ей.

– Рэйка рассказала мне, что зарезервировала для тебя место на своей витрине, – продолжаю я, игнорируя то, что она только что сказала. Мамины руки слегка дрожат.

– Ты же знаешь Рэйку. Она живет в своих фантазиях. – Мама продолжает завязывать галстук как ни в чем не бывало.

– Разве это не хорошая идея?

– Я не могу создать коллекцию за один день. Мне нужно время, а его у меня сейчас нет…

– Насколько я знаю, она не просит тебя придумывать что-то новое. Она хочет, чтобы ты показала эскизы, которые сделала для свадьбы Сиенны. Считает, что вы можете создать хорошую праздничную коллекцию, используя все идеи, от которых ты отказалась. Тебе стоит рискнуть. Мы с Лукой уже достаточно взрослые, чтобы помогать папе с магазином, так что можешь не беспокоиться. А Нико проводит большую часть времени с Мэйв. Теперь, когда вся свадебная суета закончится, у тебя будет больше досуга. Тебе стоит дать себе шанс. Это идеальный момент. Ты не знаешь, сколько хорошего может из этого получиться.

Работа в мире дизайна всегда была ее несбывшейся мечтой. Она не исполнит ее, пока не перестанет искать оправдания. Пришло время поддержать маму так же, как она всегда поддерживала меня.

Мама заканчивает завязывать галстук и со вздохом отходит.

Она опирается на стол, разглядывая меня:

– Я не планировала поднимать эту тему до окончания свадьбы, но, учитывая обстоятельства, нет смысла ждать.

Это вызывает у меня укол беспокойства. Я пытаюсь сохранять оптимизм.

– Ты примешь предложение Рэйки?

– Нет, я не об этом. Хотя обещаю подумать. – Теперь внезапный страх охватывает мои внутренности. Мама поджимает губы – такой серьезной я не видел ее уже давно. – Твой брат поговорил с нами несколько дней назад.

У меня душа уходит в пятки.

– Он рассказал нам все, Коннор, – добавляет она.

– Я просил его подождать. Чтобы мы поговорили все вместе.

– А он решил, что должен сделать это сам, потому что это не твоя ответственность. С чем, надо сказать, я согласна. – Она пристально смотрит на меня.

Чувство вины разрывает мне грудь. Я должен был догадаться, что Лука попытается поговорить с ними без меня. Я не знаю, что он им сказал. Не знаю, удалось ли ему смягчить удар.

Это все моя вина.

Я должен был предвидеть это.

Теперь мои родители знают, что я лжец.

– Я не рассказал вам раньше, потому что…

«Я боялся, хотел уберечь вас».

Я с трудом сглатываю слюну.

– Я думал, что делаю как лучше для всех.

– Знаю. – Теперь ее голос звучит мягче. – Я не сержусь на тебя, милый.

– Правда? – Ситуация застает меня врасплох. Я вытираю глаза рукавом пиджака.

– Я просто… расстроена. Не могу вынести мысль, что ты месяцами справлялся с этим в одиночку. Меня убивает, что ты считал, будто должен взять на себя ответственность, что ты отказался от стольких вещей, лишь бы не причинить боль другим. Ты не можешь защитить всех. Не тогда, когда в процессе забываешь заботиться о самом себе.

– Со мной все в порядке, – уверяю я дрогнувшим голосом.

Моя ложь ее не убеждает.

– Ты пожертвовал слишком многим, – продолжает она мягко. – Отказался от поступления в университет, когда твой брат не получил место в академии музыки. Не уехал и в следующем году, и еще через год. Только потому, что он еще не нашел свой путь, ты пожертвовал собственным. А теперь собираешься отказаться и от этой стажировки.

– Кто тебе рассказал? Мэйв? – Больше никто из моего близкого окружения не знал, что мне ее предложили.

– Это был Лука. Он знал, что ты подавал заявку и что тебе уже должны были ответить. Он залез в твою электронную почту.

– Надо бы сменить пароль.

Она тихонько смеется:

– Определенно, стоит.

– Я не могу уехать, мама, – заявляю я, на этот раз серьезнее. Это что-то вроде мольбы. Мне нужно, чтобы она поняла мое решение. Я не вынесу, если она попытается заставить меня передумать. – Ситуация у Луки сложная. Я не могу быть таким эгоистом. Я нужен ему здесь.

– Проблемы твоего брата касаются только его, твоего отца и меня. Мы уже работаем над этим. Ищем… кого-то, кто сможет ему помочь. Главное, что Лука признал проблему и решил измениться. Он знает, что это работа, которую в первую очередь он должен проделать сам. Как бы мы ни поддерживали его, в конце концов его решения – только его. – Она подходит ко мне и кладет руки мне на плечи. – Я безумно люблю тебя. Ты знаешь это. И мне бы очень хотелось, чтобы ты навсегда остался в этом доме, где я могла бы видеть тебя каждый день, потому что, если ты уедешь, я буду ужасно скучать. Но это не лучший выход для тебя. Так ты никогда не достигнешь своих целей. Коннор, я хочу, чтобы ты расправил крылья.

– Мне страшно, – признаюсь я. Мой голос слегка дрожит.

Мама обнимает меня:

– Конечно тебе страшно. Это большая перемена. Но перемены – тоже часть жизни. Мир такой огромный. Как ты узнаешь, что находишься в правильном месте, если не позволишь себе немного его исследовать?

– А если я ошибусь?

– Вернешься домой.

– Так просто?

– В этом тоже суть жизни – учиться на ошибках, пока они не превратятся в успехи.

– Я буду скучать по вам.

– Конечно будешь. Но разве не лучше немного тосковать, чем запереться здесь и вообще ничего не пережить?

Она вытирает мне щеки большими пальцами, хотя плачу не я, а она.

– Ты примешь эту стажировку, – заявляет она.

Я собираюсь с духом.

– Да, я приму ее.

– Хорошо. А теперь дай мне подправить макияж. Если я появлюсь на свадьбе твоей сестры в таком виде, распугаю всех гостей. – Ее слова вызывают у меня тихий смех. Мама улыбается мне. – Тебя ждет блестящее будущее. Если когда-нибудь тебе понадобится кто-то, чтобы прогнать страх, найди меня.

– Обязательно. Спасибо, мама.

Когда я спускаюсь по лестнице, я вижу, что задняя дверь гостиной открыта. Оттуда доносится хохот Нико. Должно быть, они вышли сделать несколько фотографий на пристани. Я останавливаюсь перед зеркалом в прихожей, поправляю галстук и приглаживаю волосы. Мне нужно немного времени, чтобы прийти в себя после того, что только что произошло.

Мысли о будущем всегда пугали меня. Однако теперь к страху примешивается новое чувство – что-то вроде предвкушения, порыва выйти в мир и открыть для себя все, что еще предстоит узнать. Попробовать свободу.

– Полагаю, мама поговорила с тобой, – слышу я за спиной.

Обернувшись, я вижу Луку в коридоре. На нем смокинг, точно такой же, как у меня, только галстук другого цвета. В такие моменты, не будь он блондином, а я шатеном, я бы понял, почему люди говорят, что мы похожи.

– Мы договорились, что сделаем это вместе.

– Это была не твоя ответственность. – Он повторяет те же слова, что сказала мама минуту назад. Лука изучает мое лицо, словно пытаясь найти в нем все ответы. – Ты уезжаешь?

– Через пару месяцев, когда закончится лето. И буду всего в получасе езды от дома. Так что не думай, что так легко от меня избавишься.

– А я-то надеялся, что больше не увижу твою физиономию.

– Прости, что разочаровал.

– Тебе придется искать квартиру.

– Я прослежу, чтобы там была гостевая комната, на случай если ты захочешь приехать меня навестить.

Мы смотрим друг другу в глаза. Как всегда, есть вещи, которые мне не нужно произносить вслух, потому что он их чувствует. Он расплывается в полуулыбке.

– Сначала мне нужно решить некоторые проблемы здесь. Мне нужно… поработать над собой, и вся эта фигня. Учитывая, каким придурком я был последние годы, я точно исчерпал свой лимит. Придется быть приличным парнем отныне. – Хотя он пытается шутить, я все еще слышу грусть и вину в его голосе. Воцаряется тишина. – Прости меня за все, что творилось эти месяцы, Коннор.

– Ты прощен. – Если он звучит искренне, то я еще искреннее.

– Думаешь, мы могли бы попробовать начать с чистого листа? Чтобы все стало как раньше.

– Да, конечно.

Не раздумывая ни секунды, я подхожу к нему и обнимаю. Лука отвечает на объятие, вздыхая мне в плечо. Жаль, что прошла целая вечность с тех пор, как мы вот так обнимались. Мы же братья. Надо бы делать это чаще.

Когда он отстраняется, мне кажется, что он вытирает слезу. Я с улыбкой толкаю его в плечо.

– Райли бы решил, что ты размяк.

– Он бы уже рыдал в три ручья, – поправляет Лука меня. – Помнишь, как он реагировал каждый раз, когда мы смотрели с Сиенной те слезливые фильмы?

Я смеюсь. Прекрасно помню вечера, когда мы заваливались к сестре на диван и смотрели с ней фильмы. Хотя поначалу мы просто хотели ее подразнить, в итоге все трое увлекались. Райли плакал больше всех. Он изводил все запасы салфеток Сиенны.

Мне приятно хранить воспоминания о таких счастливых моментах. Если нужно выбрать, какие оставить, то определенно эти.

– Коннор! Лука! – Мэйв с камерой на шее высовывает голову из гостиной. – Идите уже! Я хочу сфотографировать всех братьев и сестер вместе перед отъездом.

– Ни одной фотографии без меня! – кричит мама. Она торопливо спускается по лестнице.

– Не могу поверить, что Сиенна выходит замуж, – признается Лука.

– И за Альберта, – добавляю я.

– Он казался таким занудой, когда мы познакомились.

– Он и сейчас зануда.

– Сиенна такая же. Поэтому они так нравятся друг другу.

– Я вас слышу, придурки, – ворчит сестра, входя в гостиную. Одной рукой она берет телефон со столика, другой придерживает воздушный шлейф платья. – У нас ровно десять минут, чтобы закончить первую часть фотосессии. Пошевеливайтесь.

Мы скрещиваем руки на груди.

– А я думал, ты не хотела, чтобы мы испортили твой свадебный альбом, – удивляется Лука.

– И правда, Сиенна. Неужели ты передумала?

– Ненавижу вас. – Но мы все трое знаем, что она не всерьез. Она указывает на нас пальцем. – Десять минут, – повторяет она.

– Как думаешь, она сможет дойти до церемонии, не потеряв сознание? – Лука наклоняется ко мне, глядя, как она снова выходит на пристань. Сиенна все еще комок нервов.

– Она успокоится, как только увидит Альберта у алтаря, – уверяю я его. Я смотрю на Мэйв. Она стоит у задней двери, фотографирует Нико, который не перестает корчить странные рожицы. При виде ее улыбки у меня в животе снова разливается это знакомое тепло. Мышцы расслабляются, и внезапно приходит уверенность, что, несмотря на страх и неопределенность, все будет хорошо. – Такова любовь.

Свадьба Сиенны проходит в простой церкви у озера, примерно в сорока минутах езды от нашего дома. Они выбрали эту дату, потому что хотели пожениться под солнцем. Как и предполагалось, небо остается совершенно ясным, пока Сиенна идет к алтарю, и длинный шлейф ее белого платья стелется по красному ковру. Альберт ждет ее, сцепив руки за спиной. Когда Сиенна подходит к нему, они улыбаются друг другу. Я вспоминаю слова мамы о спокойствии, о мире, который ощущаешь, найдя правильное место. Моя сестра и Альберт – идеальный тому пример.

Ладонь Мэйв скользит в мою. Она кладет голову мне на плечо, наблюдая за ними. Теперь, когда она закончила с фотографиями, мы сидим вместе с краю нашего ряда: она у прохода, чтобы при необходимости встать с камерой, а я между ней и моей семьей. Я глажу тыльную сторону ее ладони большим пальцем на протяжении всей церемонии.

Церемония получается короткой, трогательной и эмоциональной. Кажется, я вижу, как Мэйв украдкой вытирает глаза, когда Сиенна и Альберт обмениваются клятвами. Они говорят на финском, но, наверное, важно не столько что они говорят, сколько как. На другом конце ряда мой отец тоже плачет, только гораздо громче. Это вызывает смешок у Сиенны и веселые взгляды Альберта и большинства гостей.

Когда церемония заканчивается, мы снова садимся в машины и едем к месту празднования. Сиенна и Альберт забронировали сад ресторана в романтическом финском стиле. Я сижу за одним столом с Мэйв и моими братьями. Застолье превращается в водоворот смеха, историй, речей и тостов за молодоженов. Я держу ладонь на колене Мэйв, а когда приходится ее убрать, она пользуется моментом, чтобы коснуться моей руки или прижаться ногой к ноге.

Как только уносят еду, Сиенна встает.

– Пусть начнется праздник! – восклицает она.

Столы отодвигаются, включается музыка, и открывается бар. Я успокаиваюсь, когда вижу, что мой брат держится в стороне, оживленно беседуя с Альбертом и Мэйв. Собираюсь направиться к ним, когда слышу тоненький детский голосок рядом.

– Извините, господин. – Я оборачиваюсь и вижу девочку, которая тянет меня за пиджак. Должно быть, одна из племянниц или кузин Альберта. – Мне нужно, чтобы вы сделали для меня самую сложную вещь в мире.

Я приподнимаю бровь.

– И что же это?

– Открыть мне чупа-чупс.

– Это не самая сложная вещь в мире, – возражает рядом стоящий Нико. – Самое сложное – провести целую ночь под водой не дыша.

Я хмурю брови.

Что ж, в этом есть своя логика.

Я открываю девочке конфету.

– Очень любезно с вашей стороны, господин, – говорит она и убегает вприпрыжку.

– Не флиртуй с моими подругами, – предупреждает насупившийся Нико, прежде чем последовать за ней.

Я невинно поднимаю руки. Вот что бывает, когда проявляешь любезность к незнакомцам.

– Заводишь друзей своего уровня зрелости? – поддразнивает меня Мэйв, подходя ближе. Она наконец отложила камеру, чтобы насладиться праздником.

– Что я могу сказать? Дети меня обожают.

– Ты знаешь, что это неправда, но ничего страшного. Я-то тебя люблю. – С улыбкой она подходит поправить мой галстук, узел которого наверняка уже ослаб от того, как часто я его теребил. – Я пришла спросить, почему я только что видела, как пятеро гостей в костюмах гангстеров похищают твою сестру.

– Это финская традиция.

– Похищение?

– Гангстеры – это друзья Альберта. Теперь они заставят его выполнить какое-нибудь глупое испытание, чтобы вернуть невесту.

– А твоя сестра тем временем?..

– Будет прятаться с подругами, пить коктейли и смотреть видео с испытанием. Наверняка она сама все это и организовала.

– Ну и странные же вы.

– Это традиция немного устарела, но ты же знаешь Сиенну. Она обожает такие вещи. – Мэйв еще раз разглаживает мой галстук, прежде чем отпустить. – Нравится? Мама заставила меня поменять его в последний момент.

Она прикусывает губу:

– Может, она что-то знает о нас?

– С чего ты взяла?

– Он сочетается с моим платьем.

Мои брови взлетают вверх. Удивленный, я смотрю сначала на нее, а затем на себя и понимаю, что она права. Черт, я даже не заметил.

– Может, это просто совпадение… – Мэйв пытается быть оптимистичной.

– Сомневаюсь. С моей мамой совпадений не бывает, особенно когда дело касается одежды. Я же говорил тебе – у нее суперспособности.

– Или это ты плохо притворяешься.

– Мне все время хочется тебя целовать, но я же не делаю этого на каждом шагу. Я бы сказал, что притворяюсь довольно неплохо.

Это вызывает у нее улыбку. Мы стоим в стороне от толпы, собравшейся на танцполе. Мэйв пользуется тем, что я загораживаю ее своим телом, и переплетает наши пальцы. Она смеется, когда я мягко тяну ее к себе.

– Пойдем со мной, – шепчу я.

– Куда?

– Хочу показать тебе одно место.

Мы незаметно ускользаем с праздника и входим в ресторан. Мэйв пытается сдержать нервный смешок, когда я заставляю нас остановиться в углу, чтобы спрятаться от официанта. Потом я веду ее на верхний этаж по деревянной лестнице, покрытой серым ковролином.

– Почему у меня такое чувство, что нам не следует здесь находиться? – бормочет она, когда я принимаюсь кое-что искать возле большой двери.

– Потому что так и есть. Нам не следует здесь находиться. – Я запускаю руку в самый неприметный горшок с цветами, и мои пальцы наконец нащупывают холодный металл. Торжествующе достав ключ, я вставляю его в замок. – К счастью для тебя, у меня никогда не получалось следовать правилам.

Как только мне удается справиться с замком, я снова беру ее за руку, мы входим, и я закрываю дверь, пока нас не обнаружили.

– Что это за место? – Мэйв осматривается.

Мы в просторной комнате со стеклянными стенами. На темном деревянном полу сотни вырезанных узоров. Помещение такое большое, что, если говорить громче, наверное, будет эхо.

– Тебе нравится?

– Это потрясающе.

Она кружится на месте, словно пытаясь охватить взглядом все сразу.

Я могу смотреть только на нее.

– Это зеркальный зал, – объясняю я. – Его используют для праздников в плохую погоду. Альберт сказал мне, что слышал, будто они всегда держат запасной ключ где-то поблизости. – Мэйв переводит взгляд на меня. Я пожимаю плечами, засунув руки в карманы. – Я подумал, раз ты технически не можешь пробраться на свадьбу моей сестры, потому что тебя пригласили, то, может, мы проберемся в свадебный зал – это почти то же самое.

– Еще одно место, которое станет особенным, – размышляет она.

– У тебя остался только один пункт в списке.

Мэйв улыбается:

– Да, остался только один.

Я протягиваю ей руку.

– Потанцуй со мной, – прошу я.

– Без музыки?

– Музыка есть. Нам нужно только помолчать.

Если прислушаться, можно уловить тихое звучание песни, доносящейся снаружи. Мэйв обнимает меня за шею, а я кладу руки ей на талию поверх нежной ткани платья и упираюсь подбородком в ее плечо. Мне так нравится аромат ее духов. Или шампуня, или чего бы то ни было, что создает этот неповторимый запах. Я закрываю глаза и позволяю спокойствию, которое охватывает меня каждый раз, когда я нахожусь рядом с ней, расслабить мои мышцы.

– Свадьба твоей сестры была прекрасной. – Она говорит очень тихо, словно не желая нарушить тишину и помешать нам слышать музыку.

– Прости, что не мог переводить тебе, что они говорили. Не хотел шуметь.

– Мне не нужно было их понимать, чтобы видеть, как сильно они любят друг друга. Я рада за них. Уверена, они будут очень счастливы.

Я глажу ее по спине там, где платье оставляет кожу открытой. Интересно, было ли ей трудно присутствовать на свадьбе после того, как она отменила свою? От одной мысли, что Мэйв могла бы быть уже замужем за другим парнем, у меня внутри все переворачивается.

– Я поговорил с мамой, – признаюсь я. Мне нужно поделиться этим с кем-то и, главное, выбросить мысли о Майке из головы. – Брат рассказал ей все. И она поддержала мое решение согласиться на стажировку.

– Ты это сделаешь?

– Думаю, да.

– Значит, ты переезжаешь?

– Ты могла бы поехать со мной.

– Могла бы, – соглашается она. В ее голосе слышится веселье. – Хотя мне было бы трудно выносить тебя столько часов подряд.

– Для меня сплошные плюсы, – возражаю я, целуя ее в плечо. – Мы могли бы спать вместе каждую ночь и валяться в постели допоздна, и никто бы нам не мешал. – Я перемещаю губы к ее шее. – Я мог бы целовать тебя, когда захочу, где захочу, в любом уголке дома. – Она смеется, чувствуя мое дыхание у своего уха. В животе что-то сжимается, затем разливаются приятное тепло и абсолютная уверенность в том, что именно здесь мое место. Чувство накрывает меня с такой силой, что я больше не могу его сдерживать. – Мэйв. – Я сглатываю слюну.

– Я знаю, – шепчет она, не нуждаясь в дальнейших объяснениях.

– Я хочу сказать тебе это.

– В таком случае скажи.

– Кажется, я влюблен в тебя.

– Кажется? – Я чувствую, как она улыбается, прижавшись к моему пиджаку, пока мы покачиваемся из стороны в сторону.

– Я знаю, что влюблен в тебя, – поправляюсь я.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что, хотя я никогда раньше не испытывал любви, я уверен, что именно это чувствую рядом с тобой.

Для меня любовь – это то спокойствие, о котором мама говорила мне раньше. Это понятные только нам двоим взгляды, долгое молчание, замершие вечера, обретение в ком-то своего убежища. Все это я чувствую каждый раз с Мэйв. Однако есть кое-что, что я никак не могу выбросить из головы. Мы поставили свадьбу моей сестры крайним сроком для завершения списка. Этот день настал. И меня пугает мысль о завтрашнем дне.

– Мы еще не говорили об этом, но…

– Только не сейчас, – умоляет она, похоже, прочитав мои мысли, и снова прячет лицо у меня на груди, пытаясь уйти от разговора.

Как бы я хотел, чтобы она нашла здесь все, что искала.

Как бы я хотел, чтобы этого было достаточно, чтобы она видела в Финляндии, в нашем поселке и во мне свой дом.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала.

– Я хочу остаться, – отвечает она.

И я чувствую такое облегчение, что даже не задумываюсь о том, что на самом деле ее слова – всего лишь желание, а не обещание.

26

Мэйв

– Вы уверены, что не хотите поехать с нами? – Ханна опускает окно и обращается к нам из машины. Свадебный бар со свободным доступом к напиткам имел большой успех, и она слегка навеселе. Когда мы уходили, почти все взрослые были в таком же состоянии, за исключением Джона, который вызвался быть нашим водителем на эту ночь; Луки, серьезно решившего сегодня не притрагиваться к спиртному; Коннора и меня.

Я поправляю пиджак Коннора на плечах и качаю головой. Он стоит рядом со мной, руки в карманах, галстук развязан. Это, пожалуй, была одна из самых насыщенных свадеб, на которых я когда-либо присутствовала: она началась сегодня утром, около одиннадцати, а само празднование растянулось часов на восемь-девять. Обе семьи так хорошо поладили, что, когда площадку закрыли, они решили продолжить веселье в другом месте. Вот тут-то я и сошла с дистанции. Я так измотана, что боюсь, если пойду с ними, то только испорчу всем настроение.

Я сказала Коннору, что ему не обязательно оставаться со мной, но он настоял. Ханна и Джон завезли нас домой перед тем, как отправиться с остальными. Вся семья, должно быть, уже там, где бы они ни собирались продолжать праздновать: Сиенна полна решимости выжать максимум из своего особенного дня, Нико подружился с маленькими кузинами Альберта, и мне даже показалось, что я видела, как Лука флиртует с одной гостьей.

Коннор весь день не сводит с меня глаз – возможно, потому что, как и я, прекрасно помнит: свадьба, которую я должна была праздновать в этом году, была вовсе не свадьбой Альберта и Сиенны. Я думала, что мне будет трудно пережить этот день после разрыва помолвки с Майком, но оказалось иначе. Я чувствовала себя только немного… странно. Церемония была прекрасной. Сиенна и Альберт не могли оторвать глаз друг от друга, и за версту было видно, как сильно они влюблены. Пока они обменивались клятвами, я пыталась представить нас с Майком в такой же ситуации – как мы венчаемся под сводчатым потолком какой-нибудь красивой церкви в Майами. Не смогла. Наша помолвка теперь кажется мне чем-то настолько далеким, что трудно поверить: когда-то это было реальностью.

Но оно было.

Я много думала о наших отношениях с Майком и о причине, по которой мы были вместе столько лет. Теперь я понимаю, что он давал мне стабильность, что с ним было легко, что если я следовала его указаниям, то мне не нужно было принимать собственные решения и отвечать за последствия. Я знала о его чувствах ко мне, и это меня успокаивало. Лия говорила, что я больше не влюблена в него, но теперь, со временем, я начинаю задаваться вопросом, была ли я вообще когда-нибудь влюблена. Возможно, я путала понятия. Может быть, это была не влюбленность. Я любила Майка. Очень сильно. Но между нами было что-то совсем иное.

То, что я сегодня видела между Сиенной и Альбертом, – другое.

То, что я чувствую к Коннору, – другое.

– Не беспокойтесь о нас, – успокаиваю я Ханну. – У вас впереди долгая ночь. Повеселитесь.

– О, еще как повеселимся, не сомневайся, – заявляет она и глупо хихикает.

Джон, сидящий рядом с ней за рулем, слегка улыбается.

– Увидимся завтра, – говорит он и поднимает стекло. Вскоре машина исчезает в конце улицы.

Мы с Коннором входим в дом. Туфли окончательно добивают меня, так что я скидываю их на пороге, пока он возится с замком. Внутри царит тишина. Отопление не включено, но здание построено так, чтобы сохранять тепло, поэтому температура вполне комфортная. Следовать за ним в его комнату – уже почти инстинкт. В последнее время я почти не захожу в свою. Использую ее, только чтобы переодеться, поговорить с Лией по видеосвязи или посплетничать с Норой.

– Смотри-ка, кто тут у нас. – Коннор приседает у приоткрытой двери своей спальни, чтобы погладить Онни, который, похоже, воспользовался нашим отсутствием, чтобы вволю все обследовать.

Кот потягивается и мурлычет под ласками хозяина.

– Не могу поверить, что мне пришлось съехать из своей комнаты, чтобы он тоже оттуда убрался, – жалуюсь я.

Коннор одаривает меня красивой улыбкой с ямочками – из тех, что всегда согревают мне сердце.

– Скорее, я бы сказал, теперь это его комната. А твоя здесь. – Он кивает в сторону своей спальни. – Пойдем, я вижу, что ты устала.

К счастью, Онни быстро теряет к нам интерес и исчезает. Полагаю, он вернется на крышу моего шкафа – свое любимое место в доме. Коннор включает свет и начинает расстегивать рубашку. Я распускаю пучок перед зеркалом. Тишина кажется уютной и естественной. Я улыбаюсь, когда вижу в отражении, как его массивная фигура подкрадывается ко мне сзади.

– Тебе помочь? – Он проводит пальцами по молнии на спине.

Я киваю и перекидываю волосы на одно плечо, чтобы он мог расстегнуть платье. Он делает это осторожно, словно боится порвать ткань. Тем временем я смотрю на себя в зеркало. Я прекрасна. Весь день я чувствовала себя принцессой. У фиолетового платья, которое сшила для меня Ханна, такая пышная юбка, что мне весь день хотелось кружиться, кружиться и кружиться, чтобы видеть, как она движется вместе со мной. Это потрясающе.

– Твоя мама проделала отличную работу.

– Ну, ей было легко. Модель тоже великолепная.

Коннор заканчивает расстегивать молнию. Но вместо того чтобы отойти и дать мне снять платье, обнимает меня сзади за талию и упирается подбородком мне в плечо.

– Что такое? – спрашиваю я, услышав его вздох. Мои встревоженные глаза встречаются с его в зеркале.

– Не могу перестать думать обо всем, что произошло сегодня.

В животе что-то кольнуло, хотя я знаю, что он говорит не о том, что тревожит меня. Ранее он рассказал мне, что Лука поговорил с родителями. Следовательно, они уже все знают. Теперь Коннор свободен согласиться на стажировку, уехать и жить той жизнью, о которой всегда мечтал. Полагаю, мысли об этом немного пугают его. Это очень резкая перемена, даже если она к лучшему. Он уже смирился с тем, что останется здесь. Наверняка это нарушило все его планы.

– День выдался очень эмоциональным, – отвечаю я, накрывая его руки своими.

– Мама сказала мне, что они ищут того, кто мог бы направлять Луку на его пути. Он очень настроен измениться. За весь вечер я не видел, чтобы он выпил хоть каплю. Учитывая свободный бар и всех гостей с бокалами в руках, должно быть, ему было очень тяжело. – Я киваю, потому что тоже следила за Лукой весь день. Сегодняшняя обстановка совсем не благоприятствовала ему. – Он извинился передо мной перед свадьбой. Хочет начать все с чистого листа.

– И ты сказал «да».

– Он мой брат, Мэйв.

– И он заслуживает еще один шанс, знаю. Я согласна. – Я поворачиваюсь в его объятиях, чтобы посмотреть ему в глаза. – Дальше все будет только лучше, вот увидишь.

Вместе со словами во мне рождается желание исполнить это обещание. Я не хочу чувствовать, что лгу ему. Я хочу видеть Коннора счастливым. Хочу слышать его смех и наслаждаться всеми хорошими моментами рядом с ним. Он заправляет прядь волос мне за ухо. Его пальцы слегка касаются моей щеки, и от одного этого движения у меня внутри все переворачивается, а сердце трепещет. И вот тогда, посреди тишины его комнаты, я снова ощущаю это сильное чувство, что витает между нами. То самое, которое я уже несколько недель вижу в его глазах, но которое он решился озвучить лишь несколько часов назад, когда мы танцевали в зеркальном зале, выполнив предпоследний пункт из моего списка.

– Что? – шепчет Коннор, заметив мой взгляд.

Я улыбаюсь, как подросток. Не могу сдержаться.

– Ты со всеми девушками, которые тебе нравятся, пробираешься в свадебные залы?

– Неужели так очевидно? – подхватывает он шутку.

– Это было слишком красиво для импровизации.

– Ну, могло быть и хуже. У меня мог бы быть секретный уголок, какая-нибудь смотровая площадка, куда я вожу всех своих пассий. Вот это было бы как в кино. Плохом кино. – Он игриво наклоняет голову набок. – По крайней мере, в моем варианте есть доля противозаконного. Это добавляет остроты.

Я смеюсь:

– Конечно.

– Можно спросить тебя кое о чем?

– Ага. – Я стараюсь, чтобы улыбка не дрогнула. Раньше, когда он пытался заговорить о моем возможном возвращении в Майами, я трусливо уклонялась. Рано или поздно нам придется это обсудить. Знаю, что так будет лучше, но я даже не представляю, что ему сказать.

Как мне это сделать, если я до сих пор не могу свыкнуться с мыслью об отъезде?

Коннор проводит пальцами по моим ключицам до выреза платья.

– Помнишь, о чем мы говорили некоторое время назад? Как у тебя с этими твоими комплексами? – Его встревоженные глаза ищут мои.

– Вполне неплохо. – Я расслабляюсь. Пусть эта тема и не из легких, она точно лучше, чем все, что связано с Майами. К тому же мне нравится, что он так заботится обо мне, что помнит тот наш разговор. – Хотелось бы сказать, что они исчезли, но не думаю, что так бывает. По крайней мере, не полностью. Все время от времени чувствуют себя неуверенно. Полагаю, секрет в том, чтобы научиться справляться с такими моментами. В основном я себе нравлюсь. Это главное.

– Значит, все в порядке? – уточняет он.

Киваю:

– Я уверена, что маленькая я считала бы нынешнюю Мэйв идеальной. И если бы встретила меня на улице, наверняка втайне мечтала бы вырасти такой же девушкой. Она бы гордилась тем человеком, которым я стала. Когда у меня появляются сомнения, я пытаюсь увидеть себя ее глазами. Это помогает. А что касается тебя… Ну, я знаю, что нравлюсь тебе. Ты дал мне это достаточно ясно понять.

В последний раз, когда мы говорили об этом, я нервничала и сомневалась в себе, потому что впервые была с кем-то, кроме Майка, и боялась, что все закончится катастрофой. Однако все изменилось. Теперь я не испытываю потребности казаться идеальной все время. Мне не нужно контролировать что и как я говорю, не нужно держать при себе свои мысли и мнение о том, что мне нравится, а что нет. С Коннором я могу быть просто собой. Со всем, что это подразумевает.

Как я и предполагала, услышав это, он улыбается:

– Я знал, что мои остроумные комплименты когда-нибудь пригодятся.

– У тебя неплохо получается, – признаю я. Обожаю, когда он гордится собой.

– Ты облегчаешь мне задачу.

– Да неужели?

– Комплименты приходят на ум каждый раз, когда я смотрю на тебя.

Ах, каким же сентиментальным он бывает порой.

– Удивительно, что ты столько времени оставался один, будучи таким очаровашкой, – поддразниваю я его. Очевидно, это просто шутка, потому что он уже говорил мне, что это был его осознанный выбор. Не сомневаюсь, что претенденток на его сердце было предостаточно.

Я ожидала, что Коннор подыграет мне, но вместо этого он говорит:

– Я ждал.

– Чего?

– Когда что-то будет ощущаться вот так.

Искренность, которую я вижу в его глазах, разрушает все мои барьеры. Я знаю, что он это серьезно, что отбросил все шутки о комплиментах. Теперь он говорит открыто и без страха о том чувстве, которого я никогда раньше не испытывала.

– Ты когда-нибудь была влюблена? – спрашивает он, все еще не отводя взгляд.

– Только раз.

– В Майка?

– Нет.

Интересно, возможно ли встретить свою первую любовь после того, как думал, что уже пережил ее.

Услышав меня, Коннор снова улыбается, и я решаю, что да, абсолютно возможно, ведь именно это со мной и случилось. Я игриво отклоняюсь назад, когда он пытается поцеловать меня, и смеюсь, когда он обхватывает меня за талию и прижимается губами к моим. Губы у него теплые и мягкие, с легким привкусом апельсинового напитка, который он пил на свадьбе. Он мягко подталкивает меня, заставляя отступать.

– Что ты делаешь? – поддразниваю я его.

– Ничего. Это ты двигаешься.

Мы добираемся до кровати. Он осторожно спускает платье, я переступаю через него, и оно остается лежать смятым на полу. Потом Коннор ложится на меня и целует, целует и целует. Я наслаждаюсь, лаская его грудь, руки, потом снимаю с него рубашку и перехожу к плечам и спине. Как жаль, что у нас было так мало времени наедине. Мы занимались этим лишь несколько раз после того, первого. И все же я замечаю, что он становится все более уверенным. Кажется, он запомнил мое тело так же хорошо, как я его. Вслепую нахожу шрам на его локте и ямочки у ключиц. Я могла бы с закрытыми глазами очертить контуры его мышц, когда он напрягает руки. Я знаю, от чего он вздыхает. Знаю, как довести его до точки невозврата. Знаю, что тайные улыбки и шутки – неотъемлемая часть близости для него, и мне это нравится. Благодаря этому все кажется еще более интимным.

Он раздевает меня. Снимает белье и улыбается мне в губы, когда его рука скользит вниз и я невольно выгибаюсь ему навстречу. Затем его губы начинают путь по моей шее, между грудей, к пупку и ниже, и на этот раз я не останавливаю его, потому что во мне больше нет ни капли сомнений насчет нас. Я не нахожу и следа того страха, что прежде таился в тени, – теперь я полностью отдаюсь ему, его ласкам, его поцелуям и наслаждению. Чувствую себя бомбой замедленного действия. Которая в любой момент может взорваться и поджечь все вокруг. Я непроизвольно двигаю бедрами, он поддерживает меня, и, когда удовольствие нарастает, сгущается и взрывается, он возвращается ко мне, оставляя дорожку поцелуев на моем животе. В голове такой туман, что я даже не помню своего полного имени. Я измождена и переполнена счастьем.

– Неплохо, да? – Его глаза озорно сверкают.

Я обессиленно смеюсь:

– Иди сюда.

Я обвиваю руками его шею и, не колеблясь, двигаю бедрами вверх, к нему навстречу. Коннор издает хриплый стон мне в губы. Между поцелуями, стонами и смехом я снимаю с него ремень и брюки. Потом сажусь на него верхом. Живот сжимается в предвкушении. Его руки скользят по всему моему телу, пока он целует мою шею, а я тянусь к первому ящику тумбочки в поисках презерватива.

– Я знала, что они у тебя есть.

– Я подумал, что, когда придет момент, нужно быть готовым.

Я отстраняюсь, чтобы посмотреть на него, и встречаю его дразнящий взгляд и припухшие от поцелуев губы. Дрожь пробегает по всему телу.

– Что такое? – добавляет он, заметив мое молчание.

– Нам не обязательно заниматься этим, если ты еще не готов. Я не против подождать. На самом деле меня вполне устраивает все, что мы уже делаем.

– Я хочу этого, – отвечает он.

– Уверен?

– Я люблю тебя.

И этого достаточно.

Я снова целую его. Каким-то образом мы меняемся позициями, и, когда я осознаю это, я снова лежу на матрасе, а Коннор нависает надо мной, опираясь на руку. Я замечаю, что у него слегка дрожат руки, полагаю, от волнения, поэтому я сама открываю презерватив. Пока я надеваю его, он целует меня, а затем медленно входит. От этого ощущения у меня приоткрываются губы, и весь воздух разом покидает легкие. Коннор все еще надо мной и напряжен настолько, что я боюсь – вдруг ему не нравится. Он стонет, когда я двигаюсь ему навстречу, а я целую его подбородок и точку под ухом.

– Не думай, – прошу я. – Просто отпусти себя.

Я хочу довести его до предела. Это одно из лучших ощущений – видеть, какой сокрушительный эффект я на него произвожу. Это его первый раз. Возможно, мне стоило помочь ему больше. Сесть сверху или что-то еще.

Я порываюсь переместиться, но он останавливает меня, положив руку мне на бедро.

– Не двигайся, – приказывает он.

Моя улыбка становится шире. Ну надо же.

– Как скажешь.

Он все еще колеблется, поэтому я притягиваю его к себе, чтобы поцеловать.

Когда он снова начинает двигаться надо мной, я обвиваю его бедра ногами, подстраиваясь под ритм, и мы оба издаем стон, а он наконец обретает уверенность. Я чувствую все: его тело, сливающееся с моим, сильные удары его сердца, прерывистое дыхание, неловкие поцелуи. И единственное, о чем я могу думать сейчас, – «Я люблю тебя». «Люблю, люблю, люблю тебя». Слова застревают в горле. Я решаю, что хочу остаться в этом моменте навсегда; что, если когда-нибудь через много лет мне понадобится счастливое воспоминание, я вернусь к этому. Коннор вздыхает, ждет, пока я приоткрою губы для него, и углубляет поцелуй. В животе поднимается дикий трепет. Судя по тому, как напряжены его мышцы, он тоже на грани.

Его хриплый голос шепчет:

– Мэйв.

И я отвечаю:

– Я люблю тебя.

Только одного раза недостаточно.

Его тело дрожит над моим.

Я едва могу дышать.

– Я люблю тебя, – повторяю я. – Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя. – Я готова повторять это бесконечно, лишь бы он никогда не забыл.

Я крепко обнимаю его, когда он с тихим стоном отдается наслаждению. Он тяжело дышит мне в плечо. Я двигаюсь ему навстречу, и без слов, будто наши тела понимают друг друга инстинктивно, он скользит рукой с моего бедра между ног и целует меня, когда я наконец нахожу необходимое облегчение. Я выпускаю воздух, который задерживала в легких, а потом Коннор утыкается носом мне в шею. Он лежит на мне, его грудь прижимается к моей, сердце бешено колотится. Вся комната погружается в тишину. Слышно только наше дыхание и шелест ветра, колышущего листья деревьев.

– Я не слишком тяжелый?

– Не двигайся, – умоляю я, но безуспешно.

Он встает, чтобы выбросить презерватив, потом снова падает рядом со мной и натягивает простыню, чтобы укрыть нас. Я понимаю, что он делает это только ради меня, поскольку сам он словно ходячий обогреватель, ему никогда не бывает холодно. Прижимаюсь к нему ближе. На самом деле мне очень нравится, что он такой теплый.

Коннор играет с прядью волос, упавшей мне на лоб. Я беспокойно наблюдаю за ним. Тишина убивает меня.

– Ты ничего мне не скажешь?

Он замирает.

– Я не знаю, что сказать, – признается он.

От его честности губы сами собой растягиваются в улыбке. Я упираюсь подбородком ему в грудь, чтобы посмотреть прямо в глаза.

– Например, что было хорошо. Что это был лучший секс в твоей жизни.

– Это был первый секс в моей жизни.

– И следовательно, лучший…

– Это было лучше, чем просто хорошо. Это был лучший первый секс в моей жизни. Я тоже тебя люблю. И не могу дождаться, когда мы будем жить одни, чтобы заниматься этим каждый день. – Он отпускает мои волосы и проводит своей большой ладонью по моей спине. – Это ты хотела услышать?

Я чувствую покалывание в животе.

– Пойдет.

Коннор смотрит на мои губы.

– Переезжай ко мне, – шепчет он.

– В город?

– Или в городок поблизости. Ты сможешь ездить на работу в Нокиу, а я буду ездить на стажировку в Тампере. И мы будем навещать моих родителей, когда захотим.

Улыбка дрожит на моих губах.

– Звучит здорово.

– Но?

Я вижу недоверие в его глазах.

– Не знаю, смогу ли я вынести, что ты будешь воровать мое печенье до конца наших дней.

– У тебя будет отдельный шкаф. Мне будет категорически запрещено к нему приближаться, – торжественно заявляет он. Я с улыбкой хмурю брови. – Есть еще какие-нибудь «но», с которыми мне нужно разобраться?

Мне приходит в голову столько всего, что если бы я начала перечислять все, то никогда бы не закончила. Первые места в списке занимают: мой отец, авиабилеты, которые он уже наверняка купил, жизнь, которую он хочет для меня, все, что я оставила позади в Майами. Однако, если взглянуть на это под другим углом, список минусов, хоть он и длиннее списка плюсов, состоит из вещей, которые значат для меня меньше. Возможно, я приехала в Финляндию без намерения остаться навсегда, но и не ожидала найти здесь жизнь, друзей, семью, любовь, дом. Лия права. В конце концов, только я могу принимать решения.

И я выбираю остаться.

– Никаких «но», – отвечаю я и прижимаюсь к нему так тесно, насколько это возможно. – Я тоже не могу этого дождаться.

На следующее утро мне приходится, как всегда, незаметно выскользнуть из комнаты Коннора и вернуться в свою, чтобы его родители нас не застукали. То, что его галстук сочетался с моим платьем, уже достаточно ясно говорит о том, что Ханна в курсе наших отношений, но одно дело – знать, что мы встречаемся, и совсем другое – застать меня в его постели. Коннор ворчит во сне, когда я заставляю его отпустить меня, и, прикусив губу, чтобы не улыбнуться, я одеваюсь, беру туфли и тихо выхожу в коридор.

Как я и предполагала, Онни лежит, свернувшись клубком, на шкафу, когда я вхожу. Увидев меня, он поднимается, спрыгивает на пол и идет ко мне. Я закрываю за собой дверь, с недоверием наблюдая за ним. Я все еще таю обиду – и испытываю некоторый страх – после того случая, когда он на меня набросился.

И тут он подходит к моей щиколотке и, совершенно неожиданно для меня, начинает тереться об нее.

Если бы Коннор это увидел, он бы решил, что его кота чем-то накачали.

И я думаю, что его кота чем-то накачали.

– В глубине души ты тоже хочешь, чтобы я осталась, правда? – Я осмеливаюсь наклониться и погладить его по голове. У него очень мягкая шерсть. Онни мурлычет под моей рукой. – Тогда хорошие новости, потому что именно это я и собираюсь сделать.

Я улыбаюсь про себя. Онни продолжает требовать внимания, и каким-то образом я оказываюсь на полу, спиной к двери, а он устраивается у меня на коленях. Я глажу его, пока ему не надоедает, а затем он встает и уходит, игнорируя меня, словно момента близости между нами никогда и не было. Коты. Настоящие разбиватели сердец.

За исключением Сиенны, которая провела ночь с Альбертом, вся семья вернулась домой на рассвете. Меня забавляет видеть измученные лица Ханны и Джона, когда я спускаюсь к завтраку. Лука единственный, у кого нет похмелья, хотя он тоже выглядит уставшим. Зато Нико, будучи ребенком, а дети непобедимы, свеж как огурчик. Он бежит к Коннору, как только тот входит в кухню, зевая, все еще в пижаме и такой же разбитый, как и остальные, и спрашивает, подпрыгивая:

– Можем мы сегодня пойти на рыбалку, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста?

– Развлекайтесь. – Лука поднимает руки, отказываясь в этом участвовать, и уходит в свою комнату.

Коннор бросает на меня измученный взгляд; в ответ я смеюсь и пожимаю плечами. Что поделаешь.

Мы проводим все утро на озере. Пока Коннор и Нико отправляются в приключение на лодке, я сижу на пристани, листая одну из книг, которые одолжила мне Сиенна. Время от времени я слышу их смех и не могу не улыбаться. День великолепный: небо ясное, тепло и природа вокруг озера кажется живее, чем когда-либо.

Несмотря на это, я чувствую тяжесть внутри каждый раз, когда смотрю на телефон. Прошло три дня с тех пор, как я разговаривала с папой, свадьба Сиенны была вчера, но я все еще не получила от него никаких известий. Часть меня не может дождаться его звонка, чтобы рассказать ему о своем решении. Другая же часть слишком труслива, чтобы самой начать этот разговор. Он даже не прислал билеты. Я проверяю несколько раз, на случай если он все-таки отправил их, а я не заметила, но ничего нет. В итоге выключаю телефон, чтобы не мучить себя.

Вечером Коннор просит меня пройтись с ним по городу. Мы выходим из дома, и, как только доходим до фургона, он притягивает меня к себе и прижимает к кузову с той стороны, которая не видна из окон дома.

– Нас увидят, – улыбаюсь я.

– Здесь – нет. – И прижимается своими губами к моим.

Я запускаю пальцы в его волосы, с жадностью отвечая на поцелуй. Я весь день умирала от желания поцеловать его, но мы не могли найти ни минуты, чтобы побыть наедине. Коннор хватает меня за бедра и прижимает к фургону, а я смеюсь от чистого счастья, запоминая этот момент как еще один из тех, что хотелось бы продлить навечно. Еще одно обычное место пополняет мой список особенных мест.

– Я тут кое о чем думал, – шепчет он.

– Правда?

– Может, мы могли бы…

– Чертов ублюдок! Какого хрена ты творишь?

Этот голос мгновенно лопает мой пузырь счастья.

Я вздрагиваю и поспешно отстраняюсь от Коннора. Когда я вижу, кто это, мне кажется, что это мираж.

Но нет.

Это реально.

Мое сердце переворачивается.

Майк.

Я слишком долго не могу прийти в себя. Достаточно долго для того, чтобы он в ярости подошел к нам и оттолкнул Коннора от меня.

27

Мэйв

Это кошмар.

Это просто кошмар.

– Да ты что себе позволяешь? – Гнев и растерянность отражаются на лице Коннора.

Однако Майк смотрит не на него.

Его разъяренные глаза впиваются в меня.

– Это тот придурок, с которым ты болтала во время телефонного звонка, да? Я знал, что слышал чей-то голос. Вот почему ты не отвечала на мои сообщения. Тебе хватило двух недель, чтобы прыгнуть в постель к другому. Я должен был догадаться. Черт! – В отчаянии он проводит руками по волосам.

Я все еще смотрю на него в изумлении. Вся его ярость обрушивается на меня, сердце бешено колотится в груди. Не могу поверить, что это реально, что он действительно здесь.

Но это так.

Это правда.

Он здесь.

– Майк, – с трудом произношу я.

Он все тот же, каким я его помню. Даже несмотря на долгие часы в пути, Майк все еще мог бы украсить обложку любого модного журнала. У него точеные и симметричные черты лица, темно-русые волосы безупречно уложены, на нем рубашка с закатанными рукавами, которую он наверняка купил, даже не взглянув на ценник с несколькими нулями. Как только Коннор слышит его имя, он все понимает. Он переводит взгляд с моего бывшего парня на меня, и по его лицу пробегает целая гамма чувств. Должно быть, он замечает, что я застыла в ступоре, потому что снова подходит ко мне.

– Слушай, приятель, я не знаю, зачем ты приехал, но для всех будет лучше, если ты отправишься домой. – Его голос звучит спокойно и уверенно. Полная противоположность резкому тону, которым я наконец спрашиваю у Майка:

– Какого черта ты здесь делаешь?

Он проделал восемь тысяч километров ради чего? Чтобы явиться сюда и поругаться со мной лично? Это какое-то безумие. Наверняка это дело рук моего отца. Он отправил Майка на другой конец света, только чтобы убедиться, что я выполню его указания. И он, конечно, согласился приехать. Потому что все еще не пережил наш разрыв. Не могу в это поверить.

– А он знает? – парирует Майк, кивая в сторону Коннора. – Ты рассказала ему, что сбежала, не предупредив меня? Что бросила меня, когда мы уже собирались пожениться? Что тебя не волновало, что ты разбиваешь мне, черт подери, сердце? – Он поворачивается к Коннору. – Наверняка с тобой она поступит точно так же. Не принимай на свой счет. Таков ее чертов стиль.

Я стискиваю зубы, не осмеливаясь посмотреть на Коннора, но чувствую на себе его взгляд.

– Я хочу, чтобы ты ушел, – бросаю я Майку. – Сейчас же.

Наступает напряженное молчание, во время которого мы смотрим друг на друга. Затем, прекрасно понимая, как сильно это меня разозлит, он говорит:

– Вообще-то я пришел снять комнату.

Я стою в оцепенении.

– Это же хостел, не? – Майк хмурится в ответ на наше молчание. Теперь он смотрит не на меня – его взгляд устремлен на Коннора, который напрягает челюсть. – Приготовь мне, черт подери, комнату на двоих. И побыстрее. Всего на одну ночь. Утром мы с Мэйв уезжаем. – С этими словами он направляется к дому, но сперва подает мне знак подбородком. – Идем, – приказывает он.

В те времена, когда я встречалась с Майком, я часто чувствовала себя мотыльком, неустанно летящим на свет. Сейчас я тоже иду за ним, но только потому, что злость не дает мне стоять на месте. Я быстро поднимаюсь по лестнице и вхожу в холл. Коннор идет за нами по пятам.

– Майк, не смей…

– Добрый вечер. Чем могу помочь?

Я резко останавливаюсь, услышав голос Джона. Его приветливая улыбка дрожит, когда он видит, как мы с Коннором врываемся следом за новым постояльцем. Майк оглядывается назад, и я читаю в его глазах торжество.

Он кладет свой паспорт на стол.

– Мне нужен двухместный номер.

Джон колеблется, но в итоге отвечает:

– Мне также понадобятся данные вашего спутника.

– Мэйв – мой спутник. Уверен, ее данные у вас уже есть, – невозмутимо отвечает Майк.

Он подталкивает свой паспорт, побуждая Джона взять его. Тот бросает на меня растерянный взгляд, и я пылаю от ярости и стыда.

Мне приходится прикусить язык, чтобы не послать Майка к черту прямо сейчас. Я не хочу устраивать здесь сцену, черт возьми.

– Тебе платят не за то, чтобы пялиться на нее как истукан. Мне нужен номер. И живо, – огрызается Майк на Джона, видя, что тот не реагирует. – Дай нам лучший из того, что у вас есть, если в этой развалюхе вообще найдется что-то приличное. – Он оглядывает интерьер холла с гримасой отвращения.

– Майк, – строго одергиваю я его. Я не потерплю, чтобы он так разговаривал с ними. Однако я заставляю себя больше ничего не добавлять: я знаю его, он просто хочет спровоцировать нас. Я не поддамся на эту уловку.

В отличие от меня, Коннор не может сдержаться. Я мысленно ругаюсь, когда с другого конца комнаты, опираясь на перила лестницы, он рычит:

– Можешь катиться к черту.

Майк поворачивается к нему с триумфальным видом, и я понимаю, что мы дали ему именно то, чего он хотел.

– Если продолжишь в том же духе, ты вынудишь меня подать официальную жалобу.

– Да кем ты себя возомнил?

– Коннор, хватит, – твердо приказывает его отец. Это заставляет его замолчать, хотя он не отводит своих темных глаз от Майка, который ухмыляется. – Я дам тебе комнату, если тебе больше негде остановиться, но я не потерплю ни единого проявления неуважения, – предупреждает Джон Майка.

– Это твой сын продолжает проявлять неуважение ко мне. Вноси данные, и покончим с этим, – отвечает тот.

Я всегда ненавидела, когда Майк вел себя так, словно весь мир лежит у его ног. Это идет из семьи: в той среде, где мы вращались, среди друзей с многозначными цифрами на банковских счетах и огромными особняками, все ведут себя подобным образом. С таким высокомерием, царственной осанкой и этими претензиями. В моей семье все иначе. Мой отец начинал с нуля. Меня воспитывали не так. А Майка – да, и это особенно заметно в подобные моменты, как сейчас. Видеть, как он обращается с Джоном, просто бесит до дрожи.

Я жду не дождусь, когда мы останемся наедине, чтобы выкрикнуть ему в лицо все, что я сейчас сдерживаю. Но при посторонних делать этого не стану. Я не хочу устраивать сцену и тем более втягивать в это Коннора и его семью. Это моя проблема. Поэтому я стою, скрестив руки, пока гнев разъедает меня изнутри, даже несмотря на то, что чувствую, как взгляд Коннора буравит мне спину, и знаю, что он ждет, когда я вступлюсь за него. Я сделаю это. Через несколько минут. Джон оформляет бронь для Майка, то и дело бросая на меня украдкой взгляды, а я ощущаю, как ярость кипит внутри и стыд накрывает меня все сильнее и топит, топит и топит все глубже.

Я все больше убеждаюсь в своей теории.

Это дело рук папы.

Он нарочно послал сюда Майка, зная, что тот устроит представление.

– Пап, ты не знаешь, где… – Голос Луки затихает, когда он входит в холл и видит нас всех здесь. Он инстинктивно хмурится.

Майк отступает, чтобы встать рядом со мной и, слегка наклонившись, шепчет:

– Уверен, ты спала с обоими.

– Заткни свой поганый рот, – приказываю я тоже шепотом.

Наши глаза встречаются. Видимо, он замечает, что я на грани взрыва, потому что решает послушаться.

Джон возвращает ему паспорт.

– Комната номер три. Наверху слева. Двуспальная кровать в твоем полном распоряжении, – объясняет он Майку, который приподнимает одну из своих густых бровей, когда Джон протягивает ему ключ.

– Кажется, мы друг друга не поняли. Я не просил одноместный номер.

– Мэйв не постоялица. Это и ее дом тоже, так что платить за проживание будешь только ты, – отвечает Джон невозмутимо. – Если не согласен, дверь там, позади тебя. Удачи в поисках другого места для ночлега сегодня.

Я не знаю, что чувствую: облегчение от того, что Джон поставил его на место, ужас от того, что ему пришлось это сделать, или страх перед возможной реакцией Майка. Слава вселенной, тот лишь раздраженно выхватывает ключ. Полагаю, он понимает, что ему нечем крыть.

– Если я обнаружу какие-то дополнительные списания с моей кредитной карты, клянусь, я подам на вас в суд, – угрожает он. После чего направляется к лестнице.

У двери, скрестив руки, Лука, похоже, сдерживает смех:

– Что это за придурок?

Майк игнорирует его и поднимается с рюкзаком на верхний этаж. Я собираюсь последовать за ним, но Коннор останавливает меня, хватая за руку:

– Тебе не обязательно идти.

– Мне нужно поговорить с ним.

– Я не хочу оставлять тебя наедине с этим типом.

– Это мое дело. Со мной ничего не случится.

– Мэйв, – повторяет он. Его зеленые глаза молча умоляют меня послушать его. – Пожалуйста, – просит он.

Мне эта идея нравится не больше, чем ему, но у нас с Майком давно назрел разговор. Если я не закрою эту тему раз и навсегда, он никогда не оставит меня в покое. К тому же мне нужно выяснить, стоит ли за всем этим отец, а засыпать Майка вопросами при Конноре я не могу. По крайней мере, не объяснив ему сначала, что я должна была вернуться в Майами после свадьбы, что мой отец настаивает на этом и что я решила остаться. Ради него, ради его семьи, ради всего, что я нашла здесь.

Но это разговор для другого случая. Я все еще не знаю, как подступиться к нему.

Я мягко высвобождаюсь из его хватки.

– Со мной все будет хорошо, – уверяю я тихо.

Коннор сдается, отпускает меня, и я поднимаюсь по лестнице.

Внизу царит напряженная тишина, пока я следую за Майком в его комнату. Как только он открывает дверь и мы входим, стыд, скопившийся в желудке, исчезает и остается только ярость.

Внезапная, взрывная и опасная ярость.

Коннор когда-то сказал мне, что уверен: при следующем разговоре с Майком я его уничтожу.

Что ж. Он был прав. Этот момент настал.

Я толкаю его обеими руками.

– Какого черта ты творишь?

– Я? – парирует он, роняя рюкзак на пол. – Я мог бы спросить то же самое. Какого черта ты делаешь здесь, Мэйв? И кто, черт возьми, этот тип? Эта глупость зашла слишком далеко.

– Глупость? – повторяю я вне себя. – Ты думаешь, что можешь заявиться сюда и обращаться со всеми этими людьми подобным образом? Да кем ты себя возомнил?

– Твой отец послал меня за тобой. Все кончено. – Теперь он даже не смотрит на меня; он поднял рюкзак с пола и открывает его на кровати. – Завтра мы летим обратно в Майами.

– Нет, – твердо заявляю я.

– Это не предложение. Собирай вещи.

Вот оно, снова, этот его снисходительный тон, который всегда выводит меня из себя. Он думает, что может принять это решение за меня, как делал последние семь лет. Как мой отец.

И я этого не потерплю.

Я больше не тот человек.

Я этого не потерплю.

– Он мой парень. Его зовут Коннор, – выпаливаю я, глядя ему прямо в глаза. Майк резко замирает. – Другой парень – Лука, его брат. Разумеется, мы просто друзья, но, если бы мы с Коннором не были вместе и мне бы захотелось, я могла бы переспать с ним или с кем угодно и ты не имел бы никакого права требовать от меня объяснений. Мы расстались больше двух месяцев назад, если ты вдруг забыл. У тебя нет на меня никаких прав. Ни приезжать сюда и пытаться разлучить меня с ним, ни требовать моего возвращения в Майами с тобой, ни уж тем более влиять на мои решения. Завтра ты полетишь домой один, ни с чем, точно так же, как и приехал. Между нами все кончено. Прими это наконец. Я устала терпеть всю эту чушь. Жалко, что прошло столько времени, а ты все еще не можешь этого понять.

– Жалко, – повторяет Майк, выплевывая это слово с отвращением и недоверием.

Я киваю. Я два месяца молча терпела его назойливость, держа все в себе, и с меня хватит.

– Да, это жалко. Я уже давно перевернула эту страницу, а ты, вместо того чтобы попытаться сделать то же самое, продолжаешь донимать меня и без конца преследовать. Эта глава закрыта, Майк. Прими это и, ради всего святого, оставь меня в покое. Надоело все это терпеть.

– Знаешь что? Ты права. Я жалок, – признает он.

Высказав ему всю правду в лицо, я почувствовала себя сильной, но что-то в его голосе, в его глазах вдруг вызывает у меня желание съежиться, как увядший цветок. Майк бросает рюкзак и полностью разворачивается ко мне с самым ледяным выражением лица, которое я когда-либо у него видела.

– Я жалок, потому что требую объяснений у девушки, которая собиралась выйти за меня замуж и передумала за один день. Я жалок, потому что звонил ей, беспокоился и писал сообщения, когда она решила исчезнуть с лица земли, никому ничего не сказав. Я жалок, потому что был влюблен в тебя и не мог понять, как все так быстро пошло прахом. Ты права, черт возьми. Как я раньше не понял? Я жалок. И должен оставить тебя в покое. – Хотя его тон резкий, между ребер впивается не его гнев, а глубокая боль, скрытая в его словах. Секунду Майк выдерживает мой взгляд. Потом вздыхает и снова сосредотачивается на багаже. – Когда твой отец сказал нам, что ты вернешься, я вызвался приехать, чтобы тебе не пришлось лететь одной. Полагаю, это тоже делает меня жалким. Честно говоря, мне все равно. Собирай вещи и закроем эту тему. Так будет лучше для нас обоих.

Я думала, что безжалостная честность принесет мне облегчение.

Но не принесла.

– Ничто из этого не оправдывает того, как ты обошелся с Коннором и Джоном. – Я продолжаю стоять на своем, только чтобы убежать от правды, которую он только что бросил мне в лицо.

– Тебе эти люди важнее тех, кто всегда был твоей семьей.

– Ты вел себя как придурок. Они ни в чем не виноваты.

Он знает это. Я вижу это в проблеске вины, мелькнувшем в его глазах. Он качает головой и отводит взгляд:

– Оставим эту тему, Мэйв.

И теперь уже я чувствую себя ужасно виноватой.

За последние месяцы я почти не задумывалась о том, какого ему пришлось после нашего расставания.

У Майка тоже была распланирована вся жизнь: он собирался жениться на своей девушке после семи лет отношений, унаследовать отцовский бизнес, купить дом и создать семью. Хотя от одной мысли о том, что это могло бы стать моим будущим, у меня все переворачивается внутри, наверняка Майк чувствует иначе. Скорее всего, он жаждал такой жизни. И он почти касался ее кончиками пальцев, когда я отняла ее у него – без оправданий и объяснений. Я сбежала в одночасье, оставив за спиной кучу разбитых обещаний.

Он излагает свою версию истории так, будто я злодейка, но что, если отчасти так и было? Что если я настолько зациклилась на себе, на своих страхах и проблемах, что не заметила, какую боль причиняю ему?

Я сильно его ранила. В глубине души я всегда это знала, но только сейчас, стоя перед ним, наконец решилась это признать. Возможно, мне стоит извиниться. Я не жалею о том, что ушла; я имею право распоряжаться своей жизнью и сама принимать решения, но мне следовало поступить иначе. По крайней мере, дать ему объяснение. Убедиться, что между нами все окончательно закончено, прежде чем уезжать.

Я должна была бы сказать «прости». Вместо этого все, что я могу произнести:

– Я не хочу возвращаться в Майами. – Мой голос звучит хрипло, резко.

– Тогда позвони отцу и скажи это ему. В конце концов, моя жизнь тебя больше не касается, верно?

– Майк… – начинаю я умоляющим тоном.

– Ты сама это сказала.

– Прости. Я…

– Я устал. Это был долгий перелет. Тебе лучше уйти и дать мне поспать, – резко обрывает он меня. Мне кажется, я слышу шепот того, что он не произнес, но наверняка умирает от желания сказать: «Я не настолько жалок, чтобы просить тебя остаться».

Ужасно, как быстро ситуация перевернулась. Я знаю, что не вся ответственность лежит на мне, что Майк поступал неправильно и во время отношений, и после, но я не могу не чувствовать вину за свою часть. Я должна уйти, но медлю, видя, как он достает свитер из чемодана и натягивает поверх рубашки.

– Если холодно, тебе стоит растопить камин. – Я не знаю, какого черта я все еще здесь. Майк даже не смотрит на меня. – Я могу показать, как его разжечь.

– Я знаю как.

Я понимаю, что это ложь, потому что в его особняке в Майами нет никакого камина, но не спорю. Намек понят.

– Спокойной ночи, – говорю я.

– Самолет вылетает в семь утра. За нами приедут в пять. Чтобы ты была готова, – отвечает он, пока я иду к двери.

Я останавливаюсь.

– Я не вернусь в Майами.

– Делай что хочешь.

Мы больше не обмениваемся ни словом. Я выхожу из комнаты.

На верхнем этаже очень тихо. Внизу слышны приглушенные голоса и звон посуды, потому что уже время ужина. Надеюсь, они не станут ждать меня, чтобы начать. Желудок свело. К тому же я не вынесу смотреть в глаза Джону и Луке после представления, которое устроил Майк внизу. Тем более Коннору. Что он думает о том, как отвратительно я обошлась с Майком? Не задается ли сейчас вопросом, действительно ли я такой хороший человек, как он считает?

Я проскальзываю прямиком в свою комнату. Онни, как обычно, лежит на шкафу. Я закрываю дверь и падаю на кровать.

Через несколько секунд я начинаю плакать.

Поэтому папа так и не прислал мне билеты? Он решил, что лучше отправить Майка, чтобы убедиться, что я подчинюсь и вернусь, несмотря на то что я столько раз повторяла ему – эти отношения закончены? Если ему так хотелось, чтобы кто-то составил мне компанию в пути, почему не приехал сам? Я отвечаю себе: потому что это означало бы вернуться в этот поселок, где мама родилась, выросла и была счастлива, а он так одержим идеей стереть ее из наших жизней, что не смог бы этого вынести. Вместо этого он предпочел послать Майка, прекрасно зная, что бросает меня в пасть льву.

В отчаянии я тру руками лицо. И продолжаю ворочаться в постели, пока не становится поздно и в доме не стихают все звуки. Я давно не спала в своей комнате. В последнее время я провожу все ночи с Коннором, поэтому находиться здесь одной кажется… странным. Словно я не на своем месте. Кровать слишком большая и слишком пустая. Холодные простыни не пропитаны его запахом. Я вытираю щеки и собираю все силы, чтобы встать. Снаружи только темнота, когда я в полной тишине выхожу из своей спальни и спускаюсь по лестнице.

Я собираюсь пересечь коридор, чтобы пойти в комнату Коннора, когда одна мысль заставляет меня резко остановиться.

А что, если он не хочет меня видеть?

Это какая-то бессмыслица, правда? Он должен понимать, что мне нужно было поговорить с Майком. Что еще я могла сделать? Мне тоже не понравилось, что он явился сюда без предупреждения, но, если бы я не разобралась с этим, он бы донимал меня вечно. Дело в том, что мы уже поговорили, а проблема, по-моему, так и не решилась. Даже близко нет. На самом деле кажется, что я все только усугубила. Я не знаю, как я войду туда и расскажу Коннору, что, оказывается, у моего бывшего есть причины злиться. Что я не положительная героиня в этой истории. Он задаст много вопросов. Я не знаю, как смогу на них ответить, не сломавшись.

Ноги несут меня сами. Поскольку я не хочу возвращаться в свою комнату, я пересекаю дом и выхожу на крыльцо. Почти полночь, но, как всегда бывает в эти месяцы, хотя полностью не стемнело, достаточно темно, чтобы видеть звезды. Устраиваюсь на одном из диванов, подтягиваю ноги и остаюсь там одна, слушая, как снуют ночные животные, и кажется, сижу так целую вечность.

В какой-то момент я засыпаю.

Меня будит пожарная сигнализация.

Как в кошмаре, когда снится, что падаешь в пропасть. Я резко подскакиваю с колотящимся сердцем и перехваченным дыханием. Первое, что я замечаю, – это невыносимый писк и неприятный запах гари.

Как раз когда я поднимаюсь на ноги, кто-то резко распахивает дверь дома.

Встревоженные глаза Майка встречаются с моими.

– Камин, – выдыхает он. – Я не…

– Оставайся здесь, – приказываю я и бегу в дом.

Пульс оглушительно стучит в ушах. Внутри запах дыма сильнее и сигнализация звучит еще громче. Я кашляю, прикрывая рот рукавом толстовки, и, когда толкаю дверь, ведущую в главный коридор, начинается хаос. Лука мчится по коридору, крича что-то по-фински. Джон спускается по лестнице, подталкивая Ханну, торопя ее идти. Она безутешно плачет.

– Мой дом, – рыдает она. – Мой дом, не может быть, мой дом…

– Нужно выбираться отсюда. – Коннор появляется мгновением позже с Нико на руках. Его темные глаза встречаются с моими, и я вижу в них то же облегчение от встречи со мной, что чувствую сама при виде его. – Мэйв, Лука, идемте. Я поднимусь закрыть двери. Весь верхний этаж сгорит, если мы этого не сделаем.

Вдруг наверху раздается грохот, и кажется, будто весь дом содрогается. Мы все кричим и инстинктивно пригибаемся. Нико тоже плачет. Он неустанно вырывается из рук Коннора, пытаясь добраться до матери.

– Ты не пойдешь туда, – взволнованно говорит Лука брату. – Все на выход, черт возьми. Давайте, давайте, давайте.

Он несется к двери. Коннор идет прямо ко мне и мягко подталкивает вперед. Слезы наворачиваются на глаза, пока мы спешно выходим из дома.

– Нужно вызвать пожарных, – с трудом выговариваю я.

– Они уже едут. – Коннор на секунду оглядывается через плечо, и то, что я вижу в его глазах, вызывает у меня тошноту.

Мы слишком далеко от ближайшего города.

Они не успеют вовремя.

Мы спускаемся с крыльца, когда взрывается одно из окон верхнего этажа. Снова крики. Языки пламени разрывает ночную темноту. В ушах звенит, и легкие горят. В какой-то момент Коннор отпускает Нико, который бежит к матери, а сам уходит с Лукой куда-то. Сигнализация продолжает неустанно звенеть. Кроме нее, я слышу только рыдания Нико и Ханны, крики на финском, которые я не понимаю, потрескивание пламени. Я цепенею. Я даже не знаю, где, черт возьми, Майк. Я чувствую все более острую боль в груди, которая не дает дышать. Сгибаюсь пополам, и именно тогда, посреди этого водоворота ужаса и тревоги, я слышу, как Нико изо всех сил выкрикивает имя.

– Онни! – кричит он.

У меня душа уходит в пятки.

Кот!

Черт, этот проклятый кот.

В последний раз, когда я его видела, он все еще был в моей комнате.

– Мэйв, что ты… – Голос Джона теряется за спиной, когда я, не раздумывая, бегу обратно к дому.

За считаные минуты дым сгустился во много раз. Я снова прикрываю рот рукой и продвигаюсь вперед, не переставая кашлять, особенно когда добираюсь до лестницы, ведущей на верхний этаж. Здесь очень жарко и плохо видно. Весь дом деревянный, но, должно быть, из какой-то прочной древесины, потому что ступени только скрипят под моим весом, когда я быстро поднимаюсь по ним. Я пригибаюсь, спасаясь от жара и пламени, которое обжигает левую щеку. Пожар уже охватил комнату Майка и соседнюю пустую гостевую. К счастью, на этой неделе здесь нет других постояльцев. Я бегу в противоположном направлении и толчком распахиваю дверь своей спальни.

Онни мяукает, увидев меня. Он на шкафу, точно там, где я его оставила. Сюда огонь еще не добрался, но я уверена – он прекрасно понимает, что происходит.

Я протягиваю к нему руки. Однако кот в ужасе отстраняется.

– Знаю, что я тебе не особо нравлюсь, – задыхаюсь я; нельзя терять время, каждая секунда на счету, – но у тебя два варианта: или ты идешь со мной, или остаешься здесь и сгораешь заживо.

Хотя он не понимает меня, возможно, он видит панику в моих глазах, и именно это его убеждает. Во всяком случае, когда я снова пытаюсь схватить его, на этот раз он позволяет мне взять себя на руки.

Я снова кашляю. Комната наполняется дымом.

Я прижимаю Онни к боку и издаю стон боли, когда он вертится от волнения и царапает меня когтями. Мне хочется закричать на него и отбросить подальше, но я сдерживаюсь. Надо торопиться. Быстрее, быстрее, быстрее.

– Мэйв?! – кричит Коннор снизу.

«Он вошел за мной».

– Я здесь! – кричу я в ответ. Я собираюсь спуститься по лестнице, когда вспоминаю, что он говорил раньше.

Двери.

– Какого черта ты?.. – Коннор быстро поднимается и резко останавливается, увидев, как я закрываю двери трех оставшихся комнат.

Это занимает всего пару секунд. Потом я бегу к нему.

– Твой глупый кот остался в моей комнате, – отвечаю я и начинаю спускаться по лестнице. – Быстрее, пошли.

Он хватает меня за руку, и мы бежим из дома. С каждым шагом мои легкие горят все сильнее, а глаза наполняются слезами. Все семейные воспоминания сгорают в пламени. Я не знаю, сколько из этого им удастся спасти, и не знаю, когда приедут пожарные. Выбегая, я чуть не теряю равновесие на ступеньках. Коннор подхватывает меня вовремя, я выпускаю Онни, и он, мяукая, убегает от нас. Ноги подкашиваются. Коннор уводит нас с крыльца, обнимает меня и дает выплакаться, пока мы смотрим, как пожар окрашивает небо в серый цвет. Никто не двигается.

Они знают, что ничего нельзя сделать.

– Мой дом, – не перестает повторять Ханна сквозь рыдания. – Мой дом, мой дом, мой дом…

Коннор с трудом сглатывает слюну.

– Пожарные приедут через десять минут, – шепчет он мне, не отрывая глаз от пламени.

Это самые долгие десять минут в моей жизни.

Пожарным требуется десять минут, чтобы приехать, и еще столько же, чтобы полностью потушить пожар.

Последнее пламя погасло, и стало видно, насколько пострадал фасад верхнего этажа. Страшно подумать, как все выглядит внутри. В какой-то момент Коннор отошел от меня – очень неохотно; я прекрасно чувствовала, как он колебался, отпускать меня или нет, – и теперь разговаривает с пожарными вместе со своей семьей. Форма у них почти такая же, как у пожарных в Соединенных Штатах. Странно, что я обращаю внимание на такие детали. Я по-прежнему в шоке. В памяти всплывают лишь обрывки фраз, из которых я не могу сделать никаких выводов. Личные потери, страховка, камин. Не была установлена защитная решетка, и одно из горящих поленьев выкатилось на ковер. Так и начался пожар. Не знаю, откуда, черт возьми, они могут это знать, но именно это нам сказали.

Соседи из ближайших домов пришли предложить помощь и кров на эту ночь. Майк появился некоторое время назад и теперь стоит поодаль от нас, у дороги, пытаясь поймать сигнал на телефоне. Я не могу на него даже смотреть. Если бы он послушал меня, черт…

Если бы я не оставила его одного…

Если бы я не набросилась на него так резко, тогда, возможно…

– Ты замерзла. – Коннор подходит ко мне и накидывает теплое одеяло мне на плечи. Должно быть, его принес кто-то из соседей. Только сейчас я позволяю себе отвести взгляд от дома. Я стояла здесь неподвижно, пристально наблюдая, как он горел, как тушили огонь, как поднимался дым, образуя гигантский серый столб. – Лука поехал в квартиру Сиенны и Альберта, чтобы рассказать им, что случилось… Уже очень поздно, они не отвечают на звонки, а нам нужно где-то переночевать. Фредрика тоже позвонила предложить свой дом. Родители повезут туда Нико. Ты могла бы поехать с ними, принять горячий душ, поесть что-нибудь.

Наши глаза встречаются. Не понимаю, как после всего случившегося он может беспокоиться обо мне в такой момент.

– А ты? – Я достаточно хорошо знаю Коннора: забота о себе никогда стоит у него на первом месте. Это его дом. Если я чувствую себя разбитой, страшно подумать, каково ему.

Кажется, он читает мои мысли, потому что вздыхает.

– Я останусь здесь с пожарными, пока не вернутся родители. Поеду к Фредрике, как только они приедут.

– Я никуда не поеду без тебя.

– Со мной все будет в порядке. Обещаю.

Я уже готова возразить, но его взгляд устремляется куда-то за мою спину, и челюсти сжимаются. Я оглядываюсь назад, где Майк в отчаянии ходит взад-вперед, поднимая телефон в попытке поймать сигнал.

– Он сделал это нарочно?

– Нет. – Меня удивляет, как быстро я отвечаю.

Коннор снова переводит внимание на меня.

– Откуда такая уверенность?

– Если кто здесь и виноват, так это я. Нужно было показать ему, как разжигать камин.

Коннор качает головой:

– Придурок.

– Его такси в аэропорт должно вот-вот приехать. Он уедет, и нам больше никогда не придется его видеть. Не стоит оно того. – Я кладу руку ему на грудь, останавливая, прежде чем ему придет в голову подойти к Майку и сделать какую-нибудь глупость. – Пожалуйста.

Конечно, Майк заслуживает гнева и упреков за свою ошибку. Но я убеждена, что это именно ошибка – недосмотр, случайность. Я видела панику на его лице, когда он выбежал из дома. Может, он иногда и ведет себя как придурок, но он не настолько плохой человек, чтобы намеренно устроить такую беду. Мы провели вместе много лет. Я хорошо его знаю. Готова поспорить, что его мучает чувство вины.

Коннор кивает, хотя не удерживается от еще одного взгляда в сторону Майка. Его мышцы все еще напряжены.

– Я скажу родителям, что ты поедешь с ними, – сообщает он перед уходом.

Всю ночь я не чувствовала холода, но теперь, похоже, адреналин сделал свое дело, и я не переставая дрожу. Вожусь с пледом, пытаясь достать телефон из кармана. Собираюсь написать Норе, чтобы вкратце рассказать о случившемся, но обнаруживаю, что не включала телефон с тех пор, как выключила его на пристани. Нетерпеливо нажимаю на кнопку, ожидая, пока загорится экран.

Как только я ввожу пин-код, устройство начинает вибрировать.

Один раз.

И еще.

И еще.

И еще.

И еще.

И еще.

– Бренна? – Я в замешательстве подношу телефон к уху. Девушка моего отца никогда мне не звонила. Неужели из-за пожара? Это же невозможно, чтобы они уже узнали, правда?

– Мэйв? Боже мой, как я рада, что дозвонилась. Я думала, что не смогу с тобой связаться, и просто… не знала, что делать. – Ее голос заставляет меня насторожиться – не из-за облегчения в нем, а потому что она плачет. – Я пыталась дозвониться до Майка, но у него не ловит сеть. Мне очень нужно было тебе позвонить. Твоего отца увезли полчаса назад, новостей до сих пор нет, и я… я…

– Почему папу увезли? – В голове зарождается страшная догадка. «Нет-нет-нет, только не это». – Бренна, что произошло?

– Авария. Откуда ни возьмись вылетела машина на огромной скорости и…

Я перестаю ее слушать.

Я перестаю слышать вообще что-либо.

В ушах нарастает противный звон. Он сильнее и резче, чем сигнализация. Тело действует на автопилоте, пока сознание уплывает куда-то далеко. Бренна рыдает в трубку. Умоляет меня остаться, говорит, что не стоит лететь через всю страну, а я обещаю, что все равно приеду, что буду там как можно скорее. Когда она отключается, я удивляюсь, что сердце все еще бьется. В голове крутятся только «папа», «авария», «ранен», «больница».

«Только не снова».

«Я больше никого не могу потерять».

Я иду к дому.

– Мэйв? – Коннор догоняет меня.

Я осторожно высвобождаюсь из его рук.

– Мне нужно забрать сумку. Я должна ехать.

– Что?

– Папа в больнице, – отвечаю я, не глядя на него. – Мне надо ехать. Нужно взять паспорт.

Я не останавливаюсь посмотреть его реакцию. Просто иду к дому. Не могу думать ни о чем. Он бежит следом.

– Что? Почему? Что случилось?

– Авария. Только что звонила Бренна. Мне нужно успеть в аэропорт, чтобы…

– Все хорошо, – перебивает он спокойным голосом. Берет меня за руку, заставляя остановиться. Я испуганно смотрю на него, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – Я тебя отвезу. Дай только позвоню родителям. Они уже уехали к Фредрике. Черная сумка, верно?

Я киваю, и он, не выпуская моей руки, говорит что-то по-фински одному из пожарных на крыльце.

Я испытываю невероятное облегчение, когда пожарный направляется в дом – видимо, за моей сумкой. Тяжело вздыхаю и провожу дрожащими руками по лицу. С Коннором рядом будет легче пережить случившееся. Пусть он и не сможет проводить меня до самого выхода на посадку, но я благодарна за каждую секунду его поддержки.

Вскоре мне приносят сумку. Пожарный протягивает еще и толстовку – я сразу узнаю, что она Коннора. Сам Коннор отошел поговорить по телефону. Я аккуратно складываю одеяло на ступеньках крыльца, натягиваю толстовку, проверяю содержимое сумки – все ли на месте: кошелек, деньги, паспорт – и застегиваю молнию. Руки не перестают дрожать. Сердце колотится как безумное. Меня трясет от страха.

– Родители не отвечают. – Коннор возвращается ко мне. – Я пытался дозвониться, но телефоны, похоже, выключены. – От этих слов у меня все обрывается внутри. Он проводит рукой по волосам – встревоженный, напряженный. Его спокойствие дает трещину; я вижу, как на него наваливается осознание происходящего – то же, что случилось со мной. – Мы можем… Давай подождем, пока они вернутся.

Я мотаю головой. В глазах стоят слезы. Невыносимо уезжать, не попрощавшись с Ханной и Джоном, с Лукой, с Сиенной, не обняв Нико. Но выбора нет.

– Такси вот-вот будет здесь.

В глазах Коннора – боль.

– Мы можем подождать, – не отступает он.

Я направляюсь к дороге:

– Мне нужно ехать.

– Мэйв… – Он идет следом.

– Я должна узнать, что с папой.

– Ты точно уверена? – Он хватает меня за запястье, останавливая.

Я настолько оглушена, что не сразу понимаю смысл его слов. А потом вижу выражение его лица, и до меня доходит, что он имеет в виду.

И вот тут меня окончательно накрывает.

Я вырываюсь и отступаю назад, глотая слезы.

– Не смей даже говорить такое, – выдавливаю я сквозь боль. Грудь сдавило так, что мне тяжело дышать.

Коннор медленно качает головой, не отводя от меня взгляда.

– Ты же не знаешь наверняка, правду ли говорит Бренна, – шепчет он.

– Папа бы никогда мне не солгал.

– Ты не можешь быть уверена.

– Как у тебя язык поворачивается такое говорить? – всхлипываю я. Весь мир плывет перед глазами. Коннор, похоже, понимает, что переступил черту, что я на грани срыва, но уже слишком поздно. – Мой отец, возможно, сейчас при смерти в больнице, а ты намекаешь, что он мне солгал?

– Ты же понимаешь, я не это имел в виду, – осторожно произносит он. – Я просто пытаюсь тебя защитить.

– Мне нужно ехать, – повторяю я. Нельзя терять ни секунды – если вдруг опоздаю на рейс, неизвестно, сколько придется ждать следующего. И будут ли вообще свободные места.

– Давай дождемся родителей. Купим билеты. И я отвезу тебя в аэропорт.

Я мотаю головой, не в силах сдержать рыдания:

– У меня уже есть билеты.

На его лице появляется растерянность.

– Что?

– Папа купил. Он хотел, чтобы я вернулась домой. Поэтому и прислал Майка. Наверное, билеты у него. – Слезы застилают глаза. – Я не могу ждать. – Сердце разрывается оттого, что приходится уезжать вот так, не попрощавшись, но выбора нет.

Но Коннор уже не слушает. Он хмурится, словно пытаясь осмыслить что-то из нашего разговора, и спрашивает – в его глазах смесь растерянности и боли:

– Так ты собиралась уехать?

До меня не сразу доходит, что я только что сказала.

– Нет, – торопливо отвечаю я. – Я не…

– Ты собиралась уехать и даже не сказала мне.

В его голосе, в его взгляде – боль предательства. Он смотрит на меня так, словно только что обнаружил нож в спине.

– Я не могу сейчас это обсуждать. – Не когда сердце вот-вот разорвется. Не когда в голове только одно – папа. Я снова направляюсь к дороге.

Коннор бросает мне вслед:

– Ты даешь ему именно то, чего он добивается. Чтобы ты вернулась домой. Чтобы снова оказалась там.

Я замираю.

Черт возьми, я не хочу уезжать.

Не хочу уезжать вот так.

– Он попал в аварию. Ты не слышал голос Бренны во время звонка, а я слышала. Это не ложь. – Я оборачиваюсь к нему, безмолвно умоляя понять. – Это никак не связано с тем, что папа хотел моего возвращения. Прости, что не сказала, но…

– Я просто не хочу, чтобы ты принимала решения сгоряча.

– Полететь в Майами, чтобы убедиться, что с ним все в порядке, – это не решение сгоряча! – срываюсь я. Я уже не справляюсь. Слезы все льются и льются. Сил больше нет. – Может, ты считаешь, что он этого не заслуживает, но мне все равно. Он мой отец.

– Я не говорил, что он этого не заслуживает, Мэйв.

– Но ты так думаешь, – не отступаю я. – Думаешь, что после стольких лет натянутых отношений он не заслуживает, чтобы я летела к нему через полмира. Думаешь, я могу просто вычеркнуть его из жизни и не вздрогнуть, когда Бренна звонит с такой новостью. Думаешь, что я могу остаться здесь с чистой совестью, даже подозревая обман. Ты так думаешь, потому что у тебя прекрасная семья, где тебе всегда давали заслуженную любовь и тебя никогда не ставили перед таким выбором. И я рада за тебя, Коннор. Правда рада, что тебе так повезло. Мне – нет. Но он все равно мой отец. Пусть наши отношения не сложились, он остается моим отцом. Тебе этого не понять – ты везунчик. – Мой голос срывается. – Если я потеряю его, у меня больше никого не останется.

Он смотрит на меня с болью:

– У тебя есть мы.

Мое сердце рассыпается на осколки.

– Мне нужно ехать, – повторяю я.

К моему удивлению, Коннор кивает. Что-то изменилось в его взгляде. Теперь я вижу в нем то понимание, которого так ждала с начала нашего спора. И еще – глубокую печаль.

Он засовывает руки в карманы.

– Я просто хотел, чтобы ты все осознала, прежде чем сделаешь это, – говорит он. – Я знаю, что, как только ты сядешь в это такси, назад дороги не будет.

Его слова бьют наотмашь. Это не упрек. Он просто сдается. Я мотаю головой, изо всех сил пытаясь справиться с комком в горле.

«Ты бросаешь меня».

«Так же, как бросила его».

– Прости за пожар. Я найду способ помочь вам оттуда, я… я…

Внезапно дорогу освещают фары такси. Коннор на секунду переводит на них взгляд, а потом снова смотрит на меня. Я чувствую, как тону под невидимым грузом. Будто чьи-то безжалостные руки сдавливают легкие. Я не знаю, как пережить это прощание. Я не хочу, чтобы это было прощанием. Я открываю рот, пытаясь что-то сказать, но у меня не выходит ни звука. И хотя мне отчаянно хочется подойти, поцеловать его, сказать, что люблю, обнять – я разворачиваюсь и быстро иду к машине. Коннор так и стоит на месте, глядя мне вслед. Можно не оборачиваться – я знаю, что он не пойдет за мной.

Майк, похоже, удивлен моим появлением. Он быстро переводит взгляд с меня на Коннора и обратно.

– Бренна прислала сообщение. Связи не было, и я…

Слезы снова подступают. Я перебиваю его. Больше нет сил.

– Давай уедем отсюда, – умоляю я.

Если его и удивляет моя просьба, то лишь на мгновение. Он открывает дверцу и пропускает меня вперед. Когда таксист заводит двигатель, Майк с тревогой смотрит на меня – я все еще тихо плачу. Я незаметно отворачиваюсь. А потом пытаюсь сделать вид, будто не знаю, что Коннор провожает нас взглядом, будто я не уезжаю, не попрощавшись с его семьей, будто не нашла здесь свой дом, будто не пожалею о том, что оставила его, и будто не чувствую, как с каждым километром мое сердце разбивается на все более мелкие осколки.