Выбор злодейки. Дракона не предлагать! (СИ)

Глава 13 Горячая ночь

Ночью разразилась гроза.

Я проснулась от оглушительного раската грома, который, казалось, ударил прямо над замком, сотрясая стены до самого основания. Вскочила на кровати, тяжело дыша, прижимая руки к груди, где бешено колотилось сердце — так сильно, что, казалось, его стук слышен во всей спальне. За окнами полыхало — молнии били одна за другой, освещая комнату призрачным белым светом, выхватывая из темноты то кресло у камина, то тяжелые шторы, то мое собственное отражение в темном стекле — бледное, с расширенными от ужаса глазами.

Ветер выл за стенами с такой силой, будто тысячи голодных волков окружили замок. Дождь хлестал по стеклам сплошной стеной, и казалось, что весь мир сошел с ума, что за пределами этой комнаты больше ничего нет — только хаос, тьма и бесконечная, всепоглощающая стихия.

Я ненавидела грозы. С детства. В моем мире, в моей прошлой жизни, была одна ночь… Я тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Не сейчас. Не здесь. Сейчас я в замке дракона, в безопасности. Каменные стены, магическая защита, надежная охрана. Никто и ничто не может мне угрожать.

Но сердце не слушалось доводов разума. Оно колотилось, как птица в клетке, и от каждого нового раската грома я вздрагивала всем телом, вжимаясь в подушки, будто они могли меня защитить.

— Это просто гроза, — прошептала я себе, стараясь дышать ровно. — Ты взрослая женщина. Ты не боишься гроз. Ты пережила покушение, интриги, ревнивую драконицу — и боишься какого-то грома?

Очередная молния ударила так близко, что стекла задребезжали, а по комнате пробежала голубая искра — магический разряд, отразившийся от защитного купола замка. Я взвизгнула и зажмурилась, вцепившись в одеяло так, что побелели костяшки.

— Черт, черт, черт…

Я сидела, сжавшись в комок, и пыталась убедить себя, что все хорошо. Что это просто звуки. Что я в безопасности. Что рядом…

Когда я открыла глаза, в комнате кто-то был.

Он стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел на бушующую стихию. Молнии освещали его силуэт — широкие плечи, уверенную осанку, черные волосы, растрепанные, будто он только что встал с постели и не потрудился причесаться. Он был босиком, в расстегнутой белой рубашке, открывающей мощную грудь, и черных штанах, свободно сидящих на бедрах. Выглядел он… как сама гроза. Такой же опасный, такой же дикий, такой же необузданный. И при этом — абсолютно спокойный. Единственный островок стабильности в этом разбушевавшемся мире.

— Кейн? — прошептала я, все еще не веря своим глазам. Голос прозвучал хрипло, испуганно, по-детски.

Он обернулся. В его золотых глазах плясали отблески молний, и на секунду мне показалось, что это не отражение — что внутри него тоже бушует пламя.

— Гроза, — сказал он просто, будто это все объясняло. — Я почувствовал твой страх. Ты кричала во сне.

— Я не кричала, — возразила я, хотя сама не была уверена. Горло саднило, будто я и правда кричала.

— Кричала, — он подошел ближе, бесшумно ступая босыми ногами по каменному полу. — Я пришел проверить.

Он остановился в изножье кровати, глядя на меня сверху вниз. Молния снова осветила комнату, и я увидела его лицо — напряженное, сосредоточенное, но не злое. Скорее… встревоженное? Обеспокоенное? За последние недели я научилась читать его эмоции, даже те, что он пытался скрывать.

— Со мной все в порядке, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно. — Просто гроза. Я не люблю грозы.

— Вижу, — усмехнулся он, но в усмешке не было насмешки — только понимание. — Ты дрожишь.

— Мне холодно.

— Врешь.

— Не вру.

— Врешь, — повторил он и сел на край кровати, рядом со мной. От него исходил жар, такой сильный, что я физически почувствовала, как по комнате разливается тепло. — Там, откуда ты пришла, была гроза? Та, что оставила след в твоей памяти?

Я замерла. Он знал. Он чувствовал. Эта проклятая связь, от которой невозможно спрятаться, невозможно укрыться — она открывала ему меня всю, без остатка.

— Откуда ты…

— Я чувствую твои эмоции, Айрис, — сказал он тихо. — Все. Когда тебе страшно, я чувствую этот страх — он как холодный камень у меня в груди. Когда тебе больно — я чувствую боль, будто мою собственную. Когда тебе хорошо… — он замолчал, и в его глазах мелькнуло что-то теплое.

— Когда мне хорошо? — переспросила я, затаив дыхание.

— Я чувствую тепло, — ответил он. — Разливающееся по всему телу. И хочу, чтобы это тепло никогда не уходило. Чтобы ты всегда была… счастлива.

Последние слова он произнес так, будто признавался в чем-то постыдном. Я смотрела на него и видела, как напряглись его плечи, как сжались челюсти — ему было трудно говорить такие вещи. Дракон, привыкший приказывать, требовать, брать — а тут признается в чем-то настолько личном.

Я смотрела на него и не знала, что сказать. Он сидел так близко, что я чувствовала жар его тела даже через одеяло. И почему-то этот жар успокаивал. Страх перед грозой отступал, сменяясь чем-то другим — более глубоким, более сложным.

— Кейн, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Спасибо, что пришел. Правда. Но ты можешь идти. Я в порядке. Гроза скоро кончится.

— Не в порядке, — отрезал он, и в его голосе послышалось раздражение. — Ты дрожишь. И смотришь на меня так, будто я тоже часть кошмара.

— Я не…

— Боишься меня, — перебил он, и в голосе зазвучали стальные нотки. Я впервые видела его таким — не просто обеспокоенным, а почти злым. — До сих пор боишься. После всего, что было. После того, что я сказал тебе у озера. После… после всего. Ты все еще смотришь на меня как на опасного зверя.

— Это не так!

— А как? — он подался вперед, и я инстинктивно отшатнулась. Это движение не укрылось от него. В его глазах мелькнуло что-то болезненное. — Видишь? Даже сейчас. Даже после того, как я сказал, что люблю тебя, ты все еще ждешь подвоха.

Я молчала. Потому что он был прав. Частично прав. Я не боялась его в том смысле, что он причинит мне боль физически. Я знала — он не тронет и пальцем. Но я боялась его силы, его власти, его способности влиять на меня так, как никто никогда не влиял. Я боялась раствориться в нем, потерять себя, стать просто «парой дракона», а не собой.

— Я не боюсь тебя, — сказала я наконец, глядя ему прямо в глаза. — Я боюсь…

— Чего?

Очередной раскат грома заставил меня вздрогнуть. Кейн даже не моргнул. Он смотрел на меня, ждал, и в этом ожидании не было давления — только искреннее желание понять.

И в этот момент я поняла, что если не скажу сейчас — не скажу никогда. Что этот разговор, эта ночь, эта гроза — все сложилось, чтобы я наконец перестала прятаться.

— Я боюсь того, что ты со мной делаешь, — выпалила я, глядя ему в глаза, не отводя взгляда. — Боюсь, что не смогу без тебя. Боюсь, что ты станешь смыслом моей жизни, а я всегда была сама себе хозяйка. Боюсь, что если ты уйдешь — я рассыплюсь. Боюсь, что если останешься — потеряю себя.

Он слушал молча. В его глазах погасло пламя, осталась только глубокая, темная вода — как озеро, в которое я готова была нырнуть с головой.

— Я боюсь не тебя, Кейн, — прошептала я, и голос дрогнул. — Я боюсь того, как сильно ты мне начинаешь нравиться. Как сильно ты мне нужен. Я не привыкла нуждаться в ком-то. Я привыкла сама. Сама решать, сама справляться, сама отвечать за свою жизнь. А ты… ты ломаешь все мои стены. Ты делаешь меня слабой.

Тишина. Только дождь за окном и далекие раскаты грома, постепенно уходящие в сторону гор.

— Айрис, — сказал он наконец, и его голос был тихим, почти нежным. — Ты думаешь, я не боюсь?

Я удивленно посмотрела на него.

— Ты? Боишься?

— Я прожил несколько сотен лет, — ответил он, и в его глазах мелькнула тень той древней, глубокой печали, которую я замечала иногда. — Я не боялся ничего. Ни врагов, ни смерти, ни одиночества. Я думал, что страх — это для слабых, для смертных. А теперь… теперь я боюсь каждого момента, когда тебя нет рядом. Боюсь, что с тобой что-то случится. Боюсь, что ты передумаешь. Боюсь, что не смогу тебя удержать.

Он взял мою руку в свою. Горячую, шершавую, надежную. Переплел наши пальцы.

— Мы оба боимся, маленькая, — сказал он. — Но вместе мы сильнее. Понимаешь? Когда ты рядом, я чувствую, что могу всё. Что никакая тьма не страшна. Что я наконец… жив.

Последние слова он произнес так, будто открывал самую сокровенную тайну. И я поняла: он правда жил все эти века, не живя. Существовал, сражался, правил — но не чувствовал. А теперь чувствует. И это пугает его не меньше, чем меня.

Я смотрела в его глаза и чувствовала, как тает последнее сопротивление. Все страхи, все сомнения — они были. Но рядом с ним они казались такими мелкими, такими неважными по сравнению с тем, что мы могли бы иметь вместе.

— Кейн, — прошептала я.

— М?

— Я хочу перестать бояться. Я хочу… я хочу быть с тобой. По-настоящему. Без страха, без недоверия. Я хочу…

Он не дал мне договорить.

Он поцеловал меня так, будто мы оба умирали и это был последний поцелуй в нашей жизни.

Жадно, глубоко, требовательно. В этом поцелуе было все — и страх потерять, и надежда обрести, и отчаяние, и страсть, копившаяся неделями. Его руки легли на мои плечи, притягивая ближе, сминая тонкую ткань ночной рубашки.

Я ответила — со всей страстью, что копилась во мне с того самого момента, как я впервые увидела его на балу. Со всем отчаянием, со всей нежностью, со всем желанием, которое я так долго отрицала. Мои пальцы вцепились в его рубашку, сминая тонкую ткань, царапая кожу под ней.

Гром грохнул за окном — совсем рядом, сотрясая стены. Молния осветила комнату, и в этой вспышке я увидела его глаза — горящие золотым пламенем, но не опасным, не хищным, а живым, настоящим, полным такого чувства, от которого у меня перехватило дыхание.

— Айрис, — выдохнул он, отрываясь от моих губ. Голос его был хриплым, прерывистым. — Ты уверена? Если ты скажешь «нет» — я уйду. Прямо сейчас. И не вернусь, пока ты сама не позовешь.

Вместо ответа я стянула с него рубашку, обнажая его грудь — идеальную, горячую, покрытую шрамами, каждый из которых рассказывал историю битвы, выживания, силы. Провела руками по этой груди, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы, как бьется его сердце — так же бешено, как мое.

— Я никогда не была так уверена ни в чем, — сказала я, глядя ему в глаза. — Но если ты сейчас остановишься, я тебя убью. А потом воскрешу и убью снова.

Он усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у меня подкашивались колени, от которой внутри разливался жар. Но в этой усмешке была еще и нежность — такая огромная, что, казалось, могла вместить весь мир.

— Драконица, — прошептал он. — Моя маленькая, злая, прекрасная драконица.

Он накрыл меня своим телом, и я почувствовала его вес — тяжелый, но не давящий, а защищающий, как стены этого замка защищали от грозы. Его руки скользили по моему телу, исследуя, запоминая, даря жар. Каждое прикосновение отзывалось где-то глубоко внутри, заставляя выгибаться навстречу, теряя остатки контроля.

Поцелуи — на губы, на шею, на ключицы. Со вкусом молнии и грозы. Со вкусом свободы и страсти. Я задыхалась, я горела, я таяла в его руках, чувствуя, как рушатся последние барьеры между нами.

— Кейн… — выдохнула я, запрокидывая голову, открывая шею для его губ.

— Что, маленькая?

— Не останавливайся. Пожалуйста.

Он поднял голову, посмотрел мне в глаза. В его взгляде было что-то древнее, первобытное, но при этом такое нежное, что у меня защипало глаза. Я видела в них отражение той самой вечности, о которой он говорил. И в этой вечности было место только для нас двоих.

— Никогда, — ответил он. — Никогда не остановлюсь. Ты — моя. Навсегда.

А потом мир взорвался.

Я не буду описывать подробности — это слишком личное, слишком сокровенное. Скажу только, что это было горячо. Очень горячо. Он был властным, но не грубым. Требовательным, но чутким. Он вел, но слушал каждое мое движение, каждый вздох. Доминировал, но принимал мой ответ — и я отвечала. Не как покорная самка, не как игрушка в его руках, а как равная. Как та, кто тоже может укусить, поцарапать, застонать от удовольствия и потребовать большего. Как та, кто не боится показать свою силу даже в момент самой полной уязвимости.

Гроза за окном бушевала, молнии освещали комнату, но нам было все равно. Был только он. Только я. Только мы вдвоем в этом бесконечном пространстве страсти и нежности.

И когда все закончилось, когда мы лежали, тяжело дыша, переплетенные телами, мокрые от пота, я поняла: это было не просто «заняться любовью». Это было что-то большее. Это было обещание. Клятва. Начало чего-то бесконечного.

— Кейн, — прошептала я, уткнувшись носом в его плечо.

— М?

— Я люблю тебя.

Он замер. Потом повернулся ко мне, взял мое лицо в ладони, посмотрел в глаза. В его золотых глазах блестели слезы — или мне показалось?

— Я знаю, маленькая, — ответил он хрипло. — Я всегда знал. И я тебя люблю. Больше жизни. Больше вечности.

Мы уснули под утро, когда гроза наконец стихла, убаюканные стуком сердец, бьющихся в унисон.

Утром я проснулась первой.

Солнце пробивалось сквозь щели в тяжелых шторах, освещая комнату золотым, теплым светом. Гроза закончилась, небо было ясным, и где-то за окнами пели птицы — удивительно, как быстро природа возвращается к жизни после буйства стихии.

И рядом со мной спал ОН.

Кейн лежал на спине, раскинув руки, и тихо посапывал. Во сне он выглядел моложе, спокойнее, почти беззащитным. Черные ресницы отбрасывали тени на острые скулы, губы были чуть приоткрыты, грудь мерно вздымалась. Свет падал на его тело, выхватывая шрамы, мускулы, темные волоски на груди. Он был прекрасен. Так прекрасен, что у меня перехватило дыхание.

Я смотрела на него и чувствовала, как сердце заходится в бешеном ритме. Это случилось. Мы сделали это. И это было… невероятно. Лучше, чем я могла представить в самых смелых фантазиях.

Но вместе с теплом и нежностью, разливающимися по телу, пришел страх. Холодный, липкий страх. Что теперь? Что изменится? Как мне смотреть ему в глаза после того, что было ночью? Что, если для него это было просто… ну, удовлетворение инстинктов? Что, если я для него теперь — очередная завоеванная территория?

Паника накрыла меня холодной волной. Надо уйти. Надо уйти сейчас, пока он не проснулся. Собраться с мыслями. Привести себя в порядок. Понять, что я чувствую на самом деле, без этого дурмана страсти и близости. А потом… потом поговорить. Когда я буду уверена в себе.

Я осторожно, стараясь не разбудить его, высвободилась из объятий. Это оказалось непросто — даже во сне он держал меня крепко, будто боялся, что я исчезну. Но мне удалось. Я сползла с кровати, на цыпочках прокралась к двери, подхватив по дороге халат, брошенный вчера на кресло.

Рука уже легла на дверную ручку, когда за спиной раздался голос — хриплый со сна, но с той самой усмешкой, которую я уже успела полюбить и возненавидеть одновременно:

— И часто ты сбегаешь после такого?

Я замерла. Сердце ухнуло вниз, потом подскочило к горлу. Медленно, очень медленно обернулась.

Кейн лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на меня. В его золотых глазах плясали веселые искры, на губах играла та самая усмешка. Он был абсолютно голым, одеяло сползло, открывая вид, от которого у меня пересохло во рту, и это совершенно не помогало мыслить рационально.

— Я… мне нужно… в свою комнату… — промямлила я, чувствуя, как краска заливает лицо, шею, уши. — По делам.

— Каким делам? — он приподнял бровь, явно забавляясь моим замешательством.

— Ну… умыться… одеться… привести себя в порядок…

— Здесь есть умывальня, — спокойно заметил он. — Вон та дверь. И твоя одежда? Она осталась в твоей спальне? Интересно, как ты туда попадешь в таком виде?

Я закусила губу. Он был прав. Вся моя одежда осталась в моей комнате, а в этом халате — тонком, полупрозрачном — далеко не убежишь. Особенно когда по замку уже ходит прислуга.

— Кейн, — начала я, пытаясь собраться с мыслями. — Я просто… мне нужно подумать. Вчера было… это было… я не знаю, как теперь… — слова путались, мысли разбегались.

Он встал с кровати и подошел ко мне. Совершенно голый, без капли смущения, с грацией хищника, который знает, что он — вершина пищевой цепочки. Подошел, встал сзади, обнял за талию, прижал к себе, уткнулся носом в мои волосы, глубоко вдыхая.

— Не надо думать, маленькая, — сказал он тихо, и его голос вибрировал где-то у моей спины. — Просто будь здесь. Со мной.

— Я боюсь, — честно призналась я, прикрывая глаза. — Боюсь, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Боюсь, что проснусь и все исчезнет. Боюсь, что ты…

— Что я?

— Что ты передумаешь.

Он развернул меня к себе, взял мое лицо в ладони, заставил смотреть в глаза.

— Слушай меня, Айрис, — сказал он серьезно, без тени усмешки. — Я ждал тебя несколько сотен лет. Я искал тебя, сам не зная, что ищу. И теперь, когда нашел, я не передумаю. Ни завтра. Ни через год. Ни через тысячу лет. Ты — моя. И я — твой. Это не обсуждается.

— Кейн…

— Я люблю тебя, — сказал он. — Не за магию, не за связь, не за запах. За тебя. За твою смелость, за твою глупость, за твой сарказм, за твою нежность. За все.

У меня защипало глаза.

— Дурак, — прошептала я.

— Твой дурак, — улыбнулся он. — Навсегда.

Я повернулась в его руках, обвила руками его шею, прижалась всем телом.

— Обещаешь?

— Обещаю, — серьезно ответил он. — А теперь иди сюда.

Он подхватил меня на руки и понес обратно в кровать. Я не сопротивлялась. Потому что быть в его руках было самым правильным, что случилось со мной за долгое время. Потому что здесь, рядом с ним, все страхи казались такими далекими и неважными.

— Кейн, — прошептала я, когда он укладывал меня на подушки и накрывал одеялом.

— М?

— Я не жалею. Ни о чем.

Он улыбнулся — светло, открыто, счастливо. Так, как не улыбался, наверное, никогда за свои сотни лет.

— Я тоже, Айрис. Я тоже.

И утро продолжилось так же хорошо, как закончилась ночь. А гроза осталась где-то далеко, в прошлом, вместе со всеми страхами. Впереди была только любовь. Только он. Только мы.