Все началось с измены

Глава 22

Тут я отмираю.

— Чего стоим? Быстро в машину! Саша вперед. Дашка, со мной.

Николай помогает довести Дмитрия, вталкивает в машину и срывается с места.

— Куда ехать?

Дмитрий достает из кармана трубку, разблокирует ее и протягивает Саше:

— Набирай Оборина, хирурга из первой медсанчасти. И на громкую.

Сам он по-прежнему не открывает глаз. Я начинаю тихонько подвывать, Николай приказывает сухими тряпками обтереть лицо и руки Дмитрия. Я сдергиваю с себя шарф и наклоняюсь над ним. А у него вместо лица — ожог, как от огня, и уже проступают волдыри, и руки в таком же состоянии.

— Димыч, давай быстро. Я моюсь перед операцией… Со скорой пациента доставили, — раздается из трубки.

— Погоди мыться, меня чем-то облили на улице, лицо жжет, глаза открыть не могу, и вонь страшная, — глухим голосом пугает всех Дмитрий.

— Ко мне, быстро! Я Мишку направлю. Главное — не трогай руками и не вздумай ничем смывать. Сколько тебе ехать?

— Минут пятнадцать, — отрывисто говорит Николай и прибавляет скорость.

Двенадцатый час, дороги практически пустые, но мне кажется, что мы едем целую вечность. Почему так медленно⁈

Дашка завывает, глядя на лицо Дмитрия. Его цвет сменяется на багряный и отекает на глазах.

В приемный покой мы врываемся все вместе. Николай и Саша тащат под руки Дмитрия. Мы с Дашкой позади, обе в слезах и обмороках.

— Миша! — орет Николай, пугая криком сестер и пациентов, сидящих здесь, возле стен.

Из одной двери выглядывает мужчина в светло-зеленой рубашке, штанах и медицинском чепчике на голове.

— Чем облили? Как давно? — закидывает он нас вопросами.

Медбратья подкатывают коляску, с Дмитрия срывают пальто, оно, кстати, все в странных дырах.

Мы наперебой с Николаем отвечать и бежим за коляской, на которой увозят Дмитрия. Он молчит, опустив голову на грудь. Мне очень страшно. В первую очередь из-за того, что на его месте сейчас могла сидеть я или мои дети… А еще пугает, что Дмитрий не открывает глаз… Ожог кожи, безусловно, неприятно, и наверняка останутся шрамы, а вот если сожжены глаза? Это что же получается? Ценой собственного здоровья Дмитрий спас меня и детей?

Я завываю все громче. Дура! Надо было остаться у него. Но кто мог такое предугадать?

Поднимаемся на лифте на какой-то этаж.

— Срочно реактивы. Позовите Петровну, закатывайте в операционную.

Перед нами закрывают дверь.

— Нельзя. Ждите здесь.

Я обнимаю детей, и мы втроем опускаемся на лавку и начинаем плакать.

— Я отгоню машину, закрою и вернусь, — Николай уходит, и мы остаемся наедине со своим ужасом.

Меня только сейчас накрывает, начинается дрожь и усиливаются рыдания. Я крепче обнимаю детей и продолжаю бояться того, от чего загородил нас собой Дмитрий.

У сына звонит телефон, но, судя по сигналу, не его. Он достает трубку, на экране надпись «Оборин хирург». Саша отвечает, ставя на громкую.

— Что у тебя? Я передал пациента другому хирургу.

— Дмитрия увезли в операционную, мы ждем… — отвечает сын чужим, незнакомым голосом.

— Где вы? Какой этаж? Миша забрал?

— Да, Миша, какой этаж — не знаю.

— Понял. Сейчас приду, — отключается хирург.

Внутри поднимает голову надежда на благополучный исход дела. Мне отчаянно хочется верить, что если за Дмитрия возьмется хирург, то все пройдет гладко.

Возвращается Николай и присаживается на лавку напротив.

Спустя время — я не знаю, сколько прошло, лишь пытаюсь услышать, что происходит за дверями — мимо нас проходит средних лет дядечка, одетый как все врачи, с окладистой бородой и в очках. Останавливается и обращается к Саше:

— Ты с Димкой приехал?

Мы все подпрыгиваем на месте.

— Спокойно. Сейчас разберемся, — успокаивающе поднимает дядечка руку и заходит в операционную.

Еще через время оттуда выходит Миша. Хмурится и подходит к нам.

— Электролитом его облили. Останутся шрамы на коже. Про глаза пока ясности нет. Ждем офтальмологов.

Жить будет. Это самое главное. Глаза… Как он перестроит свою работу и вообще все без основного органа чувств? Но откуда ни возьмись в голову залетает неожиданная мысль: с плохим зрением он не сможет разглядеть мое безобразное тело… И мне становится неловко, но радостно.

Вскоре появляются еще врачи с какими-то чемоданчиками и исчезают в операционной. А потом выходят все вместе и выкатывают на коляске Дмитрия. Он замотан бинтами, и те почему-то рыжего, ржавого цвета. На глазах — повязка. Кисти рук тоже замотаны в ржавые бинты.

— Дмитрия мы оставляем в больнице. Будем наблюдать. Пока прогнозы делать рано, но коллеги говорят, что зрение пусть и не полностью, но восстановится.

Безэмоционально, сухо отчитывается хирург Оборин. Затем продолжает:

— Вы видели, кто напал на него?

— Наш отец… — опускает голову Саша. — Он хотел на маму напасть, а Дмитрий заступился.

— Мы обязаны сообщить о случившемся в полицию.

— У меня же в машине регистратор. Там все записано. Сейчас принесу, — подскакивает Николай.

— В полицию отнесете. От нас только зафиксировать факт и сообщить о случившемся. Вам помощь нужна? На вас яд попал? Пойдемте, может, на осмотр? — оглядывает нас хирург.

— Нет, Дмитрий оттолкнул нас, а сам… — вздыхает Сашка.

— Вот еще что. Нужна сменная одежда, тапочки, зубная щетка…

— Я через час все привезу, — приходит на помощь Николай.

— Тогда всего хорошего, — поворачивается к выходу хирург. — Приходите в часы приема.

— Можно нам с Дмитрием? — я набралась храбрости и шагнула вперед.

— Куда с Дмитрием? — поднимает брови Оборин.

— Ну, в палату. За ним же нужен уход, и вообще. Вот мы и будем… Рядом.

Хирург недоуменно осматривает меня, детей и мотает головой:

— Не положено.

— Жень, а тебе ничего для отделения прикупить не надо? — подает голос Дмитрий.

Его еще не увезли, он сидит рядом, слушает нас.

— Взятка? — поворачивается к нему хирург.

— Да, — без зазрения совести выдает Дмитрий.

— Блок у нас полетел в МРТ. Приходится пациентов в соседнее отделение гонять. Новый обычными путями не купить, санкции. А вот через параллельный импорт…

— Готовь документацию. Завтра Сашка скинет сканы моим, те из-под земли достанут.

— В таком случае, — перекатывается с пятки на носок повеселевший хирург Оборин, — вам всем потребуется сменная одежда и обувь, и нужно придерживаться распорядка клиники.

А дальше закручивается суматоха. Дмитрий рассказывает, как разблокировать его телефон, трубку я забираю с собой. Даша с Сашей уходят с Дмитрием, мы с Николаем мчим ко мне за всем необходимым, потом к Дмитрию и обратно.

Ко времени возвращения часы показывают пятый час утра. Я совершенно без сил и эмоций, держусь на чистом упорстве. Я должна быть рядом с Дмитрием и детьми.

Палата у Дмитрия огромная. Кроме его кровати стоят еще три. Одна подозрительно близко к Диминой, и на ней сопит Саша, на соседней Даша.

Я их не бужу, сама тихонько переодеваюсь и занимаю пустующее место. Все завтра.

— Кровь на анализ, укольчик, — едва успеваю я сомкнуть веки, как свет в коридоре загорается, и в палату заходит бойкая медсестра.

— Поворачиваемся ко мне спиной, спускаем штаны… — она будит Дмитрия. По всей видимости, ставит ему укол, затем велит закатать рукав, а после удаляется.

Дети просыпают ее приход, а Дмитрий начинает ворочиться.

— Спи, мы все здесь. Я вернулась ночью с вещами. Будем с тобой «болеть».

Я подхожу и глажу его по руке.

— Болеть не надо. Просто будьте рядом. Всегда.

Я молчу. Слезы подкатывают к горлу.

— Мне потребуется долгая реабилитация, — продолжает давить Дмитрий. — Женька сказал, что операцию на глаза лучше сделать в Новосибе, там изобрели революционный метод. Поедете со мной?

— Поедем, — я шмыгаю носом. — Спасибо тебе… Я… Так испугалась…

— Ой брось… Я же свое бился.

За свое! Мы для него свои! Приступ слезотечения у меня усиливается.

— Ну так что? Переедешь ко мне?

— Да.

Слезы катятся по щекам, и не понять, от счастья или от радости за Дмитрия. Что он такой… Настоящий и… мой.