Все началось с измены

Глава 15

— Гражданка Лаптева? — в середине рабочего дня у меня звонит телефон, незнакомый номер, незнакомый мужской голос.

— Да.

— Кем вам приходится Александр Андреевич Лаптев? — не успевает мужчина договорить, как мое сердце останавливается, воздух в легких заканчивается и молоточек ударяет в левый висок.

Кровиночка моя! Что с тобой случилось?

— Сын… — я шепчу, потому что горло сжимает спазм.

— Приезжайте в отделение полиции, нужно составить протокол. Подрался ваш сын. Легкие телесные нанес.

Из глаз катятся слезы. Жив! И я вместе с ним жива. Все остальное можно исправить.

Срываясь с места бегу, размазывая слезы и пугая девочек, к Светлане Юрьевне.

Она отпускает, но укоризненно качает головой. Ой, ей ли меня осуждать? У самой сын двадцати восьми лет спер ее машину, в пьяном состоянии гонял с дружками. Перевернул. Ладно хоть все живы остались. Случилось это до ее прихода к нам. Сейчас машину она восстановила, но вслух подумывает взять ссуду у Макса и купить новую. И сыночек ее тоже у нас устроен. Правда, отчаянно прогуливает работу по понедельникам, но это уже не мое дело.

— Любаша, что? — одними губами спрашивает Надя.

— Сашка подрался. Звонили из полиции.

— Если адвокат нужен, звони тому, по разводам. Он и хулиганку берет.

— Думаю, обойдусь.

Останавливаюсь и спрашиваю у нее:

— А легкие телесные — это что?

— Синяки, ссадины, ушибы.

Кому, как не Надюше, это знать.

Благодарю ее и вылетаю в коридор. Застегиваю пуховик по дороге к остановке. Чуть прибавляю ходу, чтобы запрыгнуть в автобус. Усаживаюсь на сидение и начинаю размышлять.

Сын у меня не агрессивный. Никогда в драках замечен не был. Да и друзья у него все с садика. С кем подрался? А может, «стенка на стенку»? Что могло его спровоцировать?

Вчера мы чудесно провели время все вместе. Я уже и не припомню такого для: без ехидных усмешек мужа, от которых сын становился хмурым и все глубже закрывался в своей «раковине».

«Что ты тащишься позади?»

«Штаны подтяни».

А у молодежи сейчас мода такая — брюки широченные, и непременно нужно, чтобы по земле волочились и «сидели» не на талии, а на бедрах, и чтобы резинка от трусов торчала. И сверху чтобы надеты были несколько «мешков»: футболка, толстовка — и непременно на размер, а то и два больше. Мода, что поделать.

Мой Саша от наличия на нем такой странной одежды хуже не становится. Наоборот, самостоятельно поменял замок во входной двери, вернее, личинку от него. Забирает Дашку из садика. В кои-то веки они играют вместе, хотя разница в возрасте у них колоссальная.

Надо же, стоило уйти мужу, и я увидела, какой прекрасный у меня сын! Мамина гордость и опора.

А как мы вчера смеялись? Открыто, свободно, без оглядки. Играли в аэрохоккей и выкрикивали кричалки. Надо будет на настоящую игру на стадион вместе сходить. Выпустить азарт на волю, слиться с толпой болельщиков и орать вместе со всеми.

Немного озадачил Дмитрий. Зачем-то распинался относительно жены, а потом и вовсе пригласил нас на воскресный отдых. Будь я без детей — даже раздумывать не стала, отказала бы, и все. Мы из разных миров. Но Даша… В ее жизни так мало детских развлечений. Муж предпочитал выходные, когда оставался дома, проводить перед телевизором. И мы вроде как должны были оставаться дома. Быть с семьей.

Вождение автомобиля — Сашкина страсть. Муж категорически запрещал пускать сына за руль.

«Он не справится, разобьет машину о ближайшее дерево».

А я втайне все же доверяла сыну руль. Мы уезжали в лес или поле. Я пересаживалась на пассажирское сидение, Дашка на заднем, а Сашка за рулем. Это была наша тайна на троих, которую мы строго хранили от папы.

Дмитрий предложил научить Сашу «полицейскому развороту». Ну как я могла отказать сыну? Он за эту неделю столько всего для нас сделал. Видела, как горели его глаза. Ай, пусть. Правда, мне непонятно, отчего такая щедрость со стороны Дмитрия. Других забот нет? А я не буду ходить вокруг да около, в воскресенье спрошу его о мотивах столь щедрого подарка. И обязательно предложу деньги за развлечение. Возьмет или нет — не мое дело. Но предложить следует.

Мчусь к отделению полиции, а там у крыльца стоит Андрюха. Мы дружили еще в восьмом классе. Он ухлестывал за моей подругой Юлькой, а я так, за компанию с ними гуляла.

Увидев его, чувствую, что не одна в этом страшном заведении. И непонятно почему глаза наливаются слезами.

— Андрей, — здороваюсь я, всхлипывая.

— Э! Не сметь реветь. Что у тебя стряслось?

— Сыночек мой… Звонили… Легкие телесные… Лаптев Саша, — я пытаюсь остановить слезотечение и рассказать суть проблемы.

— Малолетний хулиган? — прищуривается Андрюха, но уже в следующую секунду растекается в улыбке. — Не реви, вытащим мы его из тюрьмы.

Юморок, конечно, у полицейских тот еще.

Андрюха заходит внутрь, я семеню за ним. Последние слезы стекает по щекам.

— Иваныч! — стучит костяшками пальцев по стеклу дежурной части Андрюха. — Где малолетний преступник Лаптев? И бумаги на него у кого?

— Знамо где — в обезьяннике, всю банду повязали, — подхватывает другой полицейский, а сам не сводит с меня любопытного взгляда. — Заявления потерпевших у Самойлова.

Я опять начинаю тихонько реветь. Больше от участия Андрюхи. Мы не дружим, не поддерживаем отношения, но когда в пробках встречаемся — здороваемся. Или если мимо нашего дома он к сестре проезжает — опять же, машем руками. А сейчас у меня нет слов, чтобы выразить ему свою благодарность. Только слезы.

— Открывай, гражданка со мной, — кидает Андрюха, раздается звук, как короткая сирена, и замок на боковой двери отщелкивается.

Следом за провожатым я поднимаюсь на второй этаж. Душно и пахнет так себе. Темный коридор, наглухо закрытые двери… Мне здесь неуютно.

Андрюха заруливает в одну из дверей. Я за ним. В кабинете пусто. Он подходит к столу, разгребает на нем бумаги. Читает. Перекладывает. Затем поворачивается и выходит. И все молча.

Я, чтобы не спугнуть ищейку, тоже молчу.

Распахивает следующую дверь.

— Повязал, говорят, ты банду малолетних преступников? — с порога начинает Андрюха. — Орден, наверное, дадут.

— Не завидуй.

От бумаг поднимает голову молодой мужчина, лет тридцати, в штатском.

— В программу-то заявление завел?

— Да какое завел… У меня еще бабкино дело не закрыто, а сегодня срок, — заводится тот, что в штатском.

— Выйди, постой в коридоре, — оборачивается Андрюха ко мне. — И дверь поплотней закрой.

Я молча киваю и выхожу. Присаживаюсь на стул, но не могу сидеть спокойно, поэтому начинаю мерить шагами узкий коридор, то и дело уворачиваясь от других мужчин. Они почему-то заглядывают все именно в кабинет, где ведет самые важные для меня переговоры Андрюха. И главное, туда заходят, а обратно не выходят. Трое уже зашли.

— Значит, так. — Андрюха выходит и показывает мне на стул. Сам садится рядом. — Твой Лаптев твою честь отстаивал.

Некстати, но меня распирает гордость за моего сына. Заступился за меня! Мужиком растет!

— Ему на помощь пришел дружок. Четверо потерпевших. Синяки — шесть штук. Ушиб задницы, то бишь мягких тканей, — один штук. Порванный пуховик — один штук. Мы еще не возбудились.

Поднимаю на него испуганные глаза.

— Дело не возбудили. Ход ему не дали, — поясняет Андрюха. — До завтра тебе и родителям того, другого, утрясти конфликт. И чтобы заяву забрали. Благо она только от «пуховика» поступила. Дите можешь забрать сейчас. А… пойдем вместе вызволять обоих каторжан из каталажки, — поднимается Андрюха.

И мы спускаемся на первый этаж, вновь через дежурную часть, но уже в другую дверь. Я не знаю, кем работает Андрюха, знаю лишь, что он пришел в полицию сразу после армии. То есть служит здесь лет семнадцать. Возможно, поэтому всех знает и ко всем вхож.

— Здесь жди, — показывает он на очередной стул, а сам заходит в двери.

Я подпрыгиваю от радости. Считай, отделалась легким испугом. Осталось узнать адрес потерпевшего и извиниться. Прав сын или нет — не имеет значения. Нужно любыми средствами уладить конфликт. И с сыном поговорить. Не ругать, не воспитывать, а именно поговорить, постараться объяснить, как устроена жизнь.

И пока я подбираю слова для разговора, Андрюха выводит двоих моих преступников — сына и Ромку, того самого, что с замком нам помог.

Я прикрываю рот руками, чтобы не начать охать. У моего на скуле свежая царапина, под глазом подозрительное темное пятно, похожее на синяк. Рукав пуховика держится «на соплях». У Ромы все то же самое, но одежда целая.

— Твои? — со смешком спрашивает Андрюха.

— Мои.

Я подпрыгиваю на месте и кидаюсь обнимать попеременно сына и его друга.

— Чтобы впредь не попадались, — дает наставление Андрюха и провожает нас на выход.

Я всю короткую дорогу благодарю Андрюху за помощь, спрашиваю, что с меня, он в ответ отмахивается. На том и расстаемся.

— Мам, они сами… — опустив голову, бормочет роднулька.

— Я горжусь, что ты заступился за меня. И тобой Рома горжусь. Но вы уже взрослые, и нужно учиться бить словом, а не кулаками. Ладно, с этим потом. Диктуй адрес того, кому пуховик разодрал.

— Тебе зачем? — настораживается сын.

— Андрей дал нам времени до утра, чтобы исчерпать конфликт и чтобы родители забрали заявление. Сейчас поедем извиняться, предлагать ремонт одежды, а потом за Дашей.

— Я не буду извиняться перед стукачами. Мы по-честному разбирались, а Пашка… Мало я его поколотил.

Сын постоянно подергивает оторванный рукав пуховика. Вот куда нам в автобус?

Заказываю по приложению такси до дома.

— Ром, тебе вот за это, — показываю на его синяки и ссадину, — попадет? Я могу к твоим сходить, сказать, что ты за моего Саню заступился.

— Да не… — отмахивается он.

Мы приезжаем к нам домой, быстро перекусываем. Саша переодевается, и втроем идем вымаливать прощение.

Родительница Паши, которому порвали пуховик, выливает на мою голову ушат помоев. И брошенка-то я, и сын-то у меня бандит, и дальше про воспитание, про то, как ей видится конец нашей жизни. И все это хабалка выкрикивает на всю лестничную площадку. Повторяется, вновь проходится по моей личной жизни:

— А в чем не прав-то мой Пашка? Все верно сказал: брошенка и есть.

Я лишь молчу и жду, когда запал ее иссякнет. Долго жду. Мне кажется, уже прошло полчаса с начала ее ора. Уже самой хочется ее ударить или хоть прикрикнуть, чтобы замолчала.

— Чего приперлись? — наконец произносит она.

— Извиниться. Отдать в ремонт порванный пуховик.

— Ишь чего. Вещь новая была. А после того как твой волчонок ее испортил, никакой ремонт не поможет. Новую покупай.

Новую? Да это тысяч пять, не меньше. Ловко она придумала. За мой счет обновку сыну купить.

— Одевайтесь. Пойдемте прямо сейчас, — произношу я сквозь стиснутые зубы.

— Дел у меня больше нет, как по магазинам расхаживать, — упирается мать Павла.

— Тогда что вы предлагаете?

— Деньги дай, мы сами в выходные купим.

— Сколько?

— Семь тысяч.

— Пять.

— Шесть.

— По рукам, но с вас расписка, что претензий не имеете и сегодня же заберете заявление из полиции. Деньги переведу немедленно.

Легко сказать немедленно. У меня меньше трех тысяч на карте. Но это не проблема. В пятницу зарплата, перехвачу у Надюши.

И пока мать Павла выводит на тетрадном листе бумаги расписку, я пишу Надюше, и через минуту она высылает мне пять тысяч. Ура! Свобода моего сына практически куплена.

Обмениваемся деньгами и распиской. Напоминаю, что надо скинуть мне в мессенджере бланк заявления, который она заберет из полиции, и мы бежим за Дашей. Время уже поджимает.

А подходя к подъезду, встаем как вкопанные. Потому что рядом с ним припаркована машина бывшего. Едва завидев нас, он выходит с самой благодушной улыбкой и распростертыми объятиями:

— Заждался я вас.