Безумная Ведьма

5

Гидеон щипает себя за переносицу. Сказка какая-то, честное слово, сказка! Он так и сидит, глупо пялясь на главного врача Валентина Штайнера. Это, наверное, какой-то розыгрыш! Точно! Куда повернуться, где камера?

— Гидеон, ты долго будешь молчать? — спрашивает тучный главврач сильно насупившись. Он быстро поправляет очки на переносице и сцепляет трясущиеся руки в крепкий замок.

Долго ли он будет молчать? Долбанную вечность, если бы такая была у него в запасе!

Рука сама собой тянется к пачке сигарет, что прячется в нагрудном кармане, но Гидеон, коснувшись кромки кармана пальцами – замирает. Чёрт, да он всю жизнь стремился к тому, чтобы стать главным врачом целой клиники! Это позволило бы окончательно развязать руки себе, работать, не боясь внезапно открывшейся двери и сурового взгляда. Но... Нью-Йорк!? Поверить сложно... Нью-Йорк! Другая страна! Страна, в которой никогда не будет самого главного пациента его жизни.

Он не знает, как реагировать, что отвечать, хотя и понимает: молчание затянулось. Должно быть, он походит на каменное изваяние, чем недурно пугает доктора Штайнера. Вряд ли кто-нибудь реагировал на повышение таким образом.

Интересно, а если он откажется – он будет идиотом или для этого есть слово покрепче?

— Гидеон? — кажется, главврач начинает терять терпение.

— Я… Я просто в шоке, — Гидеон убирает пальцы от кармана, укладывая ладони на ноги.

— Я понимаю, что для тебя это как снег на голову, но и ты пойми – такие предложения раз в жизни случаются! На конференции очень заинтересовались твоим подходом к лечению шизофрении, и у них так вовремя освободилось место в клинике! Всё сошлось!

Да ни черта не сошлось! Даже близко нет!

— У меня есть время подумать? — что же, довольно сдержанно для человека, который прославился своей… темпераментностью в этих стенах.

— Гидеон, у тебя что-то со слухом? Это не предложение, это перевод…

Ссылка, если перевести на язык доктора Тейта.

— … И ты должен степ отплясывать вокруг моего стола с дикими воплями о том, что «твоя мечта исполнилась»!

Да только плясать не хотелось, а вот исчезнуть (и в лучшем случае с Эсфирь) – ещё как. Допустив её имя в сознание, он снова тянется пальцами к карману и снова насильно убирает руку.

— Кому передадут мои дела? — напряжённо спрашивает Гидеон, ловя на себе странный взгляд доктора.

— Доктору Энре Бауэру и доктору Алисе Кренн.

Гидеон тяжело выдыхает. Чёртов Бауэр и не менее чёртова Кренн – садисты каких поискать. И первый, и вторая – изведут его пациентку раньше, чем она пискнет. Хотя, ведь и он вполне мог извести её, если бы не…

«Да, хватит же, чёрт возьми!»

— Что же, не первоклассные врачи, но тоже ничего, — небрежно роняет Гидеон. — Сегодня я могу задержаться здесь? Придётся быстро привести в порядок некоторый… хаос.

— Я думал, что у тебя всегда всё идеально, — усмехается доктор Штайнер.

— Не тогда, когда меня буквально выставляют из клиники, — Гидеон резко поднимается с места.

— Упаси Господи, Гион! Не думал же ты всю жизнь сверкать своей гениальностью во второсортном кресле обычного заведующего отделением?

— Как писал один классик: «Свежесть бывает только первая, она же и последняя. А если осетрина второй свежести, то это означает, что она тухлая»[1]. Получается, «сверкать» и «второсортный» не слишком сопоставимые понятия.

— Снова слишком глубоко смотришь, — хмыкает главный врач.

— Да нет, я на поверхности.

— Мне будет не хватать тебя, Гидеон. Покажи этой Америке, что такое настоящая австрийская медицина! Удачи!

Гидеон молча пожимает протянутую руку Штайнера, слегка приподнимая уголки губ, а затем быстро покидает кабинет. В первый раз – с чувством чего-то неправильного.

Валентин же тянется к телефону, механически набирая номер, даже не проверив его на правильность. Длинные гудки вводят в какой-то лечебный транс, из-за чего взгляд коньячных старческих глаз становится расфокусированным.

— Слушаю, милый Валентин, — сладкий голос на другом конце провода, заставляет его вернуться в реальность.

— Я сделал всё, как Вы просили, госпожа. Гидеон переведён в Нью-Йорк, завтра рейс, — почему-то его голос начинает дрожать.

Господи спаси, дрожать! Словно он слюнявый первокурсник, которого постоянно стращают одногруппники за грушевидную фигуру и лишний вес.

— Умница, мой сладкий. Как он отреагировал?

— В шоке. Но рад. Я знаю, как он мечтал стать главным врачом, моя госпожа. Так что сегодня он доделывает свои дела и собирает вещи.

— У меня будет ещё одна просьба, Валентин, — голос всё больше напоминает ему ленивое мурчание кошки.

— Всё, что угодно, моя госпожа.

— Конечно, — он чувствует, как её аккуратные губы растягиваются в улыбке. — Его пациентка – Эсфирь Бэриморт. Он говорил, что она особо буйная. Я почитала несколько медицинских журналов и думаю, что знаю, как Вы решите эту проблему. Как насчёт древней, но проверенной лоботомии?

— Да, моя госпожа.

— Вот и славно. А теперь слушай внимательно: в первом ящике твоего стола лежит небольшой флакончик с чёрной этикеткой. Как только подпишешь предписание на «операцию», ты его выпьешь. Усвоил, милый?

— Да, моя госпожа…

Но в трубке уже давно идут гудки, так как особе на том конце провода не нужен ответ главного врача Валентина Штайнера, он и без ответа сделает абсолютно всё, что она попросит, а затем, как бы прозаично не звучало, лишится жизни. Только потому, что Она не оставляет следов.

***

Гидеон уже несколько минут к ряду гипнотизировал взглядом дверь в палату. В длинных коридорах горел слабый свет – оповещающий о приходе ночи в больницу; дежурная сестра лениво посматривала сериал на сестринском посту, а санитары, наверняка, нежились в объятиях неудобных диванов ординаторской. Очень редко ночи здесь становились бешеными, как например, в травматологическом отделении или в той же инфекционке. Здесь практически всегда чуть громче, чем в морге. И, может, от того слегка страшнее: особо буйных в сон погружали насильно, а остальные – наслушавшись страшных сказок, отрубались добровольно, иногда разнося по коридорам сдавленные стоны, что обязательно пугали новеньких.

«Ладно, соберись уже с силами, чёртов слабак, посмотри на неё в последний раз и уходи!»

Медленно выдохнув, он уже хочет открыть дверь, как на него налетает санитар.

— Глаза протри, — сурово бурчит врач, замечая, как щуплый мальчишка тушуется.

— Доктор Тейт, тут доктор Штайнер попросил документы подписать. Я за вами весь день сегодня бегаю, хорошо, что Вы ещё тут… — тараторит мальчишка, крепко сжимая в руках планшетку с бумагами и ручкой.

— Что за документы? — хмурится Гидеон, желая поскорее избавиться от подобия на санитара, да и в целом – от чёртовой больницы. Он же уже вроде как не работает здесь, да?

— По передаче пациентов, направления на лечения и эпикризы.

— Давай уже сюда.

Не дождавшись, пока санитар протянет планшетку, он сам вырывает её и не глядя ставит подписи там, где они требуются. Быстро сует планшетку обратно в руки, выжидающие смотря на парня.

— Если это всё, и ты прекратил мною любоваться, то свободен.

— Да… да… Я лишь хотел пожелать удачи, Вы – прекрасный врач и наша больница многое…

— Ага, — сухо кивает Гидеон и открывает дверь в палату, сразу же сталкиваясь с насмешливым взглядом.

Эсфирь, по неизменному обычаю, сидит, облокотившись на стену, скрестив руки на груди, а ноги – по-турецки.

— Опаздываете? — хмыкает она, внимательно следя за тем, как он закрывает дверь и проходит к своему стулу.

— Задерживаюсь, — копирует эмоцию, без зазрения совести следя за тем, как уголки её губ приподнимаются.

— Вы напряжены.

— Ты, — механически поправляет, так и не удосужившись сесть на стул.

Он с несколько секунд смотрит на него так, словно видит в первый раз, а затем задвигает к столу. Эсфирь только дёргает бровью. Кажется, врач действительно не в себе, раз спустя столько времени отточенных действий нарушает последовательность.

Шаг. Ещё один. Плечи Эсфирь напрягаются, а ногти впиваются в предплечья. Врач снимает халат, оставаясь в чёрной водолазке с закатанными рукавами и такого же цвета брюках. Снова шаг, заставляющий девушку незаметно вжаться в стену всем позвонком. Он бросает халат на пол.

— Присяду? — тихо спрашивает, смотря чётко в глаза.

— Если я скажу «нет» - Вы всё равно…

— Именно, — усмехается врач, усаживаясь на кровать пациентки.

Отчётливо чувствует, что она насильно заставляет себя не отодвигаться.

— Капельниц не будет? — тихо спрашивает девушка, рассматривая вены на руках.

— А приступы были?

— Нет, — пожимает плечами она.

— Нет, — в разы тише отвечает он.

— И зачем же Вы пришли? — хмыкает Эффи, чувствуя, как тело слегка расслабляется. Странное спокойствие разлилось по солнечному сплетению, когда врач опёрся руками на колени.

Он понятия не имел, зачем пришёл. Если бы всё было так просто – давно бы ответил, но… Как много чёртовых «но» в его жизни. Буквально в каждом предложении. Десятки тысяч «но» на каждый шаг. Вот бы сжечь их все к чёртовой матери, спалить раз и навсегда.

— У меня есть впечатление, что Вы хотите попрощаться со мной, — тихий голос девушки с размаху ударяет по затылку.

Взгляд Гидеона застывает на носках ботинок, а потом он медленно поворачивается к ней. К девушке, что каким-то несомненно дьявольским способом, разгадала его намерения. Или он настолько плохой актёр, что даже не в силах обмануть фактически больного человека?

— Так и есть.

Тишина засасывает обоих в опасную воронку напряжения.

Эсфирь слегка усмехается, смотря чётко перед собой. Вот и всё. Она погибнет ещё до рассвета, как только за ним закроется дверь. Больше не будет никого, кто попытается посмотреть на неё не как на убийцу, а как на пациента, который действительно ни черта не помнит. Палата слишком быстро превратилась в склеп. И в нём она заживо погребена.

Гидеон вторит её усмешке. Вот и всё. Он подтвердил её догадку, а вместе с ней что-то тяжело ухнуло прямиком в желудок, да так сильно, что открылось внутреннее кровотечение. Он больше не увидит её и, чёрт знает, сколько она сможет продержаться здесь с такими же ублюдками, как он. Он превратил её палату в склеп. И заживо хоронит.

— Что же… Спасибо, что не давали утонуть мне всё это время. И за прогулку. Я так и не поблагодарила.

Гидеон оборачивается в пол-оборота, находя её в опасной близости от себя.

— Ты сильная. Я надеюсь, они тебя не смогут сломать.

— Тяжело сломать того, кто не помнит: возможно ли это.

— Ставлю, что невозможно, — Гидеон протягивает ей ладонь для спора.

И с удивлением понимает, что она вкладывает свою ладошку в его.

— Как знать, — она чувствует, как большим пальцем он поглаживает кожу. — Меня в любой момент может перекрыть.

— В этом мы похожи, — туманно отвечает Гидеон, не в силах оторвать взгляда от девушки.

— По крайней мере, в Вашей голове не живёт табор голосов, — неловко ухмыляется девушка, заворожённо глядя в синие радужки.

Два камня. Она клянётся, что они похожи на два неземных драгоценных камня, да только… вспомнить бы название.

— По правде, с недавнего времени в моей голове поселился кое-кто. Это очень мешает жизни…

Гидеон не понимает, что именно он делает, но руки сами собой укладываются под скулы девушки, крепко притягивая её к себе. Едва различимая секунда, и он касается сухих губ. И, дьявол, она отвечает ему! Отвечает! Несмело укладывает руки на торс, будто делала так всю свою жизнь и углубляет поцелуй.

Чёртов пожар разгорается в грудной клетке, опалив нервные окончания. И в этом поцелуе всё: отчаяние, страсть, ненависть, страх, нездоровое сумасшествие, но, что самое главное – ощущение правильного решения. Будто это вообще было самым правильным решением за всю его жизнь: сидеть в психиатрической клинике и страстно целовать собственную безнадёжную пациентку в губы. Будто вся жизнь до этого момента оказалась чем-то искусственным, несуществующим вовсе.

Он аккуратно скользнул ладонями по её шее, плечам, крепко обхватив за талию. Такая тонкая, будто можно одной рукой переломить! Её сбитое дыхание обожгло ухо, когда он позволил сделать ей небольшой вдох, перед тем, как снова обхватить губы.

И вместо того, чтобы оттолкнуть его, послать в адское пекло, она лишь прижалась к нему. Он всё равно уйдет, оставит её умирать, так почему нельзя сделать это с песней и ощущением жара его губ на своих? И какое же это правильное решение! Признаться, Эсфирь не знала, был ли у неё вообще когда-либо парень, любила ли она кого-нибудь так сильно, что от одной мысли сердце вылетало из груди – но несмотря на полную потерю памяти – ей казалось, нет, не любила. Ровно до этого самого момента в руках лечащего врача, что отказался от неё. Она ведь даже причину не уточнила, вот идиотка! А, с другой стороны, для чего?

Девушка глупо моргает, понимая, что тепло и страсть её окутывающая, куда-то резко исчезла, испарилась. Неужели, она так громко думала?

— Эсфирь, я… Я… — Гидеон стоял напротив неё со смятым в руках халатом, словно мальчишка, которого поймали за тем, как он разбивал окна в клинике пожарным молоточком.

Она молча облизывает губы, всё ещё ощущая на них привкус никотина вперемешку с вишней. Фокусирует растерянный взгляд на сожалеющем лице. И её хватает только на усмешку в ответ. Слова пеплом обуглились на кончике языка, да и какое право она имела говорить? Всего лишь сломанная игрушка для всех в этой клинике, в том числе – для доктора Тейта.

— Прошу, прими мои извинения, — тихо произносит он, а затем пулей стремится к двери. — И… прощай.

Он не видит, как от хлопка двери дёрнулись её плечи. Не видит, как она с ненавистью растирает губы, бросаясь к умывальнику и открывая воду в желании яростно прополоскать рот. Но чувствует, что какая-то часть него осталась захороненной рядом с ней, на месте, где валялся белый халат.

Гидеон трясёт головой. Нужно срочно домой. Напиться. Лечь спать. Финита.

Кажется, он никогда в жизни так быстро не добирался до дома. Даже лифт оказался яростно проигнорирован – только пешком, чтобы выдрать из собственной памяти поцелуй. Поцелуй, который за несколько минут принёс разрушения.

Дурак, какой же дурак! А ещё врачом гордо зовётся! Какой врач? Маньяк… Помешанный.

Он останавливается на девятом этаже, чтобы перевести дыхание от бешеной гонки. Прислоняется лбом к белоснежной стене, остервенело вдыхая воздух.

«Почему? Почему так больно?!»

Вопрос застревает поперёк горла. Стоит зажмуриться, как лицо рыжеволосой вспыхивает яркой картинкой под веками. Что он натворил?

Со злости бьёт в стену. Ещё раз. Снова. Пока жгучая боль не простреливает костяшки пальцев, а нелепые мазки не мешаются с белым цветом стен. Услышав поворот ключа на лестничной клетке – срывается вверх, да так быстро – словно в нём открылись тайные способности олимпийского чемпиона по лёгкой атлетике.

Между одиннадцатым и двенадцатым – снова замедляется. Чернота окутала лестничную клетку, но он… он клянётся, что видел даже шероховатость ступени. Жмурится. До ярких пятен перед глазами.

— Раз… Два…

Открывает глаза, понимая, что всё произошедшее – обман зрения, не больше. Свет на лестничной клетке слабо горит и вряд ли собирается отключаться до утра. Тогда какого чёрта он видит маленькую букашку, заползающую в трещинку на стене с расстояния пяти метров?

— Чёрт! — резко закрывает уши от прилива шума.

Звук работы гильотины он знал только по фильмам, но сейчас с таким звуком работал лифт. К слову о фильмах и телевизоре – где-то нещадно гудел монотонный бас ведущего новостей, а затем пожарная сирена взорвала несколько нейронов собственного мозга.

Несколько этажей. Несколько этажей и он будет дома. Сердце колотится где-то в горле, пока он пытается надышаться воздухом, осознавая, что тот слишком грязный, пыльный, тяжёлый.

Заветный пятнадцатый. Знакомая ручка двери и… И что-то странно скребущее в груди, словно он совершает очередную ошибку. Хочется развернуться на пятках и со всех ног сорваться в клинику, туда, где ошибки нет и быть не может – к ней. Чёрт, она же приняла его! Приняла, а он? Что он наделал? Если он сейчас чувствует себя на грани с сознанием, то как себя чувствует…

Хриплый кашель не даёт мыслям закончить предложения. Он склоняется пополам, желая, чтобы лёгкие не выпрыгнули изо рта вместе с кровью. Жмурится, закрывая левой рукой ухо, когда входная дверь квартиры открывается. Она всегда так скрипела?

— Господи, Гион! — девичий взвизг заставляет упасть на колени. — Что с тобой?

«О, а вот она точно всегда так скрипела…», — больной смех сквозь кашель становится новым катализатором для отхаркивания крови.

Трикси исчезает буквально на несколько спасительных минут, избавляя от приторного запаха духов и жутко писклявого визга. Гидеон медленно переворачивается на спину, тяжело дыша. Тёмно-зелёный цвет врезается в сетчатку. Кто вообще делает потолки в подъездах такого цвета?

Тонкая струйка крови стекает со рта и, минуя щёку, падает на пол. Он медленно переводит взгляд на соседнюю дверь, точно зная, что старушка в этот самый момент наблюдает за ним в глазок, едва слышно причитая о его пьяном, вернее «совершенно упитом» состоянии. Гидеон ухмыляется, глядя прямо на её дверь, сквозь глазок, впиваясь в радужки, ощущая, как старуха отшатнулась от двери, перекрестившись.

— Гион? Эй, я тут, видишь? — тонкие руки перекладывают его голову на колени. — Что случилось? Ты можешь говорить? Ты весь в крови!

Взгляд фокусируется на голубых глазах, а затем он внимательно оглядывает лицо и снова срывается в душащий кашель.

— Кристайн? — он вытирает ладонью рот, размазывая кровь по щекам и подбородку. — Какого демона тут происходит? И кто такой «Гион»? Где я?

Он пытается подняться, совершенно не осознавая ни где он, ни что происходит вокруг. Последнее, что помнит… Похороны. Он кого-то хоронил. Опять?

— Тихо-тихо, всё в порядке, — она крепче вжимает его в колени, чуть покачиваясь.

Он приподнимает руку, цепляясь взглядом за два круга чернильных татуировок на безымянном пальце.

— Инсанис…

Прикрывает глаза, как под веками появляется образ рыжеволосой девушки. На её лице застыл отпечаток отвращения и чего-то ещё… такого важного, жизненно-необходимого. Хаос, как она красива в своём долбанном тёмно-синем камзоле и такого же цвета брюках. Яркие кучерявые волосы гроздьями рябины рассыпались по плечам, а взгляд… её взгляд…

«— Ты похожа на карманного камергера Пандемония…»

«— А ты – на долбанного альва!»

— Кто? Гион, о чём ты? Сейчас тебе станет легче, спокойно.

— Я не…Я… Я должен найти… её…

Он безуспешно пытается вырваться и снова заходится в диком кашле.

— Вот, выпей, тебе станет лучше, — тихо произносит девушка, но вместо того, чтобы аккуратно подать стакан воды, она грубо хватает пальцами скулы, насильно вливая содержимое небольшого флакона.

Как только он хочет заорать от бешеной боли в грудине, та оперативно подносит руку ко рту, затыкая ладонью.

— Ру...ка, — два слога и снова стон, хлеще первого.

Его права рука будто обуглилась до кости, он переводит взгляд на неё, видя, как её стягивают чёрные ленты татуировки. Жмурится. Снова открывает глаза. Чернила сейчас буквально раздавят плоть и раскрошат кость. В области левого ребра вспыхивает пожар. Он, что, горит? Глухой рык срывается с губ, когда в очередной раз пытается вырваться, но кто-то держит его с нечеловеческой силой, утаскивая на самое дно. Пытается проморгаться и… спокойствие. Пусто, словно ничего и не было. Сердце медленно возвращает привычный ритм, от кашля остались лишь разодранные лёгкие и привкус крови на губах, а от агонии – капли холодного пота на лбу и тремор в правой кисти, что бьёт судорогами чуть ли не до локтя.

— Гион, слышишь меня? — хаотичные звуки, наконец, приобретают обеспокоенный голос Трикси.

— Да, — шепчет Гидеон. — Что произошло?

— Не знаю. Я услышала кашель, выбежала, а тут ты весь в крови. На тебя напали?

— Я… — он слегка приподнимается, ощущая головокружение и боль в правой кисти. Вот же ж… костяшки сбиты ко всем чертям. — Я не помню… Чёрт, как болит рука…

— Ты помнишь, где ты был?

— Да, сдал все документы в клинике, позвонил тебе, сказал, что меня переводят в Нью-Йорк. Потом хотел купить цветы и поехать домой. Это было… Я вышел из больницы в семь…

— Сейчас три часа ночи, Гион. Ты уверен, что вышел из больницы в семь?

— Да, я… Я уверен, чёрт возьми!

Он пытается сжать пальцы в кулак, но из-за усилившегося тремора – не может. Пытается подхватить кнопку на кожаной куртке – провал. С ужасом осознаёт, что мелкая моторика нарушена.

— Может, вызвать врача?

— Мне что вызывать самого себя?

— Я про скорую, они осмотрят тебя, вдруг какие-то ушибы, которые повлекли потерю памяти и… и тремор… и… Гион, Боже, послушай меня! У тебя ничего не украли? Ты не пил? Например, с Себастьяном…

— С кем? Кто это? — Гидеон медленно поднимается с пола, неловко шаря по карманам левой рукой. Всё на месте. Всё, кроме рабочего состояния правой руки. Пытается удержать в пальцах ключи, но те летят на пол, даря лестничной клетке оглушительный звон.

Кристайн довольно поджимает губы, но прячет выражение лица в волосах, быстро согнувшись и подняв ключи.

«Ну, приплыли, забыл своего закадычного друга, а, красавчик?»

Гидеон резко оборачивается в сторону.

— Ты слышала? — он смотрит прямиком в тёмный угол.

— Слышала, что? — напряжённо произносит Кристайн, поднимаясь следом.

«Главное, что слышишь ты, долбанный альв»

— Кто?!

— Гион, ты меня пугаешь, — Кристайн ошарашенно хлопает глазами, пряча в карман толстовки пузырёк и ключи.

«Пока ты пялился на меня, твоя благоверная улики прятала. М-да, мы так с тобой каши не сварим», — заливистый девичий хохот ударяет в стенки черепной коробки и забирается под гипоталамус.

— Признаться, сам себя пугаю. Видимо, головой ударился, когда падал. Сколько ты сказала времени?

— Наверное, уже пол четвёртого. Ты долго ещё будешь пялиться в тёмный угол? У нас самолёт в двенадцать…

«Да, действительно, у вас самолётик в двенадцать, Ваше Величество. А ты темноту разглядываешь. Такое себе увлечение у высокопоставленных особ...»

— Есть какая-нибудь таблетка от головы? Мозг раскалывается…

«А я всегда думала – там пусто! Вот же ж… Оказывается, там каша, которую мы не сварим…»

— Да, сейчас дам. Только пойдём домой, умоляю.

Кристайн открывает дверь пропуская его внутрь. Он опирается рукой о дверной косяк, снимая ботинки, а потом прислоняется лбом к стене. Где он, чёрт возьми, провёл семь часов своей жизни? И как успел заработать слуховые галлюцинации и нарушение работы в руке? Либо недостаток сна, либо кто-то сильно приложил его по голове… до черепно-мозговой? Бред какой-то.

«Я – не слуховая галлюцинация, умник. Сам моё имя твердил, вызывая воспоминание. Вот, получи. Тебе, правда, нужно было не меня вспоминать, а другую версию, ну, знаешь, более влюблённую в тебя. Хотя, нет, такой нет. Да, ну обернись, а!»

Гидеон медленно оборачивается, прижимаясь затылком к стене – тот буквально вибрирует от боли. Зрачки расширяются от страха. Перед ним – в точно такой же позе, как и он сам – стоит девушка, разодетая на манер… 19 века? Наглухо застёгнутый тёмно-синий камзол, такого же цвета брюки и сапожки до щиколотки. Яркие кучерявые рыжие волосы хаотично рассыпались по плечам, а некоторые локоны невероятно красиво обрамляли лицо. Один глаз гостьи был насыщенного зелёного цвета, другой – поражал голубизной. По лицу рассыпались несколько едва заметных веснушек, тёмная бровь – издевательски приподнята.

— Что за нахрен? — Гидеон жмурится, изо всех сил надавливая на глаза.

— Гион, всё в порядке? — с кухни слышится голос Трикси. — Иди, я приготовила таблетки.

Он открывает глаза, сталкиваясь с лисьей усмешкой.

«Ну, что, помогло?»

— Как ты сюда попала?

«В твою тупую голову? Я из неё и не уходила»

Гидеон делает несколько шагов, чтобы подхватить мерзавку под локоть и вытолкать из квартиры, но… она исчезает прямо перед носом.

— Кто ты?!

Он растерянно крутит головой, находя её, сидящей на комоде цвета слоновой кости и небрежно болтающей ногами.

«Ну, раз ты действительно меня не помнишь.... Получается, я – твоё проклятье. Как, впрочем, и всегда…»

***

Яркий свет бестеневых ламп стремится выжечь роговицу глаза. Эсфирь щурится, пытаясь понять, где она вообще находится. Видимо, это какая-то изощрённая шутка судьбы, если каждый раз её память проворачивает сомнительные фокусы.

Едва дергает руками, чтобы почувствовать стянутые запястья. Чертовски плохой знак. Пытается отвернуться от ламп, но и это движение уходит в папку под названием: «Околоневозможные вещи».

Щурится от резкой головной боли, пытаясь вспомнить события последних нескольких часов. Изнутри век жжётся напряжённый образ какого-то черноволосого мужчины с невообразимо красивым взглядом. Хмурится, пытаясь понять, что за образ поселился в черепной коробке – высокий рост, красивые руки, чёрные волосы, волшебный цвет глаз, но сама внешность – словно размазанная фотография.

И всё, что осталось от его присутствия – сочащийся жалостью взгляд и жар на собственных губах, от которого не в силах помочь ни растирания, ни ледяная вода. Тогда вспышка поглощающей ненависти оглушила её, заставив скрючиться над керамической раковиной, беспомощно зажимая пальцами края. Боль оказалась просто невыносимой, до крика, раздирающего барабанные перепонки. Сколько времени она провела в таком состоянии – понять не могла, но потом...

Приступ. Сильнее какого-либо вообще на её памяти. Она рухнула на пол, словно фарфоровая кукла с полки, разлетевшись на миллиарды осколков. Боль атаковала всё – виски, костяшки пальцев, правую руку, солнечное сплетение. Кажется, в приступе она не сдержалась – несколько раз ударив виском о пол, лишь бы всё прекратилось. И есть полное ощущение, что достаточно сильно, на коже виска ощущалась запёкшаяся кровь.

Шаги. Много шагов, от которых удары только усилились, лишь бы перестать слышать. Чей-то бешеный визг, судя по всему, её собственный, потому что рука в латексной перчатке сразу затыкает рот.

Ещё несколько вспышек раздирающей боли в боку, и она... в операционной? Да, точно, это операционная. Она что-то сломала себе? Или расшибла голову настолько, что требуется наложение швов?

В нос резко ударяет запах медикаментов и спирта, очень много спирта, будто это место законсервировано в нём. Холод тянет по стопам и только тогда она понимает, что и ноги прикованы, но страшнее всего – она полностью раздета. Медленно сглатывает, стараясь перебороть внутренний страх. Только он ударной волной сбивает с ног, стоит ей заметить перепуганный взгляд девушки в медицинской одежде у стены, а следом – ошарашенный – мужчины над ней, что тут же переглядывается со вторым.

Все они явно находились в не меньшем замешательстве, чем сама Эсфирь.

— Какого хрена она очнулась? — разгневанный голос, по всей видимости, врача обращён к анестезиологу, а тот в свою очередь беспомощно смотрит на вжавшуюся в стену анастезистку.

— Пропорции для тела верны, она должна быть в отключке ещё несколько часов, — сбивчиво объясняет анестезиолог.

Врач шумно отодвигает столик с подготовленными инструментами в сторону, недовольно заглядывая в лицо Эсфирь. Он грубо приподнимает веки девушки, удостоверяясь в том, что она находится в сознании.

— Что... происходит? — её хриплый голос служит пощёчиной неприятному врачу.

— Хрен ли ты стоишь? Готовь ампулу! — чуть ли не рычит старик. — Я не зверь, чтобы проводить незаконные операции на живую! Даже для такой... как она.

Эсфирь несколько раз моргает, снова пытаясь двинуться. Что он только что сказал?

Странный шум отвлекает всех от неё. За стеной неразборчивый, но очень громкий, гомон голосов и... ругань? Череда ударов, что определённо оказалась для кого-то болезненной, звук множества жестянок, стучащих об пол и разъярённый голос, что наполнил операционную:

— Какого демона?!

Эсфирь не понимает, что происходит, но чувствует холодную ткань, накрывающую тело.

Но, если бы она всё-таки могла поднять голову, то увидела бы разъярённого Себастьяна Моргана, собственного брата со сбитыми в кровь костяшками и очаровательную девушку с серебристыми волосами под стать сиянию звёзд.

— Доктор Морган, немедленно покиньте операционную. У нас предписание от главврача и доктора Тейта, — практически сквозь зубы произносит старик.

— Я убью его, — рычит второй голос, в котором Эффи распознает того, кто посещал её, называясь братом.

А дальше – девичий визг, очередной звук падающих вещей, разбивающихся склянок и тихая фантастическая мольба: «Ваше Величество, прекратите...»

Но, видимо, тот, кому принадлежало столь возвышенное обращение – плевать хотел на мольбы. Эсфирь ощущает движение рядом с собой: её пытаются освободить от оков. Чувство спокойствия расползается по всему телу, когда она чувствует свободу в голени, а затем и в руках. И даже оглушающий треск стекла и чей-то глухой стон не способны посеять в душе тревогу.

— Ну, привет, героиня, — перед глазами появляется лицо, которое Эффи уже видела.

Психотерапевт Себастьян Морган является одним из спасителей, озорно подмигивая ей. Зрачки Эсфирь расширяются от страха. Она помнила его цвет глаз – древесно-карий, но сейчас... Господи, только бы не приступ! Радужки оказались цвета блёклой сирени.

— Так, давай, аккуратно приподнимаемся. Тебя ввели в общий наркоз, а ты вон какая сильная – очнулась до начала операции. Не для крови нежити такие штуки, да? Спокойно, я держу, — его рука вовремя подрывается вслед за соскальзывающей простынкой, удерживая несчастную ткань на уровне груди. — Дыши, всё хорошо. Ты в безопасности...

Эсфирь неловко опирается на него, чувствуя головокружение и накатывающую тошноту. Что-то вязкое стекает из носа, попадая прямо на губы. Аккуратно облизывает верхнюю губу, растворяя на языке привкус солёного железа.

Она медленно моргает, осматривая разруху вокруг: валяющиеся медицинские приборы и люди, что решили взять с вещей дурной пример. Анастезистка и один из мужчин еле дышали, недалеко от них скрючилась медсестра. Не хватало только врача-старика. Эффи переводит взгляд на огромное разбитое окно на улицу, около которого стоит юноша с абсолютно безумным взглядом и волосами цвета геенны огненной. Вопрос о том, куда делся врач, растворился сам собой, стоило ей увидеть усмешку на лице.

Рыжий тщательно сканирует Эсфирь взглядом, а затем смотрит куда-то за её плечо. Эффи с трудом оборачивается, замечая позади себя высокую девушку в полностью чёрной одежде. В руках та сжимает клинок, лезвие которого перепачкалось в крови. Серебристые длинные волосы заплетены в две тугие французские косички, черты лица острые, ледяные и... уставшие. Она не менее внимательно, чем Паскаль, пробегается взглядом по помещению, останавливаясь на разноцветных радужках. Эсфирь заворожённо смотрит на цвет расплавленной стали, понимая насколько магически красив взгляд пришедшей, как и она сама. Эффи нервно усмехается, должно быть в сравнении с её внешним видом даже таракан прекрасен.

— Что, уже не рада, что нашла нас именно сейчас, а, Рави? — хмыкает мужчина позади неё, пока врач, находящийся рядом, снимает с себя куртку и накидывает ей на плечи, желая поделиться собственным теплом.

— Имей совесть! Я искала всех вас месяца три к ряду! И что я вижу? Свою истерзанную Верховную? — голос девушки напитал пространство арктическим льдом.

— Слышу обвинения в твоём голосе, Равелия, — фыркает Паскаль.

— Сними уже демонову реверентку...

— Как же я её сниму, если она мне идёт?

— Хватит! — от голоса рядом Эсфирь вздрагивает, но Себастьян крепче прижимает её к себе, а затем и вовсе берёт на руки. — Нужно уходить. Скорее всего, через несколько часов все будут на ушах. На Эсфирь повесят очередные убийства.

Они говорят о чём-то ещё, кажется, даже спорят. Но последнее, что Эсфирь различает перед отключкой — тихое: «Прости, что не вытащил тебя раньше, Льдинка» и горячий поцелуй в лоб.

[1] «Мастер и Маргарит», М. Булгаков.