Брошенная снежная королева дракона

Глава 13. Удар соперницы

До ночи оставалось несколько часов.

Именно те часы, которые в любом дворце опаснее самой ночи.

Днем люди еще заняты делами, приемами, бумагами, чужими лицами и собственными обязанностями. Ночью многое решает скрытность, скорость и храбрость. А вот между ними — в этом вязком промежутке перед сумерками — успевает случиться все самое подлое. Слухи находят нужные уши. Приказы отдаются шепотом. Слуги меняют маршруты. Лакеи начинают смотреть не туда. Лекари получают странные просьбы. Женщины улыбаются слишком мягко. Мужчины — слишком своевременно.

Иными словами, идеальное время для удара.

Я знала это еще до того, как вернулась в свои покои.

Но все равно почувствовала: что-то уже сдвинулось.

Не в стенах. В воздухе.

Слуги стали двигаться быстрее и тише. В коридоре за дверью слишком долго слышались одни и те же шаги, словно кто-то проходил мимо не по делу, а проверяя, на месте ли я. Илина, принесшая мне чай и сменное платье, была бледнее обычного и дважды чуть не уронила поднос.

Я дождалась, пока она закончит раскладывать вещи, и только тогда спросила:

— Что случилось?

Она вздрогнула так, будто я застала ее на преступлении.

— Н-ничего, ваше величество.

— Тогда ты дрожишь от счастья.

— Простите…

Я поставила чашку обратно на стол.

— Илина. Если мне еще раз солгут в лицо в этом доме, я начну брать плату натурой. Например, чьим-нибудь спокойствием. Говори.

Она сглотнула. Глаза метнулись к двери.

— Внизу говорят… — выдохнула она. — Внизу и наверху. Все уже говорят.

— О чем?

— Что у вас снова приступ.

Что вы спустились в нижние службы не по своей воле.

Что вас туда… потянула болезнь.

Что вы открываете стены и разговариваете сами с собой.

Я медленно откинулась на спинку кресла.

Вот оно.

Не прямой удар по власти.

Пока нет.

Удар по вменяемости.

Очень тонко. Очень красиво. Очень в стиле женщины, которая понимает: если нельзя сразу выбить корону, надо сделать так, чтобы всякий, кто смотрит на королеву, видел не угрозу, а разлад.

— Кто пустил это первым? — спросила я.

— Не знаю, ваше величество.

Но на кухнях шепчут, что одна из лекарских помощниц слышала от кого-то из западного крыла… а в верхних коридорах уже говорят, будто вы в галереях видите то, чего нет.

Губы сами собой чуть дрогнули в холодной усмешке.

Конечно.

Не «королева вернула себе силу».

Не «королева открывает старые печати».

А «королева снова видит то, чего нет».

Как удобно.

Старое платье из того же шкафа: истощение, приступы, нестабильность, провалы памяти.

Теперь к нему просто пришили новый подол из шепотов.

— Хорошо, — сказала я.

Илина моргнула.

— Ваше величество?

— Я сказала: хорошо. Это значит, что ударили туда, где больнее, чем им хотелось бы. А значит, я действительно начала мешать.

Она явно не поняла, как можно так спокойно принять новость о собственной якобы растущей безумности. Но в этом и была разница между мной и той женщиной, которую они привыкли ломать: я не собиралась оправдываться до того, как меня официально обвинят.

Оправдания всегда пахнут слабостью.

Даже если человек невиновен.

— Кто сегодня приходит в мои покои? — спросила я.

— Лекарь… возможно, его помощница.

Леди Морвейн велела еще подготовить ужин.

И… — Она снова запнулась.

— И?

— Леди Эйлера передала через горничную редкий настой для ваших висков. Сказала, что он хорошо помогает при нервных болях после магического срыва.

Вот и второй ход.

Не только слух.

Еще и забота.

Беспроигрышная комбинация для красивой соперницы: сначала пустить шепот, что королева нестабильна, а потом великодушно прислать лекарство, как доброй женщине, страдающей от собственных припадков.

Я медленно подняла взгляд на Илину.

— Где этот настой?

— В малой гостиной, на столике. Я… я не трогала.

— И правильно.

Я встала и прошла в смежную комнату.

На серебряном подносе стоял изящный флакон темного стекла. Рядом — маленькая записка, сложенная слишком аккуратно, чтобы быть случайной.

Я развернула ее.

Иногда женщина женщине нужнее, чем гордый король своей правде.

Для облегчения боли.

Э.

Какая редкая дрянь.

Я поднесла флакон к свету. Жидкость внутри была густой, с темным янтарным отблеском. Пахло приятно — пряно, тепло, успокаивающе. Если бы я была наивнее или слабее, такой подарок мог бы показаться почти жестом мира.

Но именно поэтому он и был опасен.

— Илину сюда, — сказала я, не оборачиваясь.

Она уже стояла в дверях.

— Да, ваше величество?

— Позови Морвейн. И лекаря.

Не помощницу. Его самого.

— Сейчас.

Когда она исчезла, я поставила флакон обратно и не тронула записку.

Пусть лежит.

Пусть все увидят, если понадобится.

Я подошла к зеркалу.

Лицо снежной королевы в отражении было спокойным, почти слишком спокойным. Светлые глаза, бледная кожа, волосы, в которых холод красиво превращался в достоинство. И только я знала, сколько под этой неподвижностью уже скопилось злости.

— Умно, — сказала я отражению.

— Очень умно.

Зеркало молчало.

Но мне и не нужен был совет.

Схема была ясна:

сначала пустить слух о приступах и разговорах со стенами;

потом прислать настой от «нервной боли»;

потом, возможно, дождаться, что я сама этим воспользуюсь;

а дальше — либо ухудшение самочувствия, либо сонливость к ночи, либо просто удобный свидетель того, что королева принимает успокоительные с рук чужой женщины.

В любом случае удар точный.

Не по сердцу.

По репутации.

И, возможно, по телу.

Через некоторое время пришла Морвейн, а следом за ней — лекарь.

Я указала на флакон.

— Скажите мне честно, — сказала я сухо. — Это помощь, яд или что-то промежуточное в лучших традициях двора?

Лекарь взял флакон с таким выражением лица, будто уже заранее подозревал неприятное. Открыл. Осторожно понюхал. Капнул на ноготь. Потом попросил у Морвейн воду, смешал несколько капель в маленькой чаше и наблюдал, как меняется цвет.

Наконец поднял голову.

— Это не яд.

— Какая редкая удача.

— Но и не безобидный настой.

Здесь есть сонная смола, ледяная мята, сок белого макового корня и еще кое-что для ослабления магического напряжения.

В малой дозе он действительно снимает боль.

В большей — делает человека вялым, рассеянным, медленным.

После сильной нагрузки может вызвать глубокий сон.

Я смотрела на флакон и ощущала почти уважение.

Не убить.

Не ранить в лоб.

Усыпить королеву ровно в ту ночь, когда она собирается идти в тайник.

Гениально.

И если бы мне стало дурно потом, это бы легко списали на обычную слабость и уже гуляющие по дворцу слухи.

— Сколько нужно выпить, чтобы просто «облегчить боль»? — спросила я.

— Одну-две капли в воду.

Но в таком виде, как прислали вам, без точных указаний, это уже скорее ловушка, чем забота.

Морвейн стояла у окна, и даже на ее непроницаемом лице сейчас проступило что-то вроде ледяной досады.

— Значит, бьют по ночи, — сказала она.

— И по образу, — добавила я.

— Да, — коротко ответила она.

Лекарь осторожно поставил флакон обратно.

— Советую уничтожить.

— Нет, — сказала я.

Оба посмотрели на меня.

— Ваше величество?

— Не уничтожить. Сохранить.

И вот что мы сделаем.

Я села за стол, жестом пригласив остальных ближе. Когда игра становится интересной, лучше, чтобы полезные люди стояли рядом, а не догоняли потом смысл.

— Первое, — сказала я. — По дворцу должно разойтись, что я поблагодарила леди Эйлеру за заботу и действительно воспользовалась настоем. Совсем немного. Так, чтобы это выглядело правдоподобно.

Морвейн кивнула первой.

Сразу.

Поняла.

— Второе. Ужин сегодня я не трогаю, пока его не проверят. Все напитки тоже.

Третье. Если кто-то из западного крыла начнет интересоваться, легла ли я раньше обычного, ответ будет — да.

Если спросят, крепко ли я сплю, — да.

Если будут слишком настойчивы, пусть думают, что я почти не встаю из-за головной боли.

Лекарь чуть приподнял брови.

— Вы хотите, чтобы они были уверены в вашем бессилии?

— На несколько часов.

Ночью мне полезнее быть слабой в чужих глазах.

Морвейн тихо произнесла:

— А если они решат проверить лично?

— Тогда, — сказала я, — их ждет неприятное разочарование.

Мне уже начинала нравиться эта конструкция.

Пусть думают, что удар сработал.

Пусть расслабятся.

Пусть даже попробуют проследить.

Иногда лучший способ поймать руку — сделать вид, что не чувствуешь, как она тянется к горлу.

— Настой можно заменить? — спросила я у лекаря.

— На похожий по запаху и виду — да.

— Сделайте.

И оставьте во флаконе столько, чтобы при желании можно было показать «использование».

— Понял.

Когда он ушел, унося флакон для подмены, Морвейн задержалась.

— Вы уверены, что хотите играть именно так? — спросила она.

— Да.

— Это риск.

— Все, что у меня сейчас есть, — риск.

— Я не об этом. — Она посмотрела очень прямо. — Если король узнает, что вы сознательно позволили слуху о своей слабости жить несколько часов, ему это не понравится.

Я усмехнулась.

— Надо же. Я уже начинаю скучать по вещам, которые ему нравятся.

Но Морвейн не отвела взгляда.

— Я серьезно.

— И я. — Я оперлась ладонями о стол. — Слушай внимательно. До сегодняшнего утра по дворцу жили слухи, что я нестабильна. После прачечной они ослабели. Эйлера попыталась вернуть их обратно, но уже с новой целью — чтобы я выпала из ночной игры.

Если я сейчас начну яростно опровергать сплетни, я только подтвержу, что они попали.

Если же я позволю им прожить до ночи, а потом выйду из этой «слабости» именно тогда, когда меня никто не ждет, — это будет удар сильнее.

И по ней.

И по тем, кто за ней стоит.

Морвейн молчала недолго.

Потом кивнула.

— Хорошо.

Она уже направилась к двери, когда я остановила ее:

— И еще одно.

— Да?

— Кто в западном крыле имеет доступ к лекарским комнатам и помощникам?

— Ранвик имел.

И одна из горничных Эйлеры — Силья. Она раньше служила в верхних покоях при старом лекарском крыле.

— Значит, проверим и ее.

Когда Морвейн ушла, я наконец осталась одна.

Ненадолго.

Но этого хватило, чтобы подойти к столу и разложить перед собой все, что уже имело вес:

записку Эйлеры,

портрет,

черный ключ,

пустой лист для новых заметок.

Иногда человеку нужно увидеть собственную войну предметно. Не как бурю чувств, а как ряд точек, которые уже можно соединять.

Эйлера знала о настое.

Эйлера знала, что у меня болят виски.

Эйлера знала, что в коридорах уже пошли слухи о моих приступах.

Эйлера боялась, что я нашла нечто раньше нее.

Значит, она не просто ревнует.

Она спешит.

А спешит тот, кто чувствует: что-то уходит из рук.

Я взяла записку двумя пальцами и снова перечитала.

Иногда женщина женщине нужнее, чем гордый король своей правде.

Красиво.

Даже почти трогательно.

Если бы не запах ловушки.

— Ошиблась, — произнесла я тихо. — Женщина женщине действительно может быть нужнее.

Но не ты мне.

В зеркале за моей спиной тонко звякнул лед.

Я обернулась.

На стекле проступало новое слово.

Не фраза.

Только одно.

Сердце.

Я замерла.

Проверь кровь.

Теперь — сердце.

Кровь и сердце.

Печать снежной крови.

Печать на сердечном контуре.

Слова из лекарских записей.

Слова из памяти.

Слова зеркала.

Все тянулось в одну точку.

И вдруг я поняла, что до ночи мне нужен еще один ответ.

Не от Эйлеры.

Не от Морвейн.

Даже не от дракона.

От себя.

Точнее — от собственного тела.

От того, что во мне осталось от той женщины, чье сердце однажды запечатали так, что она перестала быть собой.

Я подошла к шкатулке, достала маленький серебряный нож для бумаг — другой, не тот, что был в западном крыле, — и села у камина.

Очень осторожно провела лезвием по подушечке пальца.

Капля крови выступила сразу — яркая, густая, почти слишком темная для такой бледной руки.

Ничего.

Потом я поднесла палец ближе к короне.

И кровь вспыхнула.

Не огнем. Льдом.

На секунду капля стала почти прозрачной, как кристалл, а потом из нее в воздухе вытянулась тончайшая белая нить и дрогнула в направлении груди — прямо к сердцу.

У меня перехватило дыхание.

Я прижала ладонь к ребрам.

Там, глубоко под грудиной, откликнулось чем-то болезненным. Не приступом. Не острой болью. Словно внутри стоял замок, который почувствовал родной ключ где-то совсем рядом и теперь дрожал в ожидании.

Вот оно.

Печать действительно жила не в короне как таковой.

Корона только держала.

А настоящий узел сидел глубже.

В сердце.

В крови.

Внутри самой линии рода.

Я быстро стерла кровь, спрятала нож и сидела неподвижно еще несколько секунд, пока дыхание выравнивалось.

Очень хорошо.

Очень страшно.

И очень полезно.

Теперь я знала хотя бы одно: если в ночном тайнике будут документы или ритуальные записи, искать нужно не просто сведения о дочери или заговоре.

Искать нужно все, что связано с сердечной печатью.

Потому что если я не пойму, как она работает, любой мой новый шаг могут снова использовать против меня — через тело, через слабость, через магию.

В дверь постучали.

Вернулся лекарь с подмененным флаконом.

Я проверила запах, цвет, вязкость — почти не отличить.

Прекрасно.

К вечеру по дворцу уже наверняка знали, что я «приняла заботу» Эйлеры.

Пусть.

Чем мягче они постелят мне видимую слабость, тем больнее будет, когда ночью я встану.

Когда стемнело окончательно, ужин подали в покои.

Я почти не ела, но позволила слугам увидеть, как устаю, как тру виски, как отпускаю Илину раньше, чем обычно.

Потом сама легла на постель поверх покрывала, не раздеваясь до конца, и дождалась, пока за дверью стихнут лишние шаги.

Через некоторое время раздался тихий условный стук.

Три раза.

Пауза.

Один раз.

Морвейн.

Я встала сразу.

Слабой больше можно было не быть.

Открыла.

На пороге стояли Морвейн и Торвальд. Оба в темной одежде, без лишних украшений, с лицами людей, которые уже давно приняли: этой ночью они идут не в кладовую, а в самый центр старого льда.

— Все готово, — сказала Морвейн.

— За мной не следили?

— Следили, — отозвался Торвальд. — Но теперь уверены, что вы спите.

Одна горничная из западного крыла дважды проходила мимо.

Потом ушла вверх.

Хорошо.

Значит, наживка проглочена.

Я взяла плащ, спрятала за пояс маленький нож и черный ключ, задержала взгляд на зеркале.

На нем уже не было слов.

Только тонкий иней по краям, будто кто-то молча ждал.

— Идем, — сказала я.

Мы вышли в коридор.

Ночной дворец был другим — почти честным. Без дневной болтовни, без лишних глаз, без красивых поз и дежурных поклонов. Только снег за окнами, холод в галереях и шаги тех, кто знает, зачем идет.

У бельевого коридора нас должен был ждать он.

Я шла молча и чувствовала, как с каждым шагом внутри собирается что-то острое, ясное и живое.

Эйлера ударила.

Точно.

Почти красиво.

Но не добила.

А теперь пусть посмотрит, как выглядит женщина, которую пытаются усыпить, когда она вместо этого выходит в ночь за собственной правдой.

Когда мы свернули к нужной арке, в темноте уже стояла мужская фигура.

Он не опоздал.

Как и обещал.

И, что было еще интереснее, пришел один.